Или бытие, основанное на любви



страница1/19
Дата18.05.2019
Размер3.48 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Юрий ПОМИНОВ

ЧТО ПРОЙДЁТ, ТО БУДЕТ МИЛО

г. Павлодар

2014 г.


ПАРАДОКСЫ И КОНТРАСТЫ ЮРИЯ ПОМИНОВА,

ИЛИ БЫТИЕ, ОСНОВАННОЕ НА ЛЮБВИ


Время берёт нас не тогда,

когда ему нас жалко,

а тогда, когда мы ему нужны.

В.Шкловский

Новая книга Ю.Поминова опять оказалась непохожей на его прежние сборники, собрав под одной обложкой совершенно разные, а то и контрастные характеры и судьбы. И в то же время в основе своей, в главном – отношении к людям, природе и самой жизни – совершенно родственна своим более старшим собратьям.

В известной степени она очень близка его первой «толстой» книге, названной по-шукшински просто – «Живу», и в то же время посвящённой самому главному в «составе» человека, его соли – характеру.

Прошли годы и годы, изменился горизонт обзора (теперь перед ним весь мир, который из павлодарско-казахстанского ядра-основы вырос до другого ядра – Земного шара).

Неизменным осталось главное в русской литературе, её этическая суть – беспредельная и бескорыстная любовь к человеку. (Не верьте, ради Бога, в критический реализм).

Хотя лихие годы прошлись по характеру и самого писателя – позиция стала строже, в чём-то даже жёстче, но, повторю, удивительно цельная, по-крестьянски устойчивая натура сохранилась. Хотя, разумеется, всё не так просто и, тем более, благостно, но природный художественный вкус не позволяет нарушить раз и навсегда обозначенные границы в трактовке добра и зла. В этом отборе, в понимании того, что нельзя всё, что есть в жизни, переносить в литературу, в этом, часто подспудном, не всегда осознанном отборе и заключается одна из основный граней таланта истинного, если хотите, Богом данного.

Книга состоит из самостоятельных очерков и рассказов, связанных в одно целое образом автора, его отношением к героям, да и к самой жизни. Он сотворил этот мир, состоящий из семи равноценных частей. Символическая, надо сказать, цифра, если вспомнить, за сколько дней создал наш мир Творец.

Очерк, посвящённый отцу, имеет для меня особое значение, хотя бы потому, что это и мой отец, и я тоже писал о нём несколькими годами раньше. Я написал о своём, мягко говоря, противоречивом отношении к нашему отцу-фронтовику, но нигде не напечатал, более того, и не собирался, но самым близким моим людям прочитать дал.

Брат же опять нашёл ход, в данной ситуации, может быть, единственно возможный. Это очерк – документ, с короткими комментариями. И даже здесь, оказавшись обладателем уникальных документов, он не превращается в бесстрастного хроникёра (как, между прочим, и в своих многолетних «Хрониках»). Ю.Поминов – лирический писатель. А лирика, как известно, труднейший из всех видов литературного творчества. Лирическая проза – двойной тяжести труд. Не ищет автор лёгких путей, этого не отнять. Если хотите, он мне по-своему открыл моего отца, так что не надо думать, что кто-то может стать обладателем единственно правильной точки зрения. Всей правды не знает никто, даже о самых близких нам людях, даже о себе. Как писал М.Пришвин: «Ругайтесь, даже деритесь, только не делайте выводов».

В очерке об отце меня поразили две составляющие: во-первых, насколько чётко работала, так сказать, бюрократическая машина. От представления к награде командиром батальона проходили буквально дни. Война не была основанием для волокиты, так всем нам знакомой, когда документ может лежать под носом у маленького-маленького начальника до тех пор, пока он его каким-то неведомым образом всё-таки не потеряет. Да, богатыри – не мы. И второе, самое главное – ведь нашим отцам было по 20 лет, а они решали судьбу Европы. Невероятно. А потом они не любили вспоминать войну. Как тяжёлую-тяжёлую работу.

Контрастом войне стал, я бы сказал, апофеоз любви, романтическая сага, песнь любви в совершенно неожиданном для меня очерке, творчески близком «Тёмным аллеям» Ивана Бунина. Там тоже был контраст – «Аллеи» создавались в холодном, голодном Париже, на склоне жизни, во время войны.

Наш юный отец ночами прокладывал разведчикам тропы в минных полях, а пожилой Бунин в это время «предавался любви». Вот они контрасты и парадоксы. И после этого мы смеем предположить, что человечество живёт нормальной жизнью?!

Сага любви Ю.Поминова чувственна и целомудренна, соткана как паутина, из тончайших нюансов, в которую, тем не менее, попадаешь без всякой надежды вырваться.

Откровенность и чистота необъяснимым образом сопрягаются, в итоге рождается … литература.

Что делает литературу одним из величайших, если не величайшим, достижений цивилизации? Слова? Не только. Вернее, не столько. Слово – это материал,как краски, мрамор, звук.

Литературу рождает душа, вложенная в слово, как высшее проявление красоты, способной спасти мир, по мысли Достоевского; как «огонь, мерцающий в сосуде», по точнейшему выражению уже творца 20 века – Николая Заболоцкого.

На такой высокий лад, как, может быть, ни покажется странным, на первый взгляд, меня настроили «ностальгические заметки», по определению самого автора Ю.Поминова, с ироническим названием «Если нет искры в мозгу…».

Ирония призвана несколько затушевать глубочайший лиризм воспоминаний о годах учёбы в КазГУ середины 70-х годов 20 века.

Где тоталитаризм, зародыш будущего застоя, пустые прилавки, торжество дефицита, холодная война?

Только любовь к братски любимым однокурсникам и опять же лёгкая ирония и к себе, и к ним, и ко всему белому свету. Мне это понятно – молодость счастлива всегда, по определению.

Мне, и не раз, приходилось писать об уникальном не художественном качестве, а душевном великодушии этого писателя, у которого практически нет отрицательных персонажей. Вернее, они есть, но нет не то, чтобы злости по отношению ним (в данном случае портившим немало крови самому автору, а не только его героям), но и вообще каких-то уничижительных оценочных характеристик.

Я вообще склонен считать это качество творческой индивидуальности Ю.Поминова – добро – квинтэссенцией его художественного мира.

Записки об этом. О чём?

Это уникальная красавица Алма-Ата в снежно-изумрудном обрамлении неповторимых вершин Заилийского Алатау. В сердце Алма-Аты – университет, как отдельный, автономный мир, населённый яркими, талантливыми в жизни, творчестве – во всех проявлениях родными людьми – однокурсниками и преподавателями факультета журналистики.

Прошло 40 лет. А память сохранила имена и даты, мельчайшие детали тех или иных событий, нюансов, характеров.

Я сам закончил филфак КазГУ шестью годами позже, поэтому нас учили во многом одни и те же преподаватели, поэтому я совершенно ответственно заявляю, что портретная галерея наших учителей, на мой взгляд, уникальна по глубине и кристальной чистоте нравственного чувства.

Я даже испытал некоторую ревность. А смог бы я с такой же силой признаться в любви тем, кто не просто учил нас – лепил из нас людей?!

Но всё-таки наиболее сильные строки посвящены друзьям. Это и понятно, когда живёшь, общаясь, находясь рядом, практически 24 часа в сутки.

Но нельзя не сказать и о другом. Этому романтическому напору юношеской памяти сердца не противостоит, сопутствует зачастую печальный взгляд зрелого человека, пожившего, постигшего истинную цену всему и вся, а самое главное – знающего будущее, то, что будет через 40 лет.

Удивительное чувство возникает при чтении рукописи – мир двоится, опять контраст, вчерашние гении, подающие небывалые надежды в молодости, оказываются торговцами на базаре или, пуще того, обитателями «мест не столь отдалённых».

Автор не отводит взгляда и от этой стороны нашей пёстрой, противоречивой, очень часто безалаберной жизни, ничего не боится.

Но и опять парадокс. Это не критика и уж тем более – не отторжение.

Это высокая печаль о том, сколько светлых умов, сердец, душ не были реализованы.

Но, разумеется, нет ни отчаяния, ни разочарования. Всё многократно перекрывается безмерной верой в человека.

Вообще, меня всегда поражало, как из нашей «безликой, беспросветной, бесправной» молодости, как утверждают нынешние креативные, продвинутые историки, политологи, социологи и прочие «ологи», вышло столько личностей, не только сохранивших державность родной земли, но сберегших «душу живу».

Поистине, «жизнь больше войны», и автор это знает и чувствует так же хорошо, как и автор этих слов – гениальный и трагический Александр Твардовский.

Я знаю, как минимум, половину ближайших друзей автора, которым посвящены персональные главки. Но и опять – именно Ю.Поминов, мой старший брат, по совместительству, открыл мне их истинную суть.

У Василия Михайловича Дмитровского – в братовом тексте – Васьки, я жил во время поступления в университет и тоже могу немало поведать о его феерическом характере.

Сын уважаемых, талантливых и просто замечательных людей, тем не менее, не пошёл по пути столичной «золотой молодёжи», на который был обречён с рождения. Его демократизм, думаю, превосходит, наше с братом вместе взятое крестьянское отсутствие снобизма.

Лучший друг брата – Анатолий Егоров, характер, подобный гончаровскому Штольцу – в смысле самоорганизации, внутренней дисциплины, последовательности в достижении цели – полная противоположность В.Дмитровскому. Но они, как два крыла, не просто необходимы Юрию Поминову – он не мыслит своей жизни без них.

А чего стоит гусар Владимир Леев? А Паша Бабенко, сотканный из невинности и раздолбайства – сам себе антипод, Касым, и его специфические достоинства?! Читатель, вне всякого сомнения, получит истинное наслаждение от знакомства с этими, без малейшего преувеличения, шукшинскими характерами, вылепленными с такой же любовью и художественной силой.

Не менее состоятельны и художественно убедительны, но, я бы сказал, менее развёрнуты, блиц-характеристики других ближайших автору людей. В сущности, это тоже дорогие сердцу Ю.Поминова «блёстки» – только характеров и судеб, как опять же у нашего земляка Василия Макаровича Шукшина.

Хочу завершить речь об этом очерке словом о замечательной, поистине тургеневской девушке – Наташе Баталовой. Я её видел только однажды, но очень хорошо помню.

Журналистов принято считать достаточно лёгкими людьми. Она, оказавшись один на один с тяжелейшей болезнью любимого сына, пожертвовала любимой профессией, личной жизнью, молодостью, по существу, всем, что входит в «обойму счастья», вопреки прогнозам медиков, совершила невозможное. Вот что значит материнская любовь.

А любовь к людям, вошедшим навсегда в его судьбу, позволила Юрию Поминову, по существу, воскресить прошлое, молодость, радость Бытия, основанную на любви.

Два следующих очерка, об удачливых людях и даже баловнях судьбы – замечательный контраст вышесказанному. Состоявшиеся, успешные мужчины, каждый своим, но одинаково непростым путём, а во втором случае («Ужин с миллионером») и талантом достигли финансового благополучия. И под грузом собственного успеха эти, не убоявшиеся трудностей люди, «поплыли». Пьянство, самодовольство, праздник напоказ – русская купеческая традиция. Совершенно не сужу, потому что не знаю, сколько добра принёс этот человек. Но отсутствие стержня, который был у наших детей-отцов, с четырьмя классами образования, покоривших Европу, ломает нас как спички.

В истории с миллионером замечателен опять же характер. Намечены чёткие, более того, контрастные черты нового типа человека, героя нашего времени. Совершенно очевидно, что литература ещё вернётся к нему.

Что это – искушение или крушение человека? Пока не поймём, что там, за дорогими аксессуарами, от часов до машин и особняков – ничего не поймём. Самое грустное, что по закону контраста, если есть такое «витринное» богатство, то обязательно должна быть и «зияющая» бедность, как правило, тоже напоказ. А вот между ними все мы и располагаемся. И где это место, как его назвать? Боюсь, что печатного слова для более-менее внятного определения и не подберёшь.

Но вот великая сила искусства. Очерк «Как наше слово отзовётся» рассказывает об одном международном журналистском форуме на гостеприимном «береге турецком». Опять бесконечные контрасты, неизбежное «Как у нас? Как у них?».

И опять характеры. Облечённый властью, положением, богатством человек приглашает на ужин героя очерка. Доброжелательность, внимание (зачем ему журналист из далёкой страны: у него и так всё есть, и даже больше), такт. Не буду упражняться в красноречии, у меня опять возникла аналогия с нашим родным миллионером. Они же турки, куда им до нас! Сами понимаете, юродствую, разумеется, сравнение не в нашу пользу.

Завершить разговор хотелось бы очерком «Москва, как много в этом звуке…», время действия в котором на этот раз равно практически жизненному пути автора, пройденному до сегодняшнего дня. Главный герой – Москва, тоже контрастная, и обижавшая, и привечавшая.

Алма-Ата в упоминавшемся очерке – своя, родная, домашняя. Москва автором обживается постепенно, годами. Многие эпизоды мне хорошо знакомы, многие детали, как и в случае с Алма-Атой, очень близки.

Совершенно оригинально, что знакомство с Москвой начинается практически с сопоставления с родным совхозом и всем, что связано с так называемой малой родиной. Убеждён – приём не умышленный, но как литературно он убедителен. Это уже как выход в открытый космос.

Что в итоге? Большой, безмерный мир многократно доказал, что самое родное, красивое, любимое место на земле – земля полуразрушенного, полузадушенного совхоза (разумеется, совхоза как административной единицы давно нет, просто я не нашёл, да и не хотел искать другого слова).

А контрасты и парадоксы мы переживём. Как без них?! Такая литература с потрясающей силой доказывает, что, как говорил незабвенный герой Василия Белова Иван Африканович Дрынов: «Родиться было всё-таки лучше, чем не родиться».

Пётр ПОМИНОВ,

кандидат филологических наук.

ЕСЛИ НЕТ ИСКРЫ В МОЗГУ…

Ностальгические заметки

Плохой был день… Опять ошибки в газете… И номер выпустили никудышний… «Кто я такой и что я тут делаю?» – в десятый, а может, уже в сотый раз в раздражении подумал я, с тоской оглядывая заваленный бумагами редакторский стол… Работать не было ни малейшего желания…

Секретарша принесла почту… Из кипы газет вывалился конверт нестандартного размера из плотной бумаги, на котором замысловатыми восточными вензелями было начертано «Приглашение».

«Имеем честь пригласить Вас, одного из наиболее успешных выпускников университета, на наш юбилей… Торжественное собрание состоится в театре оперы и балета… Торжественный приём – в ресторане «Тамерлан»…

«Какой там юбилей, когда у нас тут всё валится!». Я отложил пригласительный… Взялся было за газеты… И снова потянулся за приглашением… «А что, может, и вправду поехать? Это же сколько лет прошло? Неужели сорок? Ну да, с поступления почти сорок, и почти 35 – после окончания. Целая жизнь… И что я там теперь хочу увидеть?».

НА КИРОВА, 136

В ту пору – начала семидесятых годов теперь уже прошлого века – КазГУ – Казахский государственный университет имени С.М. Кирова – был единственным в республике. А факультеты журналистики (именно на нём я хотел учиться) во всём СССР можно было пересчитать по пальцам одной руки. Москва, Ленинград, Свердловск, Казань, кажется, ещё Киев… Не шибко разбежишься. «Куда ты лезешь?» - говорили мне знающие люди – там же всё заранее расписано или такие деньжищи заплатить надо…». Хотя я и без них знал, что шансы мои невелики: ну и что, что я закончил школу с одной четвёркой? Где она была, эта школа? В тьмутаракани – сто километров от районного и почти двести – от областного центра… Ну и что, что проработал два года в районной газете? В КазГУ и без меня пруд пруди желающих… Словом, и запугивать меня не надо было – я сам боялся… И потому ещё готовился – перечитывал школьные учебники, налегая на историю и литературу… Загодя отправил документы…

И вот – лечу, впервые в жизни, на четырёхмоторном турбовинтовом ИЛ-18. Где-то я читал, что это самый надёжный самолёт, который может лететь, если у него откажут один и даже два двигателя… Лёту оказалось всего ничего – меньше двух часов…

Крохотный, старый ещё, аэропорт, душная летняя ночь… Первая поездка по ночной Алма-Ате – на курсирующем круглые сутки экспрессе-«пазике» номер 92… Надо же было как-то скоротать ночь…

* * *

Утро – свежее, яркое… Центр Алма-Аты, пересечение проспекта Коммунистический и улицы Кирова, на которой чуть-чуть в глубине «прячется» главный корпус университета… Неумолчное журчание воды в арыках вдоль проспекта, томное воркование горлинок… Всё – новое, непривычное… И уже – нравится…



И в приёмной комиссии меня, оказывается, ждут… Длинноногая девица с преувеличенным энтузиазмом восклицает: «А вот и Юрий Дмитриевич пожаловал! Ждём-ждём…». Это третьекурсница, которую припрягли для работы в приёмной комиссии. Работает она бесплатно, зато не поедет осенью на сельхозработы. Впрочем, это я узнаю лишь потом, а сейчас мне льстит её отчасти показное внимание…

С моими документами всё в порядке, а вот места в общежитии на время экзаменов нет. Советуют снять комнату. Я – в полной растерянности… Но, к счастью, я не один такой: сдают документы ещё два парня, с которыми мы тут же знакомимся, - Сашка Водолазов из Усть-Каменогорска и Вовка Каныгин из Балхаша. Пока раздумываем – уже втроём – что нам делать, знакомимся с абитуриенткой Надей. Она алмаатинка и к тому же живет в своём доме. Набиваемся в квартиранты…

– Я не могу сама… – ей и отказывать неудобно (после пятиминутного знакомства, уже без пяти минут однокурсники!), и боязно пускать в дом троих чужих парней. – Мне надо с дедушкой посоветоваться. Да и негде у меня…

Мы её быстро додавливаем, едем вместе к дедушке. Потом в её дом по Красногвардейскому тракту – в доме действительно тесновато. И быстро находим решение: жить нам можно на веранде. А что нет постелей – не беда: можно взять напрокат спальные мешки и надувные матрасы. Мы их берём – по Надиному паспорту, поскольку ни у кого из нас нет алма-атинской прописки, а она нам доверяет (говорил же – мы ведь без пяти минут однокурсники).

Так мы живём примерно неделю. По утрам нас будят лучи солнца, бьющие в широкие окна веранды. Перед ней – крошечный огород с цветущей картошкой – совсем как у нас дома. Правда, веранда к обеду раскаляется так, что трудно становится дышать… Но зато у нас есть крыша над головой, причём бесплатная, да ещё Надя поит нас по утрам и вечерам чаем…

По вечерам, когда мы уже одуреваем от зубрёжки, Вовка рассказывает нам истории из своей богатой событиями жизни: о работе на Северах (именно так он произносит это слово, ударяя на а), о своих амурных похождениях… Ещё он пытается подбивать клинья к Наде, но без особого успеха.

Вовка отсеивается сразу же, срезавшись на первом экзамене – по сочинению… Мы с Сашкой Водолазовым перебираемся в общагу, откуда выехали провалившие первые экзамены бедолаги… Как давно всё это было!

Теперь же, прилетая или приезжая в Алматы (как плохо, невкусно, зажато звучит это слово по сравнению с тогдашней просторно-распевной – Алма-Ата), я всегда еду в город по бывшему Красногвардейскому тракту, мимо бывшей остановки «Автобаза», тропинка от которой вела через железнодорожные пути к Надиному дому. И всегда вспоминаю Надю – Надю Пяткову, с которой мы вместе учились и многие годы дружили, и которой теперь уже нет с нами. Каким бесхитростным, искренним и светлым она была человеком! Какая чистая у неё была душа! Вечная тебе память, Надюша!

* * *

О, наши университетские общаги (а мне довелось квартировать в трёх из них)! О, этот удивительный, неповторимый не быт даже, а целый мир!..



Впервые я окунулся в него в абитуриентах. Нас с Сашкой Водолазовым подселили к Сашке Швецу. Мы были «стажники» (Сашка отслужил в армии, я два года проработал в районной газете), а Сашка Швец – школьник. Нам двоим полагались какие-то привилегии при поступлении, а ему нет. И ещё Сашка ужасно комплексовал по поводу своей национальности. Ко мне он почему-то проникся симпатией и сразу сказал:

– Ты не захочешь даже со мной разговаривать, когда узнаешь, кто я!

– А кто ты?

Вместо ответа Сашка сунул мне свой паспорт, разорванный едва ли не пополам. Я посмотрел и ничего особенного в нём не обнаружил.

– Ну и что? Паспорт как паспорт, только порванный…

– Ты на национальность посмотри! – с каким-то вызовом наседал Сашка.

Я посмотрел – еврей – и снова спросил:

– Ну и что?

– Да как ты не понимаешь, что с таким клеймом жить нельзя! – возразил Сашка, хотя пыла у него как будто поубавилось.

– Да будь ты хоть негром преклонных годов, – отвечал я ему, переводя разговор в шутку. – Только этот разговор со мной больше не заводи – я ведь и матом могу…

Потом он читал мне свои стихи – юношеские, наивные, но, по-моему, далеко не бесталанные:

Ну какая разница – начинают краситься,

Начинают краситься девочки у нас…

И в нескромном платьице – ну какая разница!

Входит одноклассница в наш девятый в класс…

Недолго мы пожили втроём. Через несколько дней к нам подселили некоего «старца». Было ему около тридцати или чуть-чуть за тридцать, представился он нам Виктором Петровичем – научным сотрудником из Новосибирского Академгородка. Говорил, что устраивается на работу в КазГУ. Подпитывал нас житейской мудростью и, как теперь выражаются молодые, уж очень сильно «понтовался». Мы его сразу невзлюбили, за глаза окрестили доцентом (недавно вышел на экраны знаменитый фильм «Джентльмены удачи») и однажды ночью, после того, как накануне пропал последний червонец у Сашки Швеца, и вовсе выставили из комнаты. Он ушёл вместе со своим чемоданчиком через окно, чтобы не привлекать внимания. Похоже, в истории с пропажей червонца рыльце у него и впрямь было в пушку…

Сашка Швец познакомил меня с двумя разбитными абитуриентками: Людкой Яшной и Любкой Власовой. Про первую сказал: «У неё глаза – я таких ещё не видел! Да ты сам это поймешь – я рядом с ней сяду». Людка и вправду была уж очень хороша собой – с тех самых пор кто только на неё не западал (об этом я ещё, может быть, и расскажу). Любка была под стать ей – огненно-рыжая, смешливая, дерзкая… К тому же обе они курили, что для меня, деревенского парня, было верхом раскованности. Курили, когда были деньги, входившие тогда в моду длинные дорогие ароматизированные сигареты «Нефертити», пуская дым колечками и вензелями. А Людка ещё с особым шиком направляла дым изо рта в нос, но не втягивала затем, а просто обозначала это изящное движение… Всякий раз это был своего рода маленький спектакль.

Меж собой Людка с Любкой в это время могли изъясняться, эпатируя «абитуру», в таких, к примеру, выражениях:

– Хочешь «Стюардессу»?

– Да нет, у меня «Опал».

Для непонятливых – это были названия болгарских сигарет.

…Из общаги мы пару раз устраивали ночные набеги на сады алмаатинцев, которым не посчастливилось жить в собственных домах неподалёку. Однажды нас застукал хозяин, и мы, парни, бросились наутёк, забыв от страха сумку с уже набранными яблоками. Но на высоте оказались наши подельницы – абитуриентки Валя Захарченко и Таня Конобейцева, тащившие её то вместе, то попеременке в отдельности, пока мы, отбежав на безопасное расстояние, и только потом, устыдившись, не взяли у них эту сумку.

Кому-то из нас повезло в тот год больше, кому-то меньше. Мы – Сашка Водолазов, Людка Яшная, Любка Власова и я – стали студентами. Валя Захарченко поступит на следующий год, Таня Конобейцева будет учиться на заочном, Сашка Швец по моей наводке сменит меня в нашей железинской «районке»… Где они теперь? Кто где: Сашка Водолазов живёт то в Семипалатинске, то в Москве, то в Турции, всякий раз обещая при встрече в подпитии, что в следующий раз мы увидимся на его яхте в Анталье… Людка Яшная – в Астане, по-прежнему в журналистике, тянет на себе большой груз семейных забот… Любка Власова обосновалась в Бишкеке, Валя Захарченко – владелица полиграфической фирмы в Костанае, а Таня Конобейцева (теперь Гольм) – в Германии, мы с ней иногда общаемся по «скайпу». Сашка Швец, уехавший меньше чем через год из нашей Железинки в Еврейскую автономную область, скорее всего, в Израиле. Но мы с тех самых абитуриентских пор так и не виделись. А как бы мне хотелось повидать его, почитать его новые стихи. Мне кажется, поэт из него должен был получиться настоящий.




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница