Или бытие, основанное на любви



страница11/19
Дата18.05.2019
Размер3.48 Mb.
ТипКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19

К вечеру стали устраиваться на ночлег. Разбили палатку – одну на всех, разложили большой костёр, вытащили из рюкзаков нехитрую магазинную снедь, купленные вскладчину бутылки портвейна…

И опять они оказались рядом, и он чувствовал своим плечом её упругое плечо, и не столько сам ел, сколько следил за тем, чтобы её не обделили чем-нибудь за этим стремительно пустеющим столом. И ему было радостно от того, что он брала всё, что он ей подавал – ела азартно, с удовольствием.

На горы быстро спускалась тёмная южная ночь, светились неправдоподобно яркие и крупные звёзды. Снизу, из ущелья, тянуло прохладой и сыростью. Пора было устраиваться на ночлег.

Она ушла вместе с другими в палатку, а он остался у костра, желая хоть немного продлить очарование этого удивительного дня, так много подарившего ему. «Смотри, останешься без места», – стали кричать из палатки. Он сгрёб в кучу догоревшие угли и пошёл к остальным.

Место ему досталось посредине – как раз напротив входа. И снова – о чудо! – они оказалась бок о бок. И опять он испытывал ни с чем не сравнимое блаженство – боясь пошевелиться, лежал не дыша.

Все долго не спали, говорили, смеялись, но усталость, наконец, сморила и самых неутомимых. Он не засыпал дольше других, потом всё же стал забываться, как вдруг ему почудился шёпот и странный задыхающийся звук. Сперва он никак не мог понять, что это такое. Но звук повторился, и его уж ни с чем нельзя было спутать – это был звук долгого поцелуя. Целовались рядом с ним – с той стороны, где была она. Он с холодной отчётливостью понял, что происходит, и ему стало трудно дышать. Он пытался вдохнуть и не мог: ему было больно и стыдно. Рядом продолжали целоваться, и он был не в силах больше это переносить. Он разом, резко сел, и сразу рядом повисла испуганная тишина.

Он вышел из палатки к едва тлеющему костру… Скорее автоматически, чем осознанно, стал подкладывать в него тонкие прутики и легонько дуть. Когда костёр снова занялся, ему стало легче. Он понял, что надо делать. У него был костёр, и самое главное – дров хватит до утра. А ещё есть чай, оставшийся после ужина в закопчённом ведре.

Потом он стал сам себе читать стихи и петь песни – все, какие знал, но утро всё не наступало, и тогда он стал рассказывать сам себе содержание книг, которые читал… А когда на ещё тёмном небе начали проявляться очертания далёких горных вершин, он тронулся в обратный путь. В оставленной им записке было всего три слова: «Я должен уйти». Он шёл быстро, не оборачиваясь, и рассвет застал его почти на половине пути. Утро наступило серое, туманное, горы были угрюмы и сумрачны. Ночью кое-где прошёл дождь, тропа местами раскисла, идти было неудобно… Потом он долго ждал автобус на конечной остановке, а когда тот наконец пришёл, он всю обратную дорогу не мог унять противную мелкую дрожь в теле.

Уже в городе, по пути в общежитие, он зашёл в гастроном и купил на оставшуюся до стипендии пятёрку бутылку вина, полбуханки хлеба, банку дешёвых консервов.

Когда он открыл своим ключом дверь, у него немного отлегло от сердца – в комнате общежития никого не оказалось. Сбросив отсыревшие грязные рифлёнки, он наскоро умылся и присел к столу. Нарезал хлеб, открыл консервы, а когда взялся за бутылку, дверь распахнулась. На пороге стоял его сосед по комнате. Это было совсем некстати – он не хотел сейчас видеть никого, но сосед уже заметил бутылку, радостно оживился и, потирая руки, быстро направился к столу.

– По какому поводу гуляем? Что за праздник?

– Праздник… - усмехнулся он. – Да нет, скорее похороны, – помолчал и добавил: вернее сказать – поминки.

Сосед изобразил скорбную физиономию.

– А умер кто?

– Один человек – ты всё равно не знаешь, – сказал он и взялся за бутылку, - давай второй стакан…

…Он пытался вычеркнуть её из сердца и не мог. Попытался не замечать её, но как тут не заметишь, если каждый день встречаешь в аудитории, а их комнаты в студенческой общаге напротив…

Он с ней не заговаривал, и она не делала попыток объясниться… Сталкиваясь, просто здоровались…

А потом была свадьба у однокурсника, на которой их, наверное, специально посадили рядом. А ему ещё неожиданно досталась роль тамады. Он говорил положенные слова сам, предоставлял тосты, выпивал, показывая пример и не успевая закусывать, и к концу свадьбы набрался так, что не помнил – как оказался в общаге… За окном уже серел рассвет, и он не увидел даже, а почувствовал, что в комнате есть ещё кто-то.

– Кто тут? – хрипло спросил он, не узнавая своего голоса.

Тихо прозвучало в ответ:

– Я.

– Зачем? – спросил он, поражаясь собственной глупости.



– Тебя привезла, – просто сказала она и, помолчав, добавила: – ждала, пока в себя придёшь… Сейчас я тебе компресс сменю, – она протянула руку за влажным полотенцем, лежащим у него на лбу. Он перехватил её руку, прижал к щеке и подумал: «Хорошо, что ещё темно, а то она увидела бы, как я плачу…».

Отношения их после той ночи стали налаживаться. И всё же что-то очень важное, может быть, самое главное, в них уже нарушилось. Он сам себе, наверное, не мог объяснить, что сломалось…

Как бы там ни было, его признаний она так и не дождалась. После университета он женился, а она вышла замуж… И с годами забылись, быльём поросли старые обиды, нанесённые ею… Они даже какое-то время переписывались, а потом перестали…

И вот он летел к ней, сам не зная зачем, с удивлением ощущая былое волнение…

Её он увидел, едва сошёл с трапа, – она стояла у входа в здание аэровокзала, в стороне от стайки встречающих. Он подошёл и подивился тому, как она похожа на артистку Людмилу Чурсину её лучшей поры.

– Какой ты… стал, – сказала она, внимательно оглядывая его.

– Какой?

– Основательный… Редактор…

– Не преувеличивай, – ответил он и шагнул ей навстречу. – Давай обнимемся, что ли…

Она чмокнула его в щёку, а он ткнулся губами ей куда-то в ухо…

У неё была машина с шофёром, на которой они приехали в гостиницу. Здесь его уже ждали, но он сказал встречающим, что сегодняшний вечер проведёт сам.

– Вижу, какой это будет «сам», - негромко сказал ему организатор встречи, отдавая ключи от номера.

Они вдвоём немного побродили по центру городка, уютному, какому-то очень домашнему, и вернулись в гостиницу. В ресторан не пошли, поднялись в номер. Он достал из дипломата прихваченную из дома бутылку коньяка, шоколадку, яблоки, металлические рюмочки в кожаном чехольчике…

– А я хотела тебе курицу зажарить, с яблоками, – сказала она, – и не успела…

– Да я не голодный, – отмахнулся было он, но тут же поправился: – хотя интересно было бы попробовать… Должна будешь…

Он открыл бутылку, плеснул в крохотные рюмочки коньяка:

– Ну, за нашу встречу!

– За встречу! – эхом ответила она…

…Уже о многом было переговорено – о прошлом и настоящем, об однокурсниках и семьях – и, казалось, не о чем больше говорить, когда он попросил её спеть.

– Как спеть? – растерялась она. – Что спеть?

– Песню, которую ты нам пела на табаке…

– А что я пела? Не помню…

Он речитативом, чуть нараспев, прочитал ей несколько строк…

– Ну, ты и вспомнил! – удивилась она. – Я её, наверное, с тех самых пор не пела…

– Спой, – ещё раз попросил он, – а я на диктофон запишу и буду дома слушать, тебя вспоминать…

Она отнекивалась, но он был настойчив, налил ей ещё одну рюмку коньяка, и она, собравшись с духом, сначала неуверенно, а потом, смелея, выводила:

Малина, малина, малина…

А ветры гудели трубя,

И таял рассвет, как малина,

На тёплых губах у тебя…

Ты помнишь, ты помнишь?

Малина манила меня…

Потом она порывисто встала со стула, подошла и села к нему на колени, прижалась грудью к его груди, обняла за шею.

– Поцелуй меня! – прошептала. – Только по-настоящему… И сама потянулась лицом к его лицу, ища губами его губы… И они целовались так, как никогда ещё не целовались друг с другом. Как будто истомившись жаждой, пили родниковую воду и никак не могли напиться.

А потом она плакала, уронив голову ему на плечо, и причитала – чуть не по-бабьи:

– Ну почему у нас с тобой всё не как у людей было? Почему мы не вместе? Почему ты тогда ещё, в университете, не взял меня за руку и не сказал: «Моей будешь!». Я же готова была. Я всё ждала… Я любила тебя… И теперь ещё… - она не договорила и опять заплакала.

Он вытирал ей слёзы своим платком, говорил какие-то слова, пытался шутить:

– Ну, ну… Платок уже мокрый… Я его теперь и стирать не дам – буду хранить твои слёзы…

Она успокаивалась понемногу, и он стал думать о том, как бы поделикатнее предложить ей остаться и не обидеть при этом…

Зазвонил телефон, спрашивали её, мужской голос.

– Да-да, – сказала она в трубку, – скоро поедем. Жди. – А ему пояснила: – это водитель, мне ехать надо…

– А я думал останешься, – разочарованно протянул он.

– Очень хочу остаться, – спокойно и даже чуть отрешённо ответила она. – Но не могу: муж в командировке, а дочь дома одна… Я ей обещала…

Помолчали и она добавила – не столько оправдываясь, сколько объясняя:

– Ты не думай, мы с мужем хорошо живём и человек он хороший… Но вот увидела тебя… – Запнулась и будто себе самой приказала: ну, всё-всё, а то опять разревусь…

Они обнялись – уже по-дружески, он вышел её проводить до машины. Давно наступила ночь – осенняя, прохладная… Пахло прелыми листьями…

Она уехала… Он стоял один, в чужом городе, и с отчаянием думал, что в такой ситуации лучше уезжать, чем оставаться. И ещё о том, что ему как-то надо дожить до утра…

***


Вернувшись домой с ворохом обоев, жена застала его сидящим с магнитофонной кассетой в руках у раскрытой и наполовину опустошённой картонной коробки.

– Взялся, наконец, – удовлетворённо заметила она, – а я образцы обоев принесла, иди, посмотри…

ПРОЩАЛЬНЫЙ ПРИВЕТ

Виктора Фёдоровича Гребенюка трудно было вывести из себя. К своим пятидесяти трём годам он, пройдя по всем ступеням чиновничьей лестницы, приобрёл такую выучку, что давно не принимал ничего близко к сердцу, научился смотреть на происходящее отстранённо, как бы со стороны. Он давно был начальником областного масштаба, умел подчинять себе других, ладить с начальством, выстраивать отношения с подчинёнными.

Но в то утро он никого не хотел видеть: неожиданно получил нагоняй от руководства, сорвался на некстати позвонившую жену… Предстоял ещё неприятный разговор с одним из замов, которого Виктор Фёдорович хотел уволить, а тот, имеющий поддержку наверху, уходить не хотел… Гребенюк сидел и прикидывал: прямо сейчас поговорить или взять паузу, а то ведь сам «на взводе»…

Зашла секретарша:

– К вам молодой человек…

– Кто такой?

– Не говорит… Говорит, что по личному…

– А нельзя ли его как-то спровадить? – Гребенюк никак не был настроен для разговора «по личному», да ещё с чужим человеком…

– Да я хотела, но он говорит, что ему очень надо, что будет ждать…

– Ладно, зови!

Вошёл парень лет 30, подтянутый, темноволосый, в джинсах и рубашке с открытым воротом… Поздоровался… Сел.

Гребенюк попросил его представиться…

– Это не важно, – сказал парень, – я к вам по поручению… – Запнулся, подбирая нужные слова, и твёрдо закончил: по поручению мамы…

Гребенюк ничего не понимал…

– Вы знали? – парень назвал фамилию, имя, отчество и, видя, что хозяину кабинета это ничего не говорит, подсказал: – Вы познакомились в райцентре, в начале семидесятых…

Теперь Гребенюк вспомнил...

– Мама умерла, – сказал парень, – недавно, несколько недель назад…

– Примите мои соболезнования…

– Я не за этим, – останавливая Гребенюка, сказал он, – мама просила передать вам…

И протянул фотографию. На ней был Витька Гребенюк – совсем юный, только что окончивший школу. Он сделал их тогда в райбыткомбинате сразу несколько, уже сам не помнил зачем…

– Это, собственно, всё, – сказал, поднимаясь, парень и пошёл к двери.

Гребенюк сделал попытку остановить его, но парень уже открыл дверь:

– Это всё, – повторил он и добавил фразу, которая потом долго будет звучать у хозяина кабинета в ушах: на другое я не уполномочен…

– Сколько вам лет? – вопрос был уже в спину странному посетителю.

– Тридцать три, – ответил он, не оборачиваясь, и вышел…

А Гребенюк сидел и вспоминал, вспоминал, вспоминал…

В детстве он считал себя неудачником. Ему не нравилась его внешность. Он робел в отношениях с ровесницами и не верил, что на него может обратить внимание стоящая девчонка. Нет, он не был ни букой, ни неучем – хорошо учился, много читал, занимался спортом… Но рос с комплексом неполноценности… Может, потому ещё, что не ладили между собой отец с матерью, часто его шпыняли, выделяя из них двоих младшую сестру, которая брата тоже не жаловала… Он был чужим в собственном доме, никогда не звал к себе одноклассников и сам почти ни к кому из них не ходил…

После окончания школы дома его ничто не держало и, не отгуляв и месяца, он уехал из своего села в райцентр, где устроился инструктором в райспорткомитете. Зарплата была совсем маленькая – 80 рублей, но работа его устраивала, тем более, что весной предстояло идти в армию.

Домой он первый раз приехал месяца через три, за тёплыми вещами – осень в тех краях наступает рано… Уже успел соскучиться – и по дому, и по улицам родного совхоза, и по односельчанам… Расчувствовался и пошёл вечером в клуб, на осенний бал, где встретил одноклассницу и даже потанцевал с ней…

Она попросила проводить её после танцев. Настроение у обоих было хорошее. Сентябрьская ночь дышала прохладой – хорошо, всё же, оказывается, дома… И вдруг она спросила: «У тебя есть там кто-то?». Витька даже не понял – о чём она… «Ну, девчонка, подруга? – запинаясь, уточнила она. «Да нет у меня никого, – отвечал он, – кому я вообще нужен?». «А что если я тебе скажу – что ты мне нравишься?». Витька взялся её разубеждать, да ещё с таким жаром: и ошибается она, не за того принимает, и не нужен он ей… Говорил это, говорил, и увидел, что она плачет. А он тогда ещё не знал – что делать, когда люди плачут…

Стал её успокаивать… А она остановилась, ткнулась в него своей мягкой пушистой головкой, едва достав до подбородка…

И больше они не говорили… И не виделись… Через день он уехал… Думал, конечно, о её словах, но ей не верил. Не верил – и всё. Дурак, конечно…

В спорткомитете одной из Витькиных обязанностей были вечерние занятия по спортивным играм с молодёжью. Занятий, собственно, никаких не было – «зарубались» в волейбол, баскетбол, настольный теннис… Играли, пока не надоест, часов до восьми-девяти… Потом Витька собирал спортинвентарь и закрывал спортзал. Ему нравились эти субботние и воскресные вечера – сам играл с ребятами и девчатами… Особенно теннис любил, в котором у него было лишь два-три настоящих соперника.

С одним из таких он в тот вечер и схлестнулся. Соперник был старше и опытнее, может, даже техничнее, но в тот раз проиграл. А к Витьке подошла девушка, незнакомая, и, слегка смущаясь, попросила – не может ли он и её научить? У Витьки уже был кое-какой опыт по этой части –в школе готовил девчонок к соревнованиям… Он сказал, что готов, только вряд ли это возможно в субботу и воскресенье, когда спортзал почти всегда занят, но можно в другие дни, по вечерам…

И они стали играть – почти каждый вечер. Её звали Наташа. Она оказалась хорошей ученицей. У неё была хорошая реакция, она вообще была спортивной: длинные стройные ноги, сильные руки – это и по удару чувствовалось… Потом он разглядел и её глаза – светло-зелёные, со странной поволокой… Словом, она была хороша собой, и Витька скоро почувствовал, что его тянет к ней: он ждал этих вечеров, маялся, если тренировок у них не было… Не нравилось ему и если, кроме их двоих, в зале был ещё кто-то…

Они стали встречаться не только в спортзале… Бродили по тёмным, занесённым песком улицам, выходили на высокий берег реки, частенько оказывались в старом заброшенном парке… Даже целовались…

Позже он понял, что она играла с ним – как кошка с мышкой. Она была старше и много опытнее… Как он потом узнал – и в любовных делах тоже.

А тогда… Тогда она то позволяла обнять себя так, что он чувствовал своей грудью её маленькую упругую грудь, то вдруг строжилась, когда он касался своей рукой её груди, к которой его, как магнитом, тянуло… То сама целовала его прохладными влажными – вкусными – губами, то вдруг отталкивала…

В ней удивительным образом уживались и дерзость, и нежность, и даже бесстыдство…

Конечно, она давно ждала от него более решительных шагов, а он всё робел – даже тогда, когда впервые увидел её полуобнажённой… Хозяйка квартиры, у которой она снимала комнату, куда-то уезжала, и у них появилась возможность побыть вместе у неё дома. Она напоила его чаем и предложила сыграть в карты – но не просто так, а на интерес… И опять же он только позже понял – какой у неё был интерес… К которому он в тот вечер оказался явно не готов.

Играли сначала на желание, и оно всегда оказывалось, независимо от того, кто проиграл, одинаковым – поцелуй; а потом – на раздевание. Проиграл – одну вещь снимаешь, ещё раз – другую. В результате она, подыгрывая ему, скоро оказалась в одном халатике, из-под которого, опять проиграв, как-то очень ловко вытащила и лифчик… Проиграла ещё раз и распахнула передо ним верхнюю часть халатика, показав два мраморно белых холмика с розовыми вершинками, парящих на бронзовом фоне загара.

Витька остолбенел, а Наташа засмеялась, обнажив ровные мелкие зубы, запрокинула голову и прошептала: «Это всё цветочки, мои мальчик, а будут ещё и ягодки!».

Но в тот вечер у них ничего не было – он был не готов - просто не знал, что делать. Она же наверняка была разочарована…

А случилось это через день, у неё же дома, и получилось у Витьки не сразу…

У него сохло во рту и сердце билось как у пойманного воробья… Зимой они обычно ночевали под шиферной крышей их деревенского дома; осветил фонариком – и делай с ним, что хочешь. Возьмёшь такого воробья в руку, а сердце у него стучит так, что вот-вот выпрыгнет… Вот и он был – как тот воробей… Делай с ним, что хочешь…

Потом, правда, Витька и сам разошёлся, а, когда уже уходил, Наташа сказала: «Ну и заездил ты меня сегодня – аж покачивает…». А он шёл домой и перед глазами у него была она вся: её смуглое тело спортсменки, с неширокой белой полосой на груди, не тронутой загаром, упругий живот с открывшейся ему тайной в его низу, сильные, твёрдые ноги, ласковые умелые руки. Вся она была какая-то ладная, будто бы созданная для любви….

Они уже давно забросили свои занятия теннисом, а все вечера проводили вместе, ходили в кино, на танцы…

«Добрые люди» уже не раз давали Витьке понять, что он у неё далеко не первый и что вообще зря с ней связался… Но что ему было до этих советов и пересудов – он упивался новой, вдруг открывшейся ему стороной жизни. Он даже про дом забыл, а про одноклассницу если и вспоминал, то как-то вскользь, отстранённо: ну сказала она какие-то слова, но он ведь ей всё объяснил, разубедил, кажется…

Была ли это любовь? Да нет, конечно… Гормоны, как теперь модно говорить, играли… Но тогда… Тогда он ни одной ночи не мог прожить без неё… Она была неплохо образована (работала в больнице медсестрой) и много чего порассказала ему о мужчинах и женщинах… Витька этих разговоров стыдился, робел, а она таким уже знакомым ему движением запрокидывала голову, смеялась и становилась ещё желаннее…

Хулиганила иногда… Раз исцеловала ему шею так, что на ней даже следы остались. Она-то знала, что они будут, а он нет… Это ему утром хозяйка сказала, баба Поля, у которой он жил: ты, мол, в зеркало на себя посмотри – как она тебя разукрасила! Он увидел, покраснел… А баба Поля, поджав губы, добавила, что не нравится ей его девица: «Окрутила тебя, а ты и радуешься как дурак!». И Витька даже пожалел, что приводил Наташу к себе и знакомил с хозяйкой, которая очень хорошо к нему относилась, но сразу предупредила, чтобы в её отсутствие тут никаких баб…

Всё ему было нипочём! Она же ему новый мир открыла… Говорит как-то: «Что-то меня подташнивает сегодня…». «Заболела?» - спросил он. «Глупый ты, глупый, - как всегда засмеялась в ответ, – это же потому, что мне хорошо с тобой было…».

А однажды она, как бы между прочим, сказала ему, что «залетела»… «Что значит «залетела»? – глуповато спросил я. «А то и значит – беременная я… Или ты не знал, что от того, чем мы с тобой занимаемся, дети бывают?».

К такому повороту событий Витька, конечно, не был готов. Думал, может, пугает его или вовсе ошибается… Не на шутку испугался и стал под разными предлогами её избегать… Но разве можно спрятаться друг от друга в небольшом райцентре… Она опять стала приходить в спортзал, даже играла иногда, а он всё высматривал – заметно по ней или незаметно? Ничего заметно не было, и он себя успокаивал: наверное, нет ничего, наверное, она всё придумала…

А однажды она перехватила его после вечернего киносеанса, с которого Витька, увидев в зале её, чуть не бежал к дому, где жил, и где, опередив его, ждала на улице она… Хотела поговорить, но он ушёл, хотя правильнее будет сказать – сбежал…

Потом Витьку призвали в армию, и ему написали месяца два спустя, что Наташа уволилась с работы и уехала… Думал ли он о ней там? Думал… Но не часто – армия не то место, где много думают, а это ещё учебка была, когда новобранцев гоняли, как сидоровых коз… Испытывал ли угрызения совести? Не без этого… Но не так, чтобы очень… А потом всё куда-то отодвинулось, стало забываться…

Хотя (это Витька уже теперь думал) без неё он, наверное, не стал бы тем, кем стал, потому что именно она помогла ему поверить в себя, в то, что никакой он не неудачник…

Было ли что у него с одноклассницей? Нет, не было… Ей про его райцентровскую любовь, конечно, доложили, и она о своих чувствах к нему никогда больше не говорила… Не пришла и в армию провожать… Наверное, даже хорошо, что не пришла… Что бы он ей сказал?

И свою первую он тоже никогда больше не видел. А теперь уж и не увидит…

***

…Парень давно ушёл… Зачем-то заходила секретарша, которую хозяин кабинета не слышал и только жестом давал понять, чтобы ушла… Звонили телефоны на столе… Селектор включался… А Виктор Фёдорович Гребенюк сидел и высчитывал: «Ему тридцать три, значит, родился он в… А мы с ней когда? Что же я не спросил, в каком месяце он родился? Кто он вообще? Чем занимается? Он что, мой..?».



НЕШТАТНИЦА

Контора располагалась в старом бревенчатом доме, уже почти век стоявшем на глинистом фундаменте и заметно осевшем на один угол. Между продубленных сибирскими ветрами, морозами и летним зноем брёвен кое-где ещё торчали сохранившиеся невесть с каких времён серые клочки моха или пакли, которыми затыкали щели.

С одного бока к дому лет десять назад была пристроена холодная, глухая пристройка – что-то вроде веранды, только без окон. Зимой пристройка пустовала, а летом немногочисленные сотрудники районной газеты без устали гоняли здесь железные шарики на покрытом чёрным пыльным сукном маленьком бильярдном столе.

Другой достопримечательностью веранды был деревянный топчан, чем-то похожий на верстак, на котором покоилось сиденье от дивана, без боковин и задней стенки.

На этом самом диване и сошлись пути водителя редакционной конторы Серёги Хвостова и одной его знакомой. Случилось это «невзапно», как она, нештатница газеты и местного радио, потом уверяла… Серёга иногда возил её по заданию редактора на старом редакционном ГАЗ-69, в простонародии именуемом «бобиком»; они разговаривали, но «ничего такого» между ними не намечалось. Пока однажды, после редакционной вечеринки по случаю то ли неожиданной премии, то ли чьего-то дня рождения, им двоим выпало заметать следы несанкционированной гульбы (редактор газеты не пил сам и не поощрял выпивок в конторе, потому и угощались на веранде). В награду за труды Серёге и нештатнице оставалась опустошённая наполовину бутылка дешёвого портвейна.

Навели порядок, выпили остатки портвейна, и Серёга засобирался домой… Наступала ночь…

– Постой, – сказала нештатница и откровенно оценивающе посмотрела на Серёгу, – надеюсь, ты мужчина?




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница