Или бытие, основанное на любви



страница10/19
Дата18.05.2019
Размер3.48 Mb.
ТипКнига
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19

– Быстрее забудет, что ли? – наседала подруга.

– Не лезь ты ко мне сейчас, – отмахнулась Любка, – закурить лучше дай.

– Ты же вроде бросила? – удивилась подруга.

– Бросила-не бросила – тебе какое дело? – уже раздражаясь, ответила Любка. – Сигарету дай.

Умело размяла протянутую сигарету, жадно затянулась и с усмешкой жёстко закончила неприятный для обеих разговор:

– Забудет, говоришь? Ну, это вряд ли… Он меня всю жизнь помнить будет!

И это была правда: Васька отслужил, закончил институт, завёл семью, детей… С женой жил душа в душу, ни разу не изменив ей… Но иногда вдруг накатывало – вспоминалось: совхоз, столярка с её запахами, продавленный шишковатый диван и горячий смешливый шёпот:

– Хочешь, я тебе мальчика рожу?

ОЧЕНЬ ЖАЛЬ

Сначала пришла открытка, в которой она писала, что едет в свой первый отпуск и хотела бы по пути заглянуть к нему... «Если ты, конечно, не возражаешь...», – было приписано в конце её аккуратным округлым почерком отличницы.

Год назад они окончили университет, он теперь преподавал историю и обществоведение в техникуме, а она ту же историю в средней школе. Он жил в промышленном городе областного подчинения, где был даже аэропорт, а она в райцентре, в соседней области.

Открытка выбила его из колеи... Он пытался звонить ей, но безуспешно, и места себе не находил... Что-то в его душе хоть и отболело, но ещё не ушло. Он верил и не верил в то, что она приедет, и побаивался её приезда: у него жена и дочь, она, по слухам, собиралась замуж... «Зачем едет, что я ей скажу, как мне себя вести, где её поселить?». Жильём своим он пока не обзавёлся, поэтому квартировал по-холостяцки в студенческой общаге своего техникума, а жена с грудной дочерью жили у её родителей в деревне. Жену он любил и ценил – ради него она пошла на многие жертвы, оставив учёбу в институте и всю прежнюю ровную, беззаботную жизнь... Из-за неё он тоже переживал: сказать ей или не сказать, предупредить заранее или потом сообщить? А что сказать, что сообщить, жена ведь не знает, что у него было до неё...

«А что было-то? - усмехнулся он своим мыслям. -– Ну да – влюбился без памяти и та об этом знала и вертела им – как хотела. Держала при себе -– как на верёвочке... Ну, целовались, хмельные, на общежитском балконе после её дня рождения и шептала она ему бессвязно, что он самый лучший, что таких больше не бывает... Но никаких признаний в любви с её стороны не было... Может быть, она ждала его признаний... А сама, между прочим, крутила то с бородатым филфаковским поэтом, то с разбитным старшекурсником-ловеласом едва ли не на глазах у всех, хорошо зная, как он при этом страдает... Когда он женился, она однажды сказала соседкам по общежитию: «Да если бы я захотела, он бы и теперь на коленях ко мне приполз!».

Неожиданно пришла провожать его на вокзал, когда они, закончив институт и уже получив направление на работу, разъезжались... Ничего не было сказано в тот вечер, кроме обычных дежурных слов. Он стоял в тамбуре, а она внизу на перроне, с глазами полными слёз, и столько всего читалось в её прощальном взгляде – горечи и отчаяния, невысказанной любви и нежности... А, может, и не было ничего этого, может, это ему только казалось...

С тех пор они не виделись, обменявшись лишь новогодними открытками. И вот она едет... Вслед за открыткой пришла телеграмма: «Буду пятнадцатого, рейс 1513».

В практически пустой аэропорт он приехал минут за сорок до прибытия самолёта и сразу пошёл к справочной, где стояло несколько человек. Когда подошла его очередь, кто-то тронул его сзади за плечо. Он недовольно обернулся и увидел её:

– Вот прилетели раньше, одну посадку пропустили, – сказала она, – я уж думала – ты не приедешь...

Он, столько готовившийся к встрече с ней и никак не ожидавший именно такой встречи, растерянно молчал.

– Ты не рад мне, что ли? – она как будто была вполне довольна произведённым на него эффектом. – Здравствуй! – и поцеловала его в щёку.

– Куда повезёшь меня? – спросила она, когда они вышли на привокзальную площадь.

– Да есть тут одно место, – уклончиво ответил он, – на автобусе поедем или на такси?

– На автобусе, на автобусе, ты ведь человек семейный, деньги считать должен, – напомнила она о том, что их разделяет.

Меньше, чем через час, они уже входили в холостяцкую, слегка запущенную квартиру.

– Твоя? – удивлённо спросила она, и, чуть осмотревшись, сама засомневалась, – вообще-то непохоже, семейного уюта не наблюдается...

– Это моего сослуживца квартира, – сказал он, -– уехал в отпуск, а ключи оставил мне. Сам живу в общежитии, а семейство – у тёщи в деревне... Ну, давай обедать будем или, вернее, ужинать...

Он достал из холодильника заранее припасённые огурцы, помидоры, сыр и колбасу, сливочное масло, и они вдвоём, по-студенчески быстро, соорудили закуску.

– Ещё есть картошка, хочешь сварим? – спросил он.

– Молодая? – оживилась она. – Я молодую люблю, давай сварим...

Поставили на плиту картошку. Он вытащил из холодильника бутылку шампанского, сказал, что ещё коньяк есть...

– Я тебе тоже коньяк везла, – развела руками она, – но мои провожатые и его, гады, выпили. Подожди... Я сейчас. – Открыла свой чемодан и достала из него толстый том:

– Это «Наполеон» академика Тарле. Ты ведь когда-то очень интересовался Наполеоном...

– И теперь ещё, – пробормотал он, – растроганный и подарком, и памятью...

Они выпили шампанского, и она стала с аппетитом есть, а он с удовольствием смотрел, как она это делает.

– Ты извини, я такая голодная, с утра ничего не ела, – виновато сказала она, – видя, что он к еде почти не притронулся, – как там, кстати, наша картошка?

Потом пили чай с домашним клубничным вареньем, вспоминали институт, общежитское житьё-бытьё, однокурсников. Говорили о работе... Он своей был, скорее, доволен, не расстался с мыслью о диссертации; а она своей была недовольна, говорила, что школа, похоже, не для неё... О главном же – не было сказано ни слова...

Шампанское было выпито. За кухонным окном давно сгустились сумерки. Ночь была сухая, душная, он открыл окно. Она быстро вымыла посуду, помогла ему убрать со стола, и они пошли из кухни в комнату, где стоял раскладывающийся диван, телевизор и небольшой столик с единственным креслом возле него...

– Где я буду спать? – спросила она.

– Здесь, на диване...

– А ты?

– И я, – после некоторой паузы ответил он.



– Приставать ведь будешь, – скорее, утвердительно, чем вопросительно сказала она.

-– Буду... Наверное...

Она ничего не ответила – будто ещё ничего не решила и, попросив у него полотенце, ушла в ванную.

– О, у вас и горячая вода есть, – услышал он из-за двери её голос, – хорошо живёте!

Обратно вышла умытая, свежая, в одном лёгком халатике, сама взялась застилать уже разложенный диван чистыми простынями. Она делала это неторопливо и деловито – как будто готовить для них двоих постель было для неё вполне привычным делом.

Он, холодея, с бьющимся сердцем, следил за этими неспешными приготовлениями – растерянный, ни в чём не уверенный, ни к чему не готовый...

– Чего ты затих? – закончив, сказала она. – И не гляди на меня так... Отвернись... И свет выключи...

Он услышал, как что-то зашуршало, как скрипнул, отозвавшись на её тело, диван. И потом её голос:

– Иди ко мне...

Глаза его чуть-чуть привыкли к темноте, и ещё лился в окно сквозь прозрачные шторы бледный свет полной луны, наполняя комнату таинственным мерцанием. Он увидел её, укрывшуюся до подбородочка простынёй, только загорелые руки лежали поверх, и на негнущихся ногах пошёл к ней, сняв рубашку и брюки. Она подвинулась, освобождая ему место на краю, и он неуверенно лёг, не смея придвинуться к ней. Она это сделала сама, укрыв и его своей простынёй, и он сразу почувствовал её всю. Кожа у неё была сухая и горячая, а грудь, на которую она сама положила его руку, совсем маленькая для её тела – была прохладная. На ней оставались только шёлковые трусики с тугой резинкой. И когда он сделал неловкое движение, чтобы освободить её от них, она мягко, но решительно отвела его руку.

– Нет-нет, нельзя нам с тобой, – прошептала она, словно отвечая на его немой вопрос, -– не хочу грязи между нами... Просто обними меня...

У них ничего не было той ночью... Он так любил её (любил, любил!), что не смог пойти дальше того, о чём она попросила. И после очень жалел об этом – о том, что не пошёл дальше... Может, потому ещё, что она, собиравшаяся побыть у него несколько дней, уехала уже на следующий, не попрощавшись. Он на пару часов отлучился, а когда пришёл, её уже не было. Осталась записка под чашкой недопитого остывшего кофе:

«Родной мой! Спасибо тебе за великодушие. Я уезжаю, потому что не могу брать чужого, потому что испытываю чувства, какие, наверное, испытывают нищие, побирушки и воры. Да, я могла быть тебе женой и матерью наших детей... Могла, но не стала... И я не знаю, кто из нас двоих в этом больше виноват. И что теперь говорить об этом? Прости меня и прощай!».

Он стоял раздавленный и отупевший, и, может быть, впервые в жизни жалел, что не может заплакать...

ВСТРЕЧА

Телефонный звонок раздался утром в воскресенье. Трубку взяла жена и крикнула ему, пьющему на кухне в одиночестве чай:



– Это тебя!

Звонила женщина, незнакомая, но говорила как-то уж очень по-свойски. Он, слегка раздражаясь, ждал, что она, наконец, назовёт себя, и когда услышал: «Что, так и не узнаёшь? – суховато ответил: «Нет». Звонки и посетители порядком надоели ему на работе, и он не любил, когда малознакомые, а подчас и вовсе незнакомые люди «доставали» его дома в выходные.

– Татьяна Семёновна Шувалова, – послышалось в трубке, – хотя теперь у меня другая фамилия… – Она говорила теперь не столь уверенно, с остановками. – Помнишь такую? Или забыл давно, ты ведь, говорят, большим человеком стал…

– Танька! – ахнул он. – А ты где?

– На вокзале…

– Так приезжай!

– Я не могу, у меня поезд скоро… Да ещё сумки…

– Ну жди тогда – я быстро!

Ещё бы ему не помнить Таньку, по которой он тайно страдал ещё с седьмого класса. Хотя кто только не страдал по ней… Девчонки в ту послецелинную пору взрослели раньше парней. Вот и с их одноклассницами стали вдруг происходить какие-то превращения, особенно с некоторыми. Они были вроде те же самые и уже не те – у них появлялись формы, которых прежде не замечалось; все эти бьющие в глаза выпуклости – там, где их прежде не было; появлялось лёгкое важничанье – как осознание пробуждающейся в них новизны… Чёрт знает что ещё в них проявлялось, не вполне понимаемое мальчишечьей половиной, но уже волнующее её…

А Танька выделялась и среди «самых-самых», к тому же парней-одноклассников не жаловала – на неё, восьмиклассницу, заглядывались ребята постарше, девятиклассники и даже десятиклассники. Была ли она красавицей? Наверное, нет… Но было в её облике что-то такое, что, как магнитом, тянуло к ней взрослеющих представителей противоположного пола.

Она и теперь стояла у него перед глазами: крупнотелая, девически округлая, светлоглазая, с копной пышных, слегка вьющихся непокорных стриженных волос цвета спелой соломы…

«Это же сколько лет прошло, как мы последний раз виделись? – соображал он, выходя к ожидающему у подъезда такси. – Лет пятнадцать? Нет, больше – двадцать два или двадцать три года… Да, двадцать три… Я ещё тогда в первый раз напился…

Тогда, много лет назад, ему казалось, что Танька всё же выделяла его из всех, кто обращал на неё внимание. Вряд ли это было так на самом деле… Но какие это были счастливые минуты: они вдвоём – у него дома. Она сидит за круглым столом, покрытым красной плюшевой скатертью с кистями… Перед ней тетрадка и ручка. Он стоит сзади и диктует:

– Пушкин спрашивает у своего героя:

Но был ли счастлив мой Евгений,

Свободный, в цвете юных лет,

Среди блистательных побед,

Среди вседневных наслаждений?

Она записывает, он наклоняется к ней, заглядывая через плечо и едва касаясь щекой её волос, и у него сладко ноет сердце…

– Так, записала? Юный пишется через одно «эн»… Пиши дальше…

И Пушкин сам отвечает:

Нет, рано чувства у него остыли –

Ему наскучил света шум…

Она перестаёт писать, мечтательно закидывает назад свою голову в обрамлении волос, которые ему так нравятся и пахнут чем-то неземным, и говорит:

– И чего это ему так разонравилось? Мне бы, наверное, не разонравилось…

– Ты не отвлекайся, пиши, мы ещё только на середине.

Ему нравится роль её наставника и устроителя будущей четвёрки за сочинение по «Евгению Онегину»… И он, конечно, не понимает (а, может, догадывается, но не хочет себе с этом признаваться), что интересует её лишь в этом качестве… Впрочем, всё это не имеет для него никакого значения… Они вдвоём, вместе, одни, и это самое главное…

Восьмой класс они заканчивали уже без неё. Её родители перебрались в сибирский городок. Недалеко, чуть больше сотни километров, но другая область и другая, у неё, во всяком случае, жизнь…

Она писала ему – обычные, товарищеские письма, где бегло рассказывала о себе: учусь, класс – так себе, записалась в аэроклуб, будем прыгать с парашютом… В этих письмах не было ни малейшего намёка на их особые отношения, на какие-то чувства, но он так ждал её писем, надеясь неизвестно на что…

А однажды она приехала на день рождения к подруге, их однокласснице. И он тоже был приглашён… И увидел, что она ещё больше расцвела… И снова на что-то надеялся… Но выпил – впервые в жизни – водки, решив доказать – прежде всего ей – что уже взрослый… Делал всё вроде правильно: выпивал, задерживал дыхание, занюхивал… Он не помнил точно, сколько всего выпил, как вдруг почувствовал, что перед глазами у него всё плывёт и медленно кружится… Вышел на свежий морозный воздух (была уже поздняя осень) и ему стало ещё хуже… Кое-как дошёл домой, лёг – и опять всё кружилось перед глазами, куда-то плыло…

На следующий день они уже не увиделись – она уехала. Они вообще больше не виделись. Сначала письма от неё ещё приходили, а потом их семья снова переехала, он поступил в университет, и они потеряли друг друга… Но светлое чувство первой влюблённости продолжало жить в нём многие годы. И вот…

В почти пустом зале ожидания железнодорожного вокзала он сразу увидел её, вставшую ему навстречу… И не узнал… Перед ним была располневшая женщина лет сорока. Он искал в ней хоть что-то от той, чей образ так долго хранил в памяти, и не находил. Даже её волосы, которые ему так нравились, поблекли, утратили пышность и уже не вились… Рука, которую она ему протянула, была пухлой, пальцы – с коротко стриженными ногтями…

– Как ты нашла меня? Как поживаешь, чем занимаешься? – спросил он, чтобы как-то начать разговор.

– Еду от родни из… – она назвала городок, где когда-то жила. – Узнала, что недавно и ты там был с делегацией – в газете написали… Живу в Джамбуле… Работаю, – чуть запнулась, предвидя вопрос, – в торговле…

Он кивал в ответ, рассеянно слушая и не зная, о чём ещё спрашивать. И вдруг увидел в затемнённом окне, у которого они стояли, своё отражение – мужчины, которому за сорок, с наметившимся животиком и явно обозначившейся лысиной… «Что, интересно, она подумала, увидев меня такого?» – спросил он себя мысленно, а вслух спросил другое – полуутвердительно:

– Замужем? Дети есть?

– Двое – сын и дочь… А у тебя?

– Трое, сыновья…

Мало-помалу завязался разговор: о бывшем целинном совхозе, где они когда-то жили, об одноклассниках, разбросанных по городам и весям, о которых он ещё что-то знал, а она почти ничего… И ещё о том-о сём, ему, в общем, совсем неинтересном. Кроме, может быть, одного – кто её муж. Он спросил, она ответила, что давно с ним в разводе…

Потом они ещё выпили кофе в буфете, он проводил её на поезд и пешком пошёл домой. Разгулялся ясный морозный день, на улице так хорошо дышалось… Идти было не очень далеко, и на подходе к дому он уже почти не помнил о недавней встрече…

ПЕСНЯ

Эта большая картонная коробка уже много лет кочевала из комнаты в комнату, наполняясь бумагами разного свойства. Он складывал в неё всё то, что не находило сиюминутного применения, но, казалось ему, может пригодиться в будущем… Старые, не полностью «отработанные» журналистские блокноты, наброски материалов, так и не ставшие полноценными статьями и очерками, газетные вырезки, диктофонные кассеты с использованными и неиспользованными записями и прочий хлам, который для работы так и не понадобился.



Он сам не знал – зачем хранил всё это, отжившее и по сути ненужное… Чем-то это старьё было ему дорого…

Было время – он тешил себя надеждой, что вернётся к этому своему архиву и, может быть, даже напишет книгу о времени, в котором ему довелось жить, и о себе… Но год проходил за годом, он рос по службе, всё больше отходил от собственно журналистских дел и писал всё меньше и меньше, постепенно привыкая к мысли, что редактору солидной городской газеты самому писать вовсе не обязательно.

Последним пристанищем коробки стал угол их супружеской спальни, за просторной кроватью. Теперь же, когда они с женой затевали ремонт квартиры, «хранилищу древности» и здесь было не место.

– Или ты разберёшься со своим хозяйством, или я сама всё выброшу! – сказала ему субботним утром жена, отправляясь в магазин за новыми обоями для спальни. Он перетащил коробку из спальни в комнату, где стоял его рабочий стол, сел возле неё на маленький стульчик, оставшийся от выросшей и живущей теперь в другом городе дочери, надел очки и принялся перебирать своё запечатлённое в разных видах прошлое…

Он вытаскивал пожелтевшие листы, исписанные его мелким и тогда ещё разборчивым почерком, бегло просматривал и без сожаления бросал их рядом с коробкой. Так же поступал со старым блокнотами, оставшимися после командировок, и газетными вырезками… Ничто из того, чем он жил когда-то, не трогало теперь его душу.

Лишь один листок, исписанный меньше, чем на треть, остановил его внимание… Это было начало рассказа с названием «Нежеланный»…

«Я не должен был родиться… У отца с матерью уже было двое детей и появление третьего никак не входило в их планы. К тому же родители не очень ладили и подумывали о том, чтобы развестись. А тут – я в ближайшей перспективе и совсем некстати. Мать пошла делать аборт, но, оказалось, уже поздно – срок большой. Она была в шоке и долго не могла примириться с мыслью о третьем… Но пришло время, и родился я – нежеланный…».

«А что, неплохо, кажется, я писал тогда-то», – довольно хмыкнул редактор, уже не помнивший о том, что в этом рассказе должно было быть дальше, и отложил листок в сторону от бумажной горки, предназначенной на выброс.

В коробке, опустошённой почти наполовину, дальше лежали поверх бумаг диктофонные кассеты. Какие-то, с надписями былых бесед с былыми героями его журналистских материалов, он без сожаления приобщил к ненужному. Туда же бросил сначала ту, на которой было написано «Песня»… Выбросив оставшиеся кассеты, взялся было опять за бумаги… Но что-то заставило его остановиться, найти кассету с надписью «Песня». «Что за песня» – подумал он. – Послушать, что ли?».

Он не сразу вспомнил, где диктофон, которым давно не пользовался, но всё же нашёл его, подивившись тому, что батарейки ещё работают. Вставил кассету, включил на прослушивание и сразу узнал этот грудной, ни на чей непохожий голос, с лёгкой милой хрипотцой:

Над лесом малинным и тёмным,

Над ветками мокрых берёз,

Огромным малиновым полем

Рассвет поднимался и рос…

Пела она… И он тут же вспомнил, как долго уговаривал её спеть, убеждая, что это будет и лучшим подарком ему, и лучшей памятью о ней… И весь этот длинный день, как-то очень быстро перешедший в ночь, вспомнился ему так ясно, будто это было вчера…

На ту встречу с коллегами-редакторами, устроенную по поводу юбилея одного из них, он лететь не собирался и позвонил ей – она работала в дальнем районе этой области, спросил с некоторым вызовом:

– Хочешь меня увидеть?

– У тебя, несмотря на большую загруженность, появилась возможность уделить мне немного времени? – засмеялась она, напомнив ему его же шутку из студенческих времён.

Это была байка из журнала «Крокодил», пользующаяся в его устах неизменным успехом.

Два студента, прожившие пять лет в одной общаге, расставаясь, клянутся, что никогда не забудут друг друга и своего студенческого братства. И – так складывается их жизнь, что один оказывается в провинции, а другой в Москве, причём, быстро идёт в гору. Друг-провинциал, собираясь через несколько лет в Москву, спрашивает в письме у однокашника – может ли у него остановиться? «И ты ещё смеешь спрашивать, змей!» – отвечает тот. История повторяется ещё через несколько лет, и ответ примерно тот же: «Конечно, старина!». Ещё через несколько: «Приезжай». А ещё через пять лет пришёл ответ на фирменном бланке: «Тов. такой-то! В связи с большой загруженностью приложу все усилия для выделения вам времени».

– Хорошая у тебя память, – засмеялся он, – хотя на этот раз всё, скорее, наоборот: это я прошу тебя, невзирая ни на какие обстоятельства, уделить мне хоть сколько-нибудь времени…

И, чтобы сократить возникшую в разговоре паузу, добавил:

– Меня в аэропорту встретят… А увидеться можем в гостинице…

– Я сама тебя встречу, – услышал он, наконец, и вопрос лететь-не лететь – отпал сам собой…

…Самолёт был старый, АН-24, пассажиров немного, и он, устроившись у иллюминатора, стал смотреть вниз, где в сизой дымке проплывали светлые заплаты убранных пшеничных полей с неровными строчками копёшек, оставленных комбайнами; темнели разбросанные островки уже голых берёзовых колков; картинно смотрелось большое, розовеющее на солнце солёное озеро с белыми, как только что выпавший снег, берегами…

И эта умиротворяющая красота внизу, и мерный, с переливами, шум самолёта, и будущая встреча навевали воспоминания…

Университет… Сельхозработы… Общага… Они и познакомились в колхозе, на табаке. Работа была не очень трудная, но малоприятная: горчайший липкий сок, остававшийся на руках после сбора табачных листьев, нельзя было отмыть никаким мылом… И девчонкам пришлось на месяц с лишним забыть про ухоженные ногти… Работали обычно в поле, весь день, а тут их группу послали на сушку – нанизывать на нитки большие табачные листья и подвязывать под большим навесом…

Сидели большим кругом, в центре которого был навален ворох листьев, и почему-то больше молчали. И вдруг она, не самая бойкая (её голос вообще слышали редко), запела – ту самую песню, с простоватыми, незатейливыми словами, которые почему-то тронули душу:

Малиновки тенькали звонко,

Девчонка пошла по грибы.

Она улыбнулась и только,

Ничуть не замедлив ходьбы…

И он, будто прозрев, увидел – какие большие и тёмные у неё глаза, какое милое лицо, как она загадочно, словно сама себе, улыбается…

Оказалось, она тоже деревенская, и они земляки, из одной сибирской области, и она тоже успела до университета поработать в районной газете.

– Выходит, мы с тобой больше, чем родня, - шутливо заключил он, узнав всё это.

– Не возражаю, – засмеялась она.

Отношения их развивались не быстро… Хотя какие там были отношения… Он сох по ней, и она это знала, но сама никаких шагов к сближению не делала. Может, ждала их от него, может, ждала своего принца, на роль которого он не слишком подходил. Он тоже ждал – неизвестно чего, надеясь, вот-вот и что-то произойдёт… При этом она выделяла его из всех и как будто дарила надежду, но не более того…

Однажды они небольшой компанией отправились на выходные в горы, с ночёвкой. День был чудный – почти по-летнему тёплый, места – изумительно красивые: по обеим сторонам дороги тянулись цветущие яблоневые сады, склоны гор розовели – то зацветал на них дикий урюк. Всё вокруг радовало глаз, после дымного шумного города легко, вольно дышалось. Все были беспечные и веселы. Он шёл рядом с ней, говорил о каких-то пустяках или просто молчал; иногда их плечи и руки соприкасались; случалось, он подавал ей руку, помогая перешагнуть горный ручей, перепрыгнуть с камня на камень, перебраться через упавшее дерево. И от всего этого, от того, что вокруг было столь удивительно, неправдоподобно красиво, душа его полнилась тихой беспечной радостью.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница