Или бытие, основанное на любви



страница15/19
Дата18.05.2019
Размер3.48 Mb.
ТипКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Но я опять забежал вперёд… В те несколько дней я старался загружать себя с утра до ночи… И трусливо помышлял о побеге – втайне сожалел о том, зачем приехал в Москву… Но деваться было некуда, и в назначенный день я – будь что будет – пошёл в стационар Института красоты. Оформили меня в палату, где уже лежали двое: парень чуть постарше меня и мальчишка-восьмиклассник. Первому исправляли нос, сломанный в драке, и на него после операции без слёз смотреть было нельзя: распухшая физиономия, под глазами – багрово-фиолетовые круги, в ноздрях – вата… Он даже говорить сначала не мог… Мальчишке, как и мне, операция ещё только предстояла: его мать решила, что он чересчур лопоухий, что это может помешать ему в жизни, и уложила в клинику затем, чтобы их чуть-чуть прижали к голове… И если в желании первого – подправить искривлённый нос – наличествовала логика, мальчишку мне было откровенно жаль…

Себя, впрочем, тоже… Около суток меня к операции готовили, назначив для моральной поддержки психотерапевта (я тогда даже не знал, что такие врачи бывают). Он вёл со мной беседы, успокаивал, уверял, что всё будет нормально… В общих чертах обрисовывал предстоящую операцию: мне прошьют часть ткани за губой, чтобы не допустить сильного кровотечения, потом иссекут губу, и это, собственно, всё… «Прошивку» со временем уберут, и главное дальше, чтобы губа поскорее зажила… По его прикидкам выходило: я пробуду в стационаре дней пять…

Операцию помню не очень хорошо. Мне сделали укол в вену – и я «поплыл» (видимо, это был наркотик). Я был в сознании – меня не усыпляли, мне было не больно, тревога отчасти улетучилась, и я даже мурлыкал всю операцию песни, не шевеля при этом губами…

Ночью, кажется, спал – наверное, мне ещё снотворное вкололи… Проснулся с головной болью, которая не проходила дня два, и сильнейшей жаждой. Но пить нормально не мог – изрезанная губа мешала, пришлось цедить воду из стакана через трубочку для коктейлей…

Потом мне ещё что-то делали: убирали прошивку – очень ловко, будто узелки распустили, подсушивали ранку кварцем… Словом, всё оказалось не так уж страшно, как я себе представлял. Но никаких изменений в своей внешности я не заметил и поделился своими наблюдениями с психотерапевтом, к которому успел проникнуть доверием.

Ну, а ты как думал? – отвечал он. – Нужны ещё несколько операций, чтобы хоть что-то изменить. Но и они не гарантируют результата. Может, даже наоборот – возникнут побочные нежелательные эффекты…

Что вы имеете в виду? – насторожился я.

Как тебе сказать… Например, не исключено онемение губы или отвисание – из-за того, что мышцы будут задеты… Или ухудшение кровотока – тоже ничего хорошего…



Может, он это просто так говорил, а, может, умело подводил к принятию решения, к которому я и без этого был почти готов?

Слушайте, а может мне не надо ничего этого? – уже прямо в лоб спросил я.

Чего этого?

Всех этих будущих операций?..



Он молчал…

У меня ведь и семья есть, и нормальные дети… Хорошая работа… Жена меня понимает… Да и люди нормально, в общем, относятся, – те, кто меня знает…



Вижу, и голова у тебя хорошая, – сказал он, – решать, конечно, тебе, но ты, мне кажется, правильно думаешь…

Так был положен конец моим сомнениям… Если бы кто-нибудь сразу со мной вот так, по-человечески, поговорил, объяснил… Хотя, с другой стороны, может, и самому надо было пройти эту часть пути, чтобы принять решение…

Из стационара я уходил с коростой-корочкой на губе, которая ещё не зажила, зато с авиабилетом до Павлодара. В Москве уже тогда была служба телефонных заявок на них и доставки по адресам. У «доставщиков» наверняка были связи в авиакассах, именно поэтому я и стал счастливым обладателем билета за какую-то «трёшку» (три рубля) сверху…

Я твёрдо решил – больше никаких операций. Но с мыслью высветлить родимое пятно (мне это тоже обещали) не расстался. И продолжал летать в Москву раз-два в год – на облучение… Всего я прошёл за несколько лет сеансов пять или шесть. И только потом понял – всё бесполезно: исправить эту «ошибку природы» полностью не удастся, причём, это было недешёвое удовольствие; летал я за свой счёт, что ощутимо сказывалось на нашем и без того тощем семейном бюджете…

Но я ни о чём не жалею, потому что с каждым приездом я всё лучше узнавал Москву – ходил в театры: Вахтанговский, МХАТ, имени Ермоловой и имени Пушкина, Театр сатиры… Открывал для себя новые музеи: Московского Кремля, имени Пушкина, космонавтики… И когда годы спустя мы вместе с женой, детьми оказывались в Москве, я им её уже показывал им на правах человека знающего…

* * *

Воспоминания о других поездках той поры сохранились отрывочные, фрагментарные… Обычно я прилетал за день до облучения, устраивался по путёвке ВДНХ в гостиницу, куда-нибудь выбирался, покупал что-то вкусненького домой – это мог быть сыр «Янтарь», какие-нибудь шоколадные конфеты, апельсины – если сезон и если повезёт – за ними всегда была очередь… А однажды мне посчастливилось купить сразу пять банок сгущённого молока. Я зашёл в магазин на проспекте Мира, а сгущёнку как раз «выбросили» (так говорили, когда вдруг ниоткуда возникал какой-нибудь сверхдефицит). Давали по пять банок «в одни руки», и я попал в число счастливчиков, кому молоко досталось. Пока раздумывал – не стать ли в очередь ещё раз – сгущёнка закончилась…

Наткнулся на небольшой продуктовый магазинчик, в районе старого Главпочтамта, где иногда «выбрасывали» недорогую копчёную колбасу – колечками. Пару раз мне повезло купить – для дома, для семьи…

Рядом был фирменный чайный магазин, где каких только сортов его и видов не было, за исключением любимого в Казахстане индийского… Приходилось довольствоваться чаем № 36 – смешанным, если верить надписи на пачке, из лучших сортов индийского и грузинского. У нас в Павлодаре он одно время продавался свободно, а потом также исчез из продажи…

И, чтобы закончить гастрономическую тему, скажу ещё про торт «Наполеон», продававшийся в специальной фирменной упаковке. Его в Москве часто откуда-то несли, я уточнял – откуда, бросался туда, но мне его ни разу не досталось… Зато всегда было вдоволь вкуснейшего мороженого: «Пломбир» – в больших картонных упаковках (их резали надвое), «Ленинградское» – в шоколадной глазури, «Забава» - с наполнителями. И стоила вся эта вкуснятина копейки…

Я привозил из Москвы диафильмы, которые покупал всюду, где они мне попадались. А потом добрые люди надоумили – показали специализированный магазинчик в переулке за памятником Юрию Долгорукому; там этих плёнок с цветными рисованными сказками и детскими рассказами продавалось великое множество. У нас дома был диапроектор, по которому мы вместе с детьми их потом смотрели. Часть диафильмов дожила до наших дней. И внучка Алиса, бывая у нас, любит их смотреть, хотя у неё припасено мультфильмов и прочих современных талантливых компьютерных поделок столько, что смотреть – не пересмотреть.

* * *

В один из первых приездов в Москву решил побывать в Мавзолее В.И. Ленина. Отыскал хвост очереди, длиной больше километра, в Александровском саду, и стал вместе с ней потихоньку двигаться. Рядом со мной стояли и шли люди разных возрастов, многие были с детьми… Звучала также иностранная речь…

В этой очереди из многих сотен человек никто не следил за порядком, никто в ней не хитрил, не перебегал вперёд. Эта очередь не была скорбной, но в ней ощущалась некая почтительность, торжественность…

К слову сказать, никакого особенного впечатления на меня тело вождя мирового пролетариата не произвело – скорее, оно показалось искусственным. Но делиться ни с кем этими своими ощущениями я, конечно, не стал…

Ещё мне очень хотелось пройти вдоль Кремлёвской стены с табличками, удостоверяющими – чей прах под ними покоится. Но свободный доступ сюда, как и к захоронениям И.В. Сталина, Л.И. Брежнева и других деятелей Советского государства, был закрыт; пришлось довольствоваться лишь фрагментом стены, вдоль которого мы продвигались, выйдя из Мавзолея.

Тогда же побывал в Историческом музее и музее имени Ленина, впоследствии убранном из этого здания ретивыми московскими реформаторами… Думаю, всё же двух таких музеев для одного дня было многовато – все их залы я так и не смог обойти. В Историческом же с удовольствием побывал бы ещё раз, но как-то не довелось.

Заходил в храм Василия Блаженного, ещё не отреставрированный, поднимался по витой каменной лестнице наверх, откуда открывался впечатляющий вид на Москву.

А у входа на Красную площадь со стороны Охотного ряда долго стоял у мемориальной доски, удостоверяющей, что в этом здании какое-то время находился под стражей намного опередивший своё время автор «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Радищев. О чём он тогда думал, сидя здесь, сожалел ли о содеянном, отрекался ли от написанного?

Заходил, конечно, и в ГУМ… Но обилие магазинов на всех его этажах не столько даже изумляло, сколько подавляло, и я быстро ретировался… До сих пор, впрочем, плохо ориентируюсь в больших торговых центрах и предпочитаю в них не бывать…

* * *

Приехавшему из провинции часто бывает одиноко в Москве, и он начинает искать земляков. Я тоже не был исключением… И в один из приездов заглянул в редакцию Центральной ведомственной газеты, к которой прибился бывший павлодарец. У нас он был в авторитете, имел хорошую двухкомнатную квартиру в доме для избранных… Её и обменял на комнату в «хрущёвке» на окраине Москвы. Прописаться же сумел, оформив фиктивный брак с москвичкой – тоже за деньги…

В редакции, как я понял, его не сильно жаловали, в штат не брали, публикуя время от времени написанные им заметки. Меня, тогда ещё корреспондента, он отчасти стеснялся и предупредил, что представлять будет – как заместителя ответственного секретаря (кстати, у нас в редакции эта должность считалась, скорее, технической, нежели творческой, и в мои времена не очень котировалась).

Больше я «на огонёк» к бывшему земляку не заглядывал – понял, что неинтересен ему и что нас ничего не связывает… Но та первая и последняя встреча запомнилась – может, потому ещё, что продолжилась она в третьеразрядном ресторане на Колхозной площади и доставила мне на первых порах немало беспокойства – у меня было маловато денег.

Мы сидели втроём, с женщиной бальзаковского возраста, пили водку, закусывая её лагманом, и ждали четвёртого – заместителя ответсекретаря той самой ведомственной газеты, у которого были близкие, но не оформленные отношения с этой женщиной и к которому благоволил главной редактор газеты.

Мы уже почти допили бутылку водки, когда четвёртый всё же пришёл. Это был плотный, чуть-чуть округлый крепыш, с большой головой, стриженной «ёжиком».

Во мне кило, – сообщил он, не без труда умостившись на стуле, и добавил: – два с половиной часа квасили с главным. Он мне такое порассказал…



Что ему рассказал главный, нам узнать не довелось… Мой земляк, уважительно именуя пришедшего по имени-отчеству, плеснул ему в рюмку… Тот выпил, и его сразу «повело». Женщина переполошилась и ласково зачастила:

Крот, ты поешь… Поешь, Кротик!



Я сразу даже не понял – к кому она обращается…

А крепыш начал клонить голову к столу, устраивая её поудобнее.

Женщина пыталась тормошить его:

Крот, Кротяшка, ну что ты?



Тот не реагировал, и мой земляк философски заметил:

Да, ладно, не трогай его – пусть подремлет…



В сиреневом гомонящем чаду ресторана никто не обращал на нас никакого внимания.

Водка у нас закончилась, «Кротяшка» всё не просыпался. И мы, расплатившись (вернее, заплатил рублей десять или одиннадцать мой земляк), под руки поволокли его к выходу. Но повезли не домой, к семье, а к женщине, что была с нами, в квартире которой он, пошарахавшись какое-то время в одних трусах, похожих на женские, наконец, уснул… А мы пили кофе на кухне.

Я решил оставить хозяйке визитку – по тем временам большую редкость в Павлодаре. Она, лишь взглянув на неё, пристроила в вазочку, среди нескольких десятков других, стоящих веером, наподобие букета. Я эту вазочку на подоконнике просто не заметил, иначе бы ни стал лезть со своей визиткой…

Женщина что-то говорила моему земляку про то, что «Крот» любит её, а не жену, но из семьи, в которой у него ещё и дочь, всё никак не уйдёт; что она вся измучилась… А мне хотелось как можно быстрее уйти…

В гостинице я был далеко заполночь, не сразу уснул, а проснувшись часов в пять утра, с какой-то необыкновенной ясностью, очень отчётливо понял: мой самолёт улетел…



Всё дело было в том, что чуть-чуть изменилось расписание: раньше вылет был около полуночи, а теперь – в начале первого ночи. Разница во времени – минут двадцать-тридцать, но я, вообще-то человек предусмотрительный, совершенно не учёл того, что это уже другие сутки и ехать в аэропорт надо было вчера…

В шесть часов утра сгрёбся, разбудил дремавшую администраторшу и (метро уже работало) отправился на аэровокзал, теша себя надеждой, что рейс, может, задержали… Но за раздолбайство, увы, приходится платить, и скоро я понял, что проблемы мои только начинаются…



Самолёт, само собой, улетел. Билет я сдал, потеряв часть его стоимость, а новый взять не мог – на ближайшие пять дней их не было. Повезло ещё, что были билеты в Омск, на следующий день… Но мне надо было как-то провести в Москве ещё около 15 часов.

Я поехал в центр, где набрёл на зоологический музей, часа полтора провёл там… Больше идти никуда не хотелось, гулять по Москве, что я всегда любил делать, тоже. Да и погода испортилась: шёл то мокрый снег, то дождь, и моя шуба с искусственным мехом наружу превратилась в нечто совсем малопривлекательное. К тому же на ней оторвалась верхняя пуговица, и мне приходилось придерживать ворот, иначе вся грудь была нараспашку…

Если бы я чуть-чуть пошевелил мозгами и утром заплатил за гостиницу, можно было бы поехать туда и поваляться до вечера там… Но я из гостиницы выписался и ехать туда снова, что-то объяснять было выше моих сил…

Опять отправился на аэровокзал, где на выходе из «маршрутки» зацепился за подножку и порвал ботинок, из которого теперь свешивался лоскут…

До самолёта была ещё уйма времени. Я бродил по аэровокзалу, пытался читать газеты, но ничто не лезло в голову…

Потом, сидя на жёстком, обшитом дерматином диванчике, рядом с подполковником, задремал. Очнулся, почувствовав, что меня кто-то трогает за плечо. Это был милиционер.

Ваш? – спросил он, указывая на стоящий между мной и дремлющим подполковником чемодан.

Нет, его, – ответил я.

Милиционер ещё раз пристально посмотрел на меня (я вскоре понял, что он хотел проверить у меня документы) и тронул за плечо подполковника.

За вещами своими смотрите, – сказал ему и отошёл.



Во мне вскипела обида: «Да как он мог! Какое имел право!».

Я встал и пошёл за милиционером, намереваясь «выяснить отношения»… И вдруг увидел себя в зеркале напротив – расхристанного, в колом стоящей на мне шубе с засохшими висюльками, с грудью нараспашку… В грязных ботинках, один из которых был разорван так, что из него свисал лоскут… Зрелище было столь малопривлекательное, что мне тут же расхотелось объясняться с милиционером…

В конце этого дня, когда уже объявили регистрацию, меня ждала ещё одна зуботычина: две очереди стояли рядом – одна, где и я был, регистрировалась на Омск, а другая, где я тоже мог быть, если бы не был раздолбаем, на Павлодар… Я мог быть дома через несколько часов, а летел в чужой город, из которого мне ещё надо было как-то добираться до Павлодара.

И всё же мне повезло: наш самолёт сел в густом-густом тумане, а не был отправлен на запасной аэродром в Новосибирск… И очень быстро, на первом же самолёте из Омска, летевшем по маршруту Павлодар – Семипалатинск – Усть-Каменогорск (и билеты продавали сначала «дальним» пассажирам), я добрался домой.

Это была моя последняя поездка в Институт красоты, которому я, несмотря ни на что, благодарен – и за то, что лучше узнал Москву в её разных ипостасях, и за то, что лучше узнал себя самого…

* * *

1987 год, разгар перестройки… Смятение в умах и большие надежды… Призывы генсека Горбачёва, время от времени выходящего в народ: «Я буду сверху трясти партийную бюрократию, а вы мне снизу помогайте – поддавливайте…». Ведал ли, что творил, человек, волею судеб оказавшийся во главе великой страны? Мне кажется, всё-таки не ведал, хотя спустя десятилетие с небольшим он будет уверять в одной из своих зарубежных лекций, что покончить с компартией и тоталитарным советским прошлым было их с Раисой Максимовной заветной мечтой… Мечта, если она действительно была, сбылась, но заодно покончили с самим генсеком, первым и последним президентом СССР, который жалко лепетал с экрана ТВ: ухожу с поста президента СССР по принципиальным соображениям. Но не уходил он, а бежал, поджав хвост, дезертировал, бросая на произвол взрастившую его великую страну…

Всё произойдёт так быстро, что очень многие, не исключая и меня, даже не поймут сразу, что происходившее в 1990 и 1991 годах – никакая не оперетка, что и Беловежская пуща, и последующий за ней «парад суверенитетов» – это уже навсегда.

Но всё это будет потом… А пока идёт 1987 год, разгар перестройки, я сам – «горбачёвец», свято верующий в то, что «так жить нельзя», и собачусь из-за него со старшим братом и зятем – «ретроградами», совсем не разделявшими реформаторских усилий генсека, награждая их эпитетами – мудаки и старпёры.

И мне приходит неожиданная поддержка из самой Москвы. Не мне одному, конечно, а всей нашей газете (и не только нашей) – к нам приезжает в длительную командировку заместитель главного редактора журнала «Советский Союз» Александр Германович Колодный. Он делегирован Центральным Комитетом партии, командировку ему подписал один из главных идеологов перестройки А.И. Яковлев – тот самый, что надолго утвердится в высших эшелонах власти – сперва рядом с Горбачёвым, а потом около Ельцина, даже бывшим центральным ТВ поруководит при нём.

Колодный же приехал для того, чтобы помочь нашей газете решительно перестроиться на новый лад. Посланцы ЦК КПСС с подобными поручениями были разосланы Яковлевым по всей стране, в том числе и в несколько областей Казахстана.

Едва А.Г. появился на нашей утренней планёрке, как всем стало ясно: он – не нашего поля ягода, он – птица иного полёта… Высок, представителен, импозантен… Неброско, но со вкусом одет. Хорошо поставленная, неторопливая речь… В нём не было ни высокомерия, ни столичного снобизма, но сразу чувствовались значительность и вес.

Мне даже теперь трудно судить о том, насколько нужна была эта поездка самому Колодному (а он у нас пробыл целых три месяца). Думаю, всё же не очень нужна, вернее – не нужна совсем: он мне однажды сказал, что как раз в эту пору у него намечалась командировка в США. А тут – какой-то Павлодар, о котором он до этого, может, и слышать не слыхивал… Но от партийных поручений, тем более такого уровня, отказываться было не принято… Так Александр Германович провёл у нас три весенних месяца 1987 года. И мы с ним довольно близко сошлись за это время. Я – в то время уже первый зам редактора «ЗП» – был нужен ему как союзник в его реформаторских усилиях. Он был мне интересен во всех смыслах – и как журналист, который в курсе всего, что меня интересовало, и как человек, повидавший мир (хоть он об этом и не шибко распространялся), и как собеседник, с которым можно было откровенно поговорить «за жизнь», даже о вещах сугубо личных…

Он много лет проработал бок о бок с Алексеем Ивановичем Аджубеем, легендарным редактором «Комсомольской правды» и «Известий» хрущёвских времён, про которого нам проговаривал присказку ветеран «ЗП» Владимир Митрофанович Воронов:

«Не имей сто рублей,

Не имей сто друзей,

А женись – как Аджубей».

Аджубей был зятем Хрущёва, мужем его дочери Рады, и очень быстро вознёсся из кресла редактор «Комсомолки» в кресло редактора «Известий», сделав эту газету лучшей в стране – интересной, динамичной, читаемой… Сразу после принудительной отставки Хрущёва был «отставлен» и подвергнут опале Аджубей, которому позволили работать лишь в этом глянцевом пропагандистском журнале, признанном популяризировать достижения советского строя. Журнал «Советский Союз» выходил на разных языках и распространялся в разных странах. А Колодный был первым заместителем главного редактора – поэта и общественного деятеля Николая Грибачёва.

Нельзя сказать, что после приезда московского куратора наша газета кардинально изменилась… Но то, что она изменилась к лучшему, – бесспорно. Можно вспомнить хотя бы акцию «Судьба завода» – о болячках многострадального Павлодарского тракторного завода – не только технических и технологических, но сугубо человеческих тоже. Серия публикаций на эти темы всколыхнула более чем 20-тысячный коллектив, многие тракторостроители, откликнувшись на наш призыв, прислали свои письма в газету, в которых делились своими бедами и обидами, предлагали пути решения годами копившихся заводских проблем.

Была опубликована зубодробительная статья нашего ермаковского собкора Юры Сакина «Чванство в кресле» – о партийном чиновнике-грубияне… Были и другие сугубо перестроечные всплески на страницах «ЗП», предложенные Александром Германовичем или поддержанные им.

Помню наши прогулки по набережной, долгие беседы, отчаянные споры в редакции и у него в гостинице. Случалось, мы не на шутку схватывались, и я мог наговорить лишнего, он же, надо отдать ему должное, не обижался, а, может, делал вид, что не обижается… И даже рекомендовал первому секретарю обкома партии П.И. Ерпилову, которого окрестили «ветераном номенклатурного движения», присмотреться ко мне на предмет будущего редакторства (наш С.П. Шевченко, которому было уже 60 лет, готовился на пенсию). Рекомендовал меня, конечно, не один Колодный, но его голос, если хотите «мнение Москвы», в глазах тогдашнего первого секретаря значил очень много… Кстати, при окончательном собеседовании со мной Ерпилов, для которого я был, скорее, «не вполне нашим» – человеком другого поколения – не преминул, поджав губы и всё ещё сомневаясь, – тому ли вверяется пост – заметил: вот, мол, и Александр Германович мне вас рекомендовал…

Отъезд Колодного в Москву памятен мне ещё и тем, что в ночь перед его отлётом родился наш младший, третий сын, Пашка. Было это 29 мая 1987 года.

Когда состоялось моё назначение, в сентябре 1988 года, позвонили из Москвы – А.Г. Колодный и секретарь обкома по идеологии А.М. Ажибаева, также отечески опекавшая меня, и осведомились: «Это квартира редактора «ЗП» Ю.Д. Поминова?». И я понял, что весь минувший год меня так или иначе вела к редакторской должности «рука Москвы».

Мы с Колодным до этого уже встречались в Москве. Наша газета в тот год яростно боролась против строительства в Павлодаре экологически вредного (что, как теперь понимаю, было некоторым преувеличением) завода белково-витаминных концентратов. И городские власти, вкупе с областными, дабы прочистить мозги противникам нового проекта, сформировали группу из специалистов, включив в неё представителя дирекции будущего завода Н.М. Хлыстуна, заместителя главврача областной санэпидемстанции Ю.Н. Калинина, главного инспектора службы охраны атмосферного воздуха Т.К. Искакова и меня, уже опубликовавшего несколько материалов против «завода-монстра».



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница