Или бытие, основанное на любви



страница12/19
Дата18.05.2019
Размер3.48 Mb.
ТипКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   19

– Не понял… - растерялся Серёга. – Ты в каком смысле спрашиваешь?

– В том самом, – усмехнулась она, – в прямом…

– Ну… Так… Естественно, – с расстановкой, нарочито небрежно отвечал Серёга, ощущая противную слабость в ногах. Опыт общения с женщинами по этой части у него был невелик. Точнее, практически не было никакого, за исключением одного, не слишком успешного случая, тоже по пьянке, о котором он не любил вспоминать…

Плохо помнил он, как всё случилось в первый раз и тут. Топчан скрипел, лежать им двоим на сиденье от дивана было неудобно, Серёга всё время думал о том, как бы не свалиться на пол…

– И это всё? – спросила нештатница, когда обессиленный Серёга сполз с неё и пытался хоть как-то пристроиться рядом.

Серёга пристыжено молчал…

Потом всё у них наладилось… Ночные встречи на веранде она называла «час быка», а его – «мужчина мой сладкий». В любви она была настойчивой, цепкой и всегда добивалась своего. Она была главной во время их близости, сосредоточенной на себе и своих ощущениях. Как наездница лошадь, вела и пришпоривала его… Серёге это даже нравилось, он и сам становился увереннее. Однажды, на пике их отношений, она, как неживая, лежала рядом и шептала:

– Я мокрая… как мышь… Тебе неприятно, да?

Как непохожа она была в ту минуту на страстную, едва не до безумия, женщину, какой была только что…

Их встречи длились недолго… Но Серёга всю жизнь помнил и эти безумные ночи, и стремительную – летящую – походку нештатницы, когда чёрная длинная юбка змеёй вилась вокруг её ног…

КУДА УХОДИТ ЛЮБОВЬ

Ей восемнадцать лет… Она говорит:

– Мне всё в нём нравится – его волосы, руки, голос… Всё-всё… Как он небрежно одет – этим он отличается от других, в этом я вижу его независимость…

Мне нравится, что он курит недорогие крепкие сигареты – это выбор настоящего мужчины.

Я люблю его грубоватую речь и насмешливый тон… Слушая его, я им любуюсь…

Вчера мы вместе были на субботнике – сажали деревья. Мне нравилось смотреть, как ловко и умело он обращается с лопатой – умеет работать! Я была рядом и от него так хорошо, так вкусно пахло – здоровым потом, табаком и чуть-чуть портвейном…

Мне нравится даже то, что, оказывается, он не умеет целоваться… У нас ещё не было ничего, но я так счастлива находиться рядом с ним!

Она же, двадцать лет спустя, его жена и мать двоих детей:

– Недавно я поймала себя на мысли, что меня всё в нём раздражает… Мне не нравится, что он так следит за своей внешностью, что он изысканно, со вкусом одевается… Мне даже запах дорогого французского одеколона, которым он пользуется, неприятен.

Мне не нравится его новая служебная иномарка, его вышколенная длинноногая секретарша, которая знает три языка…

Меня раздражает его патологическая организованность, его безукоризненные манеры, правильная, чёткая речь. Иногда даже думаю: ты такой правильный, хороший, безупречный, что аж противно… Хоть бы раз сорвался, загулял, запил!

Есть ли у него другие бабы? Не знаю… Не думаю… Хотя мне это как-то всё равно…

И как же он мне надоел со своей «любовью по расписанию» по вторникам и субботам!

Подруги мне говорят: «Дура ты! Такой мужик рядом: дом – полная чаша, одевает тебя как куклу, не пьёт, не гуляет… Что тебе ещё надо? С жиру бесишься…».

А я и сама не знаю – что мне надо… Знаю лишь, что его – не надо…

ГЛУХИЕ

Когда-то им нравились даже недостатки друг друга, а теперь и достоинства раздражают. Между когда-то и теперь – их жизнь… Попробуем её представить с двух сторон.



Он:

– Можно сказать, она сама меня выбрала, пошла при этом против воли родителей, не побоялась пересудов… Я был виноват перед нею – не сразу ответил на её чувства, но зато потом делал всё, чтобы ей со мной было хорошо.

Уже через год после института квартиру получил, когда другие ждали годами…

Всегда хорошо к ней относился, не обижал, на престижную работу устроил…

Ни она, ни дети наши ни в чём не нуждаются…

А она… Она мне как будто мстит за свой давний выбор, за то своё благородство, за то, что предпочла меня другим, когда я был ещё никто, … Но я-то ведь и достиг многого, во всяком случае, больше, чем кто-либо из наших сокурсников…

Унижает меня как мужчину – я имею в виду супружеские обязанности. Пока добьёшься от неё взаимности – уже не хочется ничего… Говорю ей: «Ты что, хочешь, чтобы я кого-то на стороне завёл?». «На здоровье, – отвечает, – мне спокойнее будет… Только семейные деньги на неё не трать…». Вот и поговори с такой…

Я не говорю, что мы – чужие люди, это не так. В остальном – у нас нормальные отношения. Я пытался говорить с ней «про это». Отвечает: «Мне «это» не надо». А мне как быть, если мне – надо? Ведь мне и пятидесяти ещё нет… «На сторону» никогда не ходил и не хочу идти. Что делать?

Она:

– Была ли любовь? Наверное, была… Хотя и я была молодая, глупая… Мне ещё только восемнадцать исполнилось… А он казался взрослым, умным, надёжным… И ещё – неприкаянным, что ли… Может быть, это тот самый случай, когда «она его за муки полюбила…». Я первая призналась ему в своих чувствах, а он всё выжидал чего-то и уже потом стал добиваться меня, когда я прервала наши отношения…



Потом, само собой, постель… Занёс мне какую-то инфекцию… До сих пор помню – с каким презрением смотрела на меня врачиха в поликлинике…

Потом – беременность, аборт, ещё одна беременность… Решили: буду рожать, хотя всё это было так некстати: ни работы у обоих, ни жилья, я ещё учёбу в институте не закончила… Жила то у своих родителей, то у его родни: одиноко, неуютно, тоскливо…

Слава Богу – родила дочь… Ох и намучилась с ней – чем только не болела… Потом сын родился… Я между детьми мечусь день и ночь, да ещё дом – варка, стирка, вечный недосып… А у него один ответ: «Я же работаю!».

Врезались в память два случая, которые не то что отвратили меня от него, но сильно обидели и как-то уж очень притупили чувства… Были с ним в гостях у друзей, с маленьким сыном. Жена его друга хлопочет на кухне, а я с ребёнком… А муж вдруг говорит, причём бесцеремонно как-то, по-хозяйски:

– Ты не сиди – тоже делай что-нибудь!

Я чуть не расплакалась тогда: так это было сказано грубо и бестактно. И теперь ещё вспоминаю: «Не сиди – делай что-нибудь!».

Второй раз я сильно обиделась и долго простить не могла, когда к нам однажды пришли его земляки… Он, как всегда, на работе, позвонил: прими, мол, угости, а я попозже приду… У нас уже двое детей, а гости эти – как снег на голову, в холодильнике – шаром покати (времена-то были дефицитные)… Ну, я картошки начистила, нажарила, маринады какие-то достала, накрыла, как могла, стол… Они сидят, угощаются, какие-то неотёсанные, неопрятные, я с детьми зашиваюсь, и тут, наконец, приходит он и тоже с претензиями: что-то неласково мужа встречаешь… Мне так обидно стало, что я заплакала, и с земляками он уже без меня угощался…

Он обижается на меня, что неохотно исполняю «супружеские обязанности». А у меня к этой стороне жизни неприязнь с детства: я однажды случайно своих родителей увидела за этим занятием – оно мне показалось просто отвратительным… Я давно поняла, что вполне могу обойтись без этого. А ему всё надо… Вот и «иду навстречу» время от времени, сцепив зубы…

Думаю теперь, что он навязал мне чужую – не мою – жизнь… И жить так тяжело, и изменить что-то трудно… У нас ведь дети… Когда-то хотела развестись, но не решилась… Так и маюсь…

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Мне вдруг захотелось написать тебе. Впрочем, вру, – не вдруг… Все последние дни я только делаю вид, что живу: хожу на работу, где кручусь, как юла, даже устаю к вечеру… Но всё это по инерции, на автомате, будто это и не я вовсе, а кто-то другой. А сам я не знаю где: и не у вас, там, и не здесь, дома, а где-то между…

Что, в сущности, случилось, говоря трезво? Да ничего… Встретились два человека, которые двадцать с чем-то лет назад познакомились и почти двадцать – не виделись… Были дружны когда-то и, может быть, даже чуть более того, но ведь даже ни разу, как следует, не целовались…

Потом жизнь почему-то (почему?) их отдалила, а после института и вовсе развела. О чём, собственно, помнить?

Почему же тогда такой удар молнии, такой ток, такая маята? Ведь всё было в эти два дня так хорошо, так светло, так радостно, и не было опять ничего такого, о чём, может быть, потом пришлось бы жалеть… И мы снова в своих таких разных жизнях…

Как много, оказывается, способна хранить память! Я почему-то совсем не помню, как мы познакомились. Зато так ярко – эпизоды, жесты, фразы и что-то такое ещё, что нельзя ни описать, ни выразить словами. И то, как мы, ещё в абитуриентах, бегали ночью воровать яблоки в домашних садах алма-атинцев, и как ходили зимой на Кокжайляу и ночевали там в палатке… Твою фотографию с надписью: «Покорителю гор и одного сердца!».

И это твоё неподражаемое «Иванов…» – так ты меня называла – со столь разными оттенками, интонациями, смыслами… И эти тёмные, бездонные, как ночное небо глаза, в которые я побаивался смотреть…

Да мало ли ещё что хранит память… Этот неподражаемый жест, когда ты запрокидываешь голову перед тем, как засмеяться… А как трепыхалось моё сердце, когда ты сидела на моей кровати в нашей комнате без света и держала меня за руку…

И холодок отчуждённости между нами… Откуда пошёл он и кто тому виной? Наверное, я сам был виноват в этом, потому что вовремя не отозвался на твою, чаще всего ироничную, а порой и грубоватую нежность…

Знаешь, мне грех жаловаться на судьбу. Я состоялся в профессии и, как говорил один из моих институтских друзей, не последний слон в этом стаде. У меня хорошая семья – прекрасная жена и, слава Богу, хорошие дети. У меня много друзей (ты ведь знаешь, что я умею дружить), и я повидал мир…

Почему же меня так взволновала, взбудоражила, выбила из колеи наша с тобой недавняя встреча? Нам ведь даже не удалось поговорить толком – всё какие-то случайные люди кругом, пустые разговоры, политес… Хотя какое это имеет значение… Мне было так хорошо в эти несколько часов, проведённых рядом (увы, не вместе!) с тобой, как, наверное, не было никогда в жизни… Твоя рука, схваченная у запястья белой сорочкой… Никогда не думал, что это может быть так непередаваемо красиво… Это безупречное чувство стиля и чувство меры, эти сдержанность и достоинство, этот неповторимый мягкий и такой родной юмор… Наверное, таким и должно быть истинное совершенство…

Зачем я пишу тебе всё это? Я сам не знаю… Мне ничего от тебя не нужно и я ничего не жду. Может быть, потому, что самое лучшее в моей жизни уже случилось.

Спасибо!


ОЛЯ

Она появилась у нас в четвёртом классе, сидела за партой передо мной, и я всегда мог сколько угодно любоваться этим чудом…

Она была так хороша, просто прелесть, что казалась пришелицей из неведомого мира. Нежное, чуть бледное личико с большими голубыми глазами, светлые волосы, разделённые на пробор и заплетённые в крохотные косички с двумя пышными белыми бантами. Белый же, всегда отутюженный фартучек поверх коричневой школьной формы… Изящные лакированные башмачки…

И портфель для тетрадок и книжек у неё был такой, какого не было ни у кого, красивый, изящный, с привязанной к его ручке чернильницей-непроливайкой в специальном матерчатом чехольчике.

Она была не просто, а божественно красива, в её облике было что-то неземное, ангельское.

Любил ли я её? Какая любовь может быть в четвёртом классе! Но, может, именно тогда я впервые, сам того не понимая, ощутил: какое это чудо-женщина, даже если она – маленькая девочка. И этот дивный образ до сих пор живёт во мне. Наверное, потому ещё, что она проучилась с нами недолго, уехав с родителями в другое место.

БЛЁСТКИ

ХАРАКТЕРИСТИКА



– У неё ещё только груди проклюнулись, а она была уже женщина!

УВЕРТЮРА


Он был начальником колонии строгого режима, а она следователем прокуратуры.

Он у неё спрашивал:

– Ты меня любишь?

– А по какой статье? – невинно интересовалась она, – по сто первой?

Такая у них была увертюра…

ОБИДА


– Она не жила со мной, а будто паслась – как корова на лугу. Даже во время «этого дела»: ты её имашь-имашь, а она пасётся и пасётся, будто её это не касается…

ПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР

– Родня не хотела, чтобы я шла за него. Мать, тётки, старшие сёстры говорили: «Дура ты, Дашка, дура!». А я отвечала: «Ну и пусть!».

И никогда потом не пожалела…

ТАЙНА ИСКУССТВА

Странная вещь: в старых советских фильмах нет не только постельных сцен, но и вообще ничего «такого», кроме, может быть, поцелуев и то лишь обозначенных… А чувства есть… В нынешних же всё «про это» показывают – во всех видах и позах, а чаще всего не трогает – скорее, неудобно становится, особенно если смотришь не один…

Недосказанность, может быть, главное в искусстве…

ПРОЗРЕНИЕ

Одноклассница рассказывала:

– В восьмом и девятом классах я была буквально без ума от Васьки М. Он казался мне таким значительным, мужественным… Я с ума сходила, а он меня не жаловал…

И вот мы школу закончили, я поехала поступать в институт, сдала экзамены, ещё не зная, буду ли зачислена… И вдруг он приезжает ко мне, мы всю ночь вдвоём бродим по городу, говорим… И у меня будто пелена с глаз падает: «Какая же я дура! Как могла влюбиться в этого недалёкого, неотёсанного, самовлюблённого индюка…».

Он стал мне не только безразличен – я его запрезирала. И он навсегда ушёл из моей жизни. А я стала иначе к себе самой относиться – как будто, наконец, цену себе узнала… Хотя у меня в то время ещё не было никого.

В ОЧЕРЕДИ…

С.П. Шевченко рассказывал мне, как влюбился в девочку, стоя в бесконечной очереди за хлебом (случилось это в военные годы). Заговорить, познакомиться с ней было просто немыслимо… Счастьем было стоять рядом с ней в этой очереди, в которой, казалось ему тогда, он был готов простоять всю жизнь…

КИНО И ЗАПИСКА

Близкий человек рассказывал: - Я влюбился в неё в седьмом классе. И самыми счастливыми – благостными минутами в моей жизни были полуторачасовые сеансы кино в нашем совхозном клубе. Я бы, конечно, никогда не позволил себе сесть с ней рядом… Я занимал место позади неё в следующем ряду и всё время, пока шло кино, смотрел не на экран, а на её «под мальчика» стриженную голову, тонкую шею с пушком золотистых волос. Хорошо, что в зале был полумрак и никто не видел, как я любуюсь ею.

Однажды я осмелился и написал ей письмо с предложением дружить – писал в тайне от всех, на чердаке нашего дома. Я написал его красными чернилами, долго-долго думал – как же мне его передать – и, наконец, на перемене, последним выходя из класса, сунул записку в один из её учебников, оставленный на парте.

Она мне не ответила… Я так страдал!

Школу, так вышло, я заканчивал уже в городе, и увиделись мы через десять лет, на вечере встречи выпускников. Передо мной была зрелая, красивая, уверенная в себе женщина… Но ничто в ней не напоминало ту девочку, по которой я страдал… И я не стал ей ничего говорить ни о тогдашних своих чувствах, ни о записке с призывом дружить…

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

– Когда она отвергла меня на втором курсе, я невероятно страдал… И мечтал… Пройдут годы, и я стану не просто известным, а знаменитым… И приеду в их посёлок на огромной чёрной лакированной машине. Мы встретимся, конечно, и будем идти по улице… Я скажу ей, что у меня мало времени, и машина, на которой я приеду, будет медленно и почти бесшумно ехать за нами. И тогда она, наконец, поймёт – кого потеряла…

Наивность и глупость несусветная – скажите вы. Почему она будет жить именно там? С чего я решил, что буду успешным и знаменитым, а она – наоборот. При чём здесь машина – у кого их и каких только сегодня нет?

Пусть так, пусть глупость и наивность… Но тогда я именно так представлял себе эту страшную месть…

ТАЙНОЕ ПРИЗНАНИЕ

Летний вечер у неяркого костра. Они двое – чуть-чуть поодаль от всех: она сидела, а он полулежал, опершись на ствол сваленного недавней бурей тополя.

Девчонки пели:

Ты у меня одна – словно в ночи луна,

Словно в степи сосна, словно в году весна.

Нету другой такой ни за какой рекой,

Ни за туманами, дальними странами…

И вдруг он почувствовал на своей голове её маленькую, лёгкую, совсем ещё девчоночью руку, которая стала медленно перебирать пальцами его волосы… Он сразу даже не понял, что это – она…

В инее провода, в сумерках города,

Вот и взошла звезда, чтобы светить всегда…

– пели девчонки …

А она всё не убирала руку, и ему стало трудно дышать от нахлынувшего и прежде ни разу ещё не испытанного чувства. И ему так хотелось взять её за руку, прижать к губам…

Но девчонки уже почти допели песню…

КОМПЛЕКС

Он так любил её, что становился бессильным как мужчина в те редкие моменты телесной близости, которые им выпадали…


РЕЦЕПТ СЧАСТЬЯ

Друг, у которого были затянувшиеся семейные нелады, однажды с отчаянием сказал:

– Знаешь, сколько супружеских пар стало бы счастливыми, если бы муж и жена боролись не друг с другом, а друг за друга!

КАКАЯ ЭТО БЫЛА ПАРА!

Они учились на одном курсе и стоили друг друга. Он был орёл – донской казак, уже избалованный женским вниманием. Она – статная, белотелая красавица, знающая себе цену. Но он был женат и уже родилась дочь, а она была замужем…

Их отношения развивались на наших глазах: он обхаживал её, используя весь арсенал донжуанских средств – от обходных манёвров до лобовых атак. Изъяснялись они временами примерно так:

– У вас что, совсем нет сердца, Светлана Ивановна? – страдальчески вопрошал он.

– Ах, оставьте эти ваш шутки, Алексей Павлович! – нарочито обижаясь, отвечала она…

Но случилось то, чему суждено было случиться… Им так хорошо было вдвоём, что они даже не считали нужным скрывать это… И ни у кого язык не поворачивался осуждать их за это судьбой подаренное счастье… Они были такой прекрасной парой…

Он уже готов был развестись; наверное, и она шла к этому, хотя всё ещё раздумывала. Надо было что-то решать – они оба заканчивали институт, предстояло распределение … Он уже подбирал варианты – для них обоих… А после выпускного вечера переспал с другой однокурсницей – просто так... Она на него глаз давно положила, а тут к тому же выпили, потанцевали… А потом это и случилось в общаге, чего, конечно же, ни от кого не скроешь.

Парни отнеслись к грехопадению, скорее, философски: дело, мол, житейское, с кем не бывает… Однокурсницы дружно подвергли его обструкции. Само собой – и ей донесли. Говорят, он чуть не плакал. Стоял перед ней на коленях… Но она не простила…

После института они виделись всего раз, через несколько лет. Он давно развёлся с женой, она ушла от мужа. Но примирения так и не состоялось…

А какая это была пара!

УЧИТЕЛЬНИЦА АНГЛИЙСКОГО

– Она была учительницей английского, пришла к нам в школу после института… А я учился в десятом, мне было почти семнадцать. И мы в ту пору уже не только на одноклассниц, но и на молодых учительниц заглядывались… А она была такая, что мужская половина класса смотрела на неё, разинув рты, и о чем только не мечтала… И я исключением не был, хотя на что я мог рассчитывать… Но как-то на школьном вечере она сама пригласила меня танцевать, поинтересовалась, правда ли, что я хорошо рисую, и попросила нарисовать розу на белом свитере, который мне передаст…

Я помню тот белоснежный тонкий свитер, от которого чуть-чуть пахло духами… Дело предстояло вроде нехитрое, но я весь испереживался, пока нарисовал – только контуры цветка, как она просила… А она сделала по ним вышивку, и когда я её увидел в этом свитере, - обалдел, так она была хороша. И всякая чушь лезла в голову: это же я, своими руками, прикасался к тому, что теперь находится прямо на её груди…

На очередном школьном вечере она опять пригласила меня на танго и спросила: нравится ли мне наша совместная с ней работа? Что-то ещё говорила, шутила, и я, сам не веря себе, подумал: может, у неё ко мне что-нибудь есть? Хотя на уроках она меня никак не выделяла, она вообще всех нас держала в ежовых рукавицах…

А «это» случилось у нас весной. После школьного вечера она спросила: «Проводишь меня, мне кое-что ещё домой отнести надо…». Дала пакет с книгами, и мы пошли, через сад. Была весна, зацветала черёмуха, от запаха которой у меня кружилась голова… Она вдруг остановилась и снова спросила: «А как тебе, кстати, твоя роза в моём исполнении?». Я промычал в ответ что-то нечленораздельное и услышал: «Хочешь меня обнять?». И тут у меня в голове что-то перемкнуло… Я подхватил её на руки, хоть мне мешал пакет с книгами… Удивился: какая она, с виду как будто хрупкая, оказывается, тяжёлая…

В ту ночь всё у нас с ней было. И ушёл я от неё почти на рассвете. «Никогда ко мне сам не приходи, – предупредила она, – только если позову…».

Утром увидел её в классе – как всегда безукоризненно одетую, собранную, статную… Смотрел на неё и не верил: был ли я вчера с ней или мне это приснилось?

В одну из следующих ночей она мне, смеясь, сказала: «Ты всё же веди себя прилично…». «Что вы имеете в виду?» – смутился я, так и не перешедший в отношениях с ней на ты. «Не пожирай ты меня глазами на уроке, ведь не смотришь, а прямо лапаешь!». «Неужели заметно?» – смутился я. «А то! – отвечала она. – Девчонки ваши уже посмеиваются…».

Встречались мы нечасто и, конечно, втайне от всех… Мне так хорошо было с ней! Я и стеснялся её, и так желал всегда… Наверное, и ей трудно было переступить через грань, разделявшую нас – ученика и учительницу. Помню, когда это происходило у нас впервые, она то прижималась ко мне, то отталкивала… Чуть ли не одновременно это делала… Переживала, конечно: времена были партийно-советские, строгие… Страшно подумать, что было бы, если бы узнали про нас.

А закончилась наша любовь сразу и вдруг. Хотя не вдруг: выпили как-то с ребятами вина , и я сразу попёрся к ней… А ведь был уговор… А тут я ещё «датый»…

Зашёл… Она так на меня посмотрела… «Ну, вот и всё, – говорит, – ты сам мне помог… Уходи и никогда больше не приходи…». И никогда с того вечера меня к себе не звала и не подпускала. Относилась ровно, спокойно – как ко всем… На устроенную нами вечеринку после выпускного вечера не пришла, хоть мы её, как и нескольких других учительниц, звали…

Мы виделись ещё пару раз, но лишь мельком: «Здрасьте-здрасьте». Я хотел с ней поговорить, извиниться, но видел, что она этого не хочет…

Я потом в институт поступил, а она, отработав положенные по распределению два года, куда-то переехала…

И вот думаю: то, что было у нас с ней, – хорошо это или плохо? Если подойти с точки морали да и общих житейских правил – скорее, нехорошо. Я и сам это понимаю. Но нам-то тогда хорошо было. Мне – точно… Да и ей… Это я к тому, что не всё в жизни можно разложить по полочкам…

ЖИЛИ-НЕЖИЛИ

Она первой призналась ему в своих чувствах и дождалась из армии, хотя вокруг неё – красивой, обаятельной, умной – всегда столько парней вилось… Вышла за него замуж, закончила институт, родила двух дочерей, состоялась в профессии, даже небольшой собственный бизнес создала… Она всегда тянулась вверх…

Он же привык довольствоваться малым: делал ту работу, которая ему подворачивалась, любил посидеть с приятелями, друзей так и не завёл… По пятницам – пиво, по выходным – рыбалка… Он плыл в жизни по течению, и это его вполне устраивало…

В начале их супружества она пыталась тянуть его за собой, вперёд – готовила к поступлению в институт, искала для него работу поинтересней… Со временем поняла – ничего этого ему не надо и его уже не изменишь…

Их супружеские отношения начали охладевать, но его это не трогало: тебе не надо и мне не надо…

К концу жизни она его почти возненавидела, но жить они продолжали вместе – уже из-за детей и внуков… Хотя давно были по сути чужими людьми…

РАЗОШЛИСЬ, НЕ ВСТРЕТИВШИСЬ

Все считали их семью не только благополучной, но даже образцовой… А что было на самом деле?

Он её и любил всегда: смолоду и потом, когда появились дети, и в зрелом, и, смешно сказать, в предпенсионном возрасте…

Она же не любила его никогда: в молодости лишь уступила его притязаниям, поняв, что возраст уходит, что пора рожать, а лучших вариантов не предвидится… «Главное – чтобы муж любил», – наставляла её более опытная в житейских делах подруга… И она благосклонно позволяла любить себя, сама оставаясь едва ли не равнодушной к нему и его высокому чувству. На супружескую близость шла чаще всего по обязанности, иногда «получая при этом своё», а иногда – нет, но никогда сама не предпринимала никаких усилий для достижения «пика» в такие моменты.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   19


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница