Или бытие, основанное на любви



страница5/19
Дата18.05.2019
Размер3.48 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

На нашем курсе, где собралось немало ярких, подчас экзотических фигур, Пашка выделялся некоторой вальяжностью, скептическим отношением к действительности, ироничностью. Он не был, разумеется, ни антисоветчиком, ни диссидентом, однако на многое (в отличие, опять же, извините за повтор, многих из нас) имел свой взгляд, поскольку уже к тому времени был достаточно образован. Коренастый, белокожий, всегда опрятно и со вкусом одетый, уверенный в себе и к себе располагающий, он был заметен в любой компании. Его примечала наша женская половина, хотя в ту пору он был ещё невинным и сильно страдал по этому поводу.

Пашка, если можно так сказать, не столько жил, сколько странствовал по жизни: неспешно и стараясь получить удовольствие. И учёба никогда не была в числе его жизненных приоритетов. Напрягаться он не слишком любил….

Так бы он, наверное, ни шатко ни валко университет и закончил, если бы не одно происшествие. Однажды они с Васькой, студенты второго курса, обмыв стипендию, возвращались домой. На улице им показалось, что одна из телефонных будок стоит не на месте. Они начали её переставлять, а когда один из прохожих попытался их вразумить, стали «вразумлять» его…

Ночь провели в медвытрезвителе, что уже само по себе влекло за собой исключение из университета. А на них к тому же завели уголовное дело, инкриминируя злостное хулиганство.

Дело, к счастью, удалось замять, включив разного рода рычаги, но из университета оба были отчислены. Правда, с правом восстановления после трудового перевоспитания на строящемся в ту пору новом комплексе КазГУграда на Весновке. Но если Васька сразу пошёл перевоспитываться и был восстановлен уже через несколько месяцев, то Пашка сперва волынил, потом ему не давали нужных документов, и он был восстановлен почти через год, отстав от нас на курс.

Похоже, интерес к учёбе он за это время потерял окончательно. Из общаги перебрался на квартиру, где-то подрабатывал, большей частью сибаритствовал, набирал всё больше «хвостов» по зачётам и экзаменам…

Мы с ним всё это время продолжали не только общаться, но и дружить. Он заглядывал ко мне в общагу, часто через балкон, с помощью лестницы, позаимствованной неподалёку на стройплощадке. Мы по-прежнему выбирались в театр и в горы, нам было интересно вдвоём.

В конце концов Пашку в очередной раз отчислили – за неуспеваемость, и ему пришлось идти в армию. Я ездил его провожать. Приехал утром, дома у них никого не оказалось, и я присел покурить в садовой беседке, увитой виноградом. Была весна, всё вокруг благоухало. Я и потом не раз побываю в их доме, но тот первый приезд помнится больше всего – то был просто райский уголок.

Пашка на проводах был спокоен, пожалуй, даже беспечен. Наверное, ему казалось, что армия переменит его жизнь. Но этого не произошло. Служил Пашка на Севере, в Северодвинске, писал мне письма – сначала часто, потом всё реже. После университета он перевёлся на заочное отделение. Но учёбу так и не закончил.

Судьба и позднее нас не раз сводила. Одно время Пашка взялся выращивать цветы на продажу и как-то прилетел ко мне в Павлодар вместе с другом и двумя вместительными чемоданами тюльпановых бутонов.

Моя жена, зайдя утром в ванну, поразилась – та была полна нераспустившихся тюльпанов.

Происходило это перед самым 8 Марта, а цветы в ту пору были в большом дефиците, и уходили их тюльпаны влёт. За два дня они выручили чуть больше тысячи рублей – тогдашнюю мою более чем полугодовую зарплату. Хотя если подсчитать всё до того потраченное – на рассаду и уход, на дорогу туда и обратно, на взятки милиционерам в двух аэропортах, да ещё поделить на двоих… Почти что ни хрена, как говаривал один мой знакомый механизатор. И тем не менее вдохновленный первой бизнес-удачей Пашка сделал моему семейству подарок – купил шесть гнутых венских стульев, часть которых и по сию пору цела (кто бы их ещё починил?).

К цветочному бизнесу Пашка охладел довольно быстро – и хлопотно, и затратно, и конкурентов масса…

И он переключился на фотографию. Об этом его занятии, которым он увлекался ещё в студенчестве, я знаю мало. В конечном счёте и оно ему разонравилось – то ли оказалось неприбыльным, то ли по какой-то другой причине.

Потом Пашка торговал лесом. Ездил на Север, заключал какие-то договоры, менял лес на казахстанское зерно, ещё на что-то… И не раз оказывался то по делам, то проездом у меня дома. И тут с кем-то встречался, о чем-то договаривался, довольно подолгу жил. Мне казалось, что для начинающего бизнесмена он ведёт себя уж как-то очень вольготно, не шибко загружаясь делами. Заводил романы – скоротечные и подчас тянувшиеся годами.

Кажется, как раз в ту пору у него случилась большая любовь. И когда возлюбленная предпочла ему другого, он позвонил мне однажды ночью и без всяких предисловий предложил спеть с ним на пару по телефону «Последний троллейбус» Окуджавы. И мы пели, вернее, бормотали речитативом, разделенные полутора тысячами километров, нашу любимую студенческую:



Когда мне невмочь пересилить беду,

Когда подступает отчаяние,

Я в синий троллейбус сажусь на ходу,

Последний, случайный…

Я был при этом до неприличия трезв, и, наверное, ещё поэтому повергал в изумление домашних. Пашка находился, скорее всего, в подпитии; наверное, ещё и поэтому его любовное страдание вылилось в столь странную форму.

В родном селе он начинал строить большой дом. Купил оборудование для пекарни. Казалось, ещё вот-вот, и жизнь его по-настоящему наладится. Были уже жена и дочь-школьница. Но так он был устроен – ничто и никогда не доводил до конца. Вместо прибылей копились долги, пришлось продать не только пекарню, не выдержавшую конкуренции, но и недостроенный дом, родительскую машину… А долги всё ещё оставались, он звонил мне, просил «хотя бы тысячу долларов». Что-то я ему отправлял, зная, что он не вернёт…

После Пашкиных неудавшихся бизнес-затей мы виделись ещё несколько раз. На встрече с однокурсниками в Алматы, куда я зазвал и его. Конечно, мы все за минувшие 25 лет не помолодели. Пашка как-то поблёк и будто слегка усох, хотя и пытался куражиться. Говорить нам с ним, в сущности, было не о чем. К концу встречи он и вовсе потерялся. Возник через несколько дней, позвонив мне… На вокзале в Алматы подцепил бомжиху-кореянку, привёз домой, к жене и родителям, и с неделю «пользовал» её в качестве наложницы…

Потом и жена ушла. Пашка одно время пытался работать в газете, которую когда-то редактировал отец, но его вольнолюбивая натура, конечно же, не перенесла газетной рутины. И Пашка вновь остался не у дел…

Мы виделись последний раз, когда его главным занятием стало выращивание свиней на продажу – дома, в клетках. Жил Пашка по-прежнему с родителями. Отец уже несколько лет лежал полупарализованный. Ухаживавшая за ним мать слепла. Ей давно рекомендовали операцию, но она не могла оставить мужа без присмотра или доверить его Пашке.

А что же Пашка? Передо мной был пятидесятипятилетний мужик с некогда голубыми, а теперь выцветшими глазами. Передвигался он неуверенно, как будто всё время опасаясь чего-то…

Ему столько было дано когда-то! А позади громоздились только руины: бездарно потраченная собственная жизнь; бывшие друзья, у которых после встреч с ним оставались, главным образом, тягостные воспоминания; женщины, большинству из которых он в лучшем случае едва не испортил, а в худшем – испортил жизнь; дочь, стеснявшаяся отца и чаще всего не желающая его видеть; родители, надежды которых он не только не оправдал, но и жизнь которых на склоне их лет далеко не облегчил… Почему так сложилась его жизнь? Кто и что тому виной? Зачем он вообще жил? Я не знаю…

Он был одним из самых близких мне людей. И эти заметки о нём я писал с тяжёлым сердцем, всё время сомневаясь: надо ли вспоминать об этом и об этом, ведь было же и хорошее, светлое? Доброе тоже не забывалось и не забудется. Хочу лишь заметить, что я не судья моему другу, и хотел бы, скорее, защитить его, чем осудить. Но ничего с собой поделать не мог – и написалось как написалось…

Толян


Судьба самого близкого из моих университетских друзей может служить примером жизненной стойкости. Мы были родственные души – из простых, не обременённых достатком семей, в университет поступили без блата и хорошо понимали, что рассчитывать в этой жизни можем только на себя.

Когда нас переселили в новую – «казгуградовскую» – общагу, мы с Толяном заняли в ней «двухместку» и жили там до самого окончания университета. Условия в ней были царские: комната – на двоих, у каждого персональный письменный стол с тумбочкой и тахта, на двоих – вместительный шкаф для одежды. Плюс туалет и душ на секцию из двух комнат (рядом была «трёхместка»). Да ещё отдельный балкон, выходящий к Ботаническому саду, в котором упоительно пели по весне соловьи, не давая нам по утрам спать…

О таких условиях можно было только мечтать, тем более что плата за общагу была чисто символическая – что-то около десяти или двенадцати рублей за год при обычной студенческой стипендии в сорок рублей.

Заселившись, мы купили с Толяном шторы, по которым плыли в неведомые дали корабли под парусами (что должно было создавать нам бодрое, жизнерадостное мироощущение, именуемое по-учёному оптимизмом), электрочайник (в нём иногда даже покупные пельмени пытались варить, но оказалось – это неудобно), электроплитку, сковородку, кастрюлю. И жили душа в душу, хотя, бывало, и поругивались «за жизнь», в чём чаще я, а не Толян был виноват.

Мы хорошо, ровно учились, были людьми твердых убеждений. Нам не за что было ненавидеть советскую власть, давшую нам возможность учиться в лучшем вузе республики и жить в это время в таких условиях. За все годы учёбы я в целях экономии времени н разу не ездил в Алма-Ату и обратно на поезде – только на самолётах летал. Перелёт по студенческому билету стоил сначала десять, а потом двенадцать рублей. Но это так, к слову…

Мы с Толей безоговорочно доверяли друг другу, сообща переживали выпадавшие на нашу долю невзгоды и первые любовные драмы. Мы вместе ходили в горы, ездили в стройотряд. Однажды я уговорил его поехать к нам домой на зимние каникулы, где мы устраивали в заваленных снегом берёзовых колках охоту на зайцев, а застрелил мой друг, если не ошибаюсь, всего лишь сороку.

В наших берёзовых колках он чувствовал себя как рыба в воде. Это меня удивляло. Он всё объяснил: «Родился я в суровом дальневосточном краю; куда ни глянешь – бескрайние сопки Сихотэ-Алиня и Уссурийская тайга… Жизни тогда учились у старших. Дед Илья учил определять расстояния на глаз и на слух, ориентироваться по солнцу, по луне, по просекам в лесу, по Полярной звезде, по признакам местности, по тени, с помощью веток на пройденном пути и даже… самодельного компаса. Спичечный коробок – длиной пять сантиметров, а гильза патрона – семь. Зяблик встаёт в два часа ночи, малиновка – в три, перепел – в четыре утра, а засоня воробей – в шесть!». Толян закончил тогда свой спонтанный монолог словами о том, что пустынь он побаивается, к степям его душа не лежит, но даже в самом дремучем и бескрайнем лесу он не заблудится никогда…

И в это верилось!

Позже, когда Толины родители надумали строить дом (ох и тяжёлый это был труд!), мы с ним помогали им в этом.

В годы учёбы нам с Толей посчастливилось встретить свои половины, и не так давно мы с немалым удивлением констатировали, что наши пары – единственные сохранившиеся из всех созданных в пору учёбы на нашем курсе. Толян был дружкой на моей свадьбе, а я – одним из свидетелей на его.

И вот – распределение. Я уехал в Павлодар, в областную газету, где меня уже ждали, а Толя – в Восточный Казахстан, в районную газету. Затем он вернулся в Алма-Ату – работал в республиканской детской газете «Дружные ребята» (в ту пору – сверхпопулярной), на республиканском телевидении, в «Казахстанской правде». О работе в последней многие журналисты той поры могли только мечтать. Толя в ней быстро закрепился, но он был уже женат, а шансов на получение жилья в ближайшем обозримом будущем не просматривалось. И он принял предложение одного из бывших казправдинцев, который был назначен редактором кызыл-ординской областной газеты, стать его замом.

Именно в то время Толя прилетал по делам в Павлодар, где я всё ещё тянул корреспондентскую лямку. Нашему редактору Толя тогда дал понять, что он напрасно держит в чёрном теле «такого кадра». Нелегко в Кызыл-Орде жилось и самому Толе, ведь он работал в русскоязычной газете, а область была процентов на 85-90 казахскоязычной. Но Толя не жаловался и не торопил события: наверное, верил в то, что это не последний пункт приписки его жизненного корабля. Так вскоре и произошло…

Несколько лет спустя мы случайно встретились в коридорах ЦК Компартии Казахстана. Я проходил собеседование на должность редактора «Звезды Прииртышья», а Толя – к тому времени заместитель заведующего отделом Кызыл-Ординского обкома партии – оформлял документы для поступления в аспирантуру Академии общественных наук при ЦК КПСС. Я чувствовал себя в «цековских» кабинетах не слишком уютно, временами робел, а Толя был тут вполне своим и даже рекомендовал, где мог, меня. Единственную выпавшую в тот раз на нашу долю ночь мы провели дома у нашего же «казгушника», с которым когда-то я тоже, правда, недолго, жил в одной комнате, – Толи Устиненко. (К слову, за пять лет на всю Кызыл-Ординскую область дали одно место в Академию, и казахи отдали это право ему, что ещё отнюдь не гарантировало поступления. До этого были строжайшая медицинская комиссия (чуть ли не как у космонавтов!) плюс экзамены – отсеялась добрая половина претендентов. А Толя был по праву горд, что прошёл, получив четыре оценки «отлично»).

Казалось, моего друга с его трудолюбием, упорством, образованностью, умением делать дело ждёт блестящее будущее. Ведь АОН, как её тогда именовали, была не обычным учебным заведением – в ней готовили кадры высшего партийного звена. И диплом выпускника Академии общественных наук при ЦК КПСС становился своего рода пропуском на руководящие партийные должности. Помимо прочего, слушатели АОН защищали кандидатские диссертации – по истории, филологии, социологии. Толина была посвящена особенностям работы печатной прессы в условиях национальной республики. И я был на её защите (именно в это время нас, редакторов областных газет СССР, собрали на очередные курсы, раз в несколько лет проводимые в той же АОН по решению ЦК КПСС). Держался Толя молодцом, защитился, не получив ни одного чёрного шара.

Мне до сих пор помнится вечеринка, устроенная им по случаю успешной защиты в «аоновской» общаге, где и я жил. Кстати сказать, водку для неё пришлось везти аж из Кызыл-Орды – Толиной жене Наде, на самолёте, ящик или два. Такие были времена.

По действовавшим в ту пору правилам он должен был вернуться за новым назначением в Кызыл-Ординский обком партии, который направлял его на учёбу. Но Толю уже заприметили москвичи и предложили работу в Зеленограде – редактором городской партийной газеты. Зеленоград был закрытым микрорайоном Москвы, центром оборонной промышленности. Его создавали великие умы, патриоты-державники, технические гении, единомышленники. Толя бы и там не затерялся, но уже шла вразнос наша большая страна, а Зеленоград – это, по Толиному определению, «логово демократии», трясло как на вулкане. И Толе пришлось там пережить немало не просто тяжёлых, но и трагических событий…

Мы с ним после московской встречи не виделись 12 лет. Встретились счастливо-случайно на международном Евразийском медиафоруме в Алматы весной 2003 года. Весь вечер проговорили в ресторанчике, что за форелевым хозяйством ущелья Ботан. Толя с нескрываемым наслаждением пил… верблюжье молоко (шубат), а я – казахстанский коньяк. Вспоминали о прошлом и пережитом…

На мой вопрос, что осталось самым страшным от московских дней пресловутого ГКЧП, он ответил не задумываясь: «Картина, как женщины – секретари горкомов партии – тайно лезли через забор (ещё вчера Московской партшколы), чтобы забрать свои вещи! Поскольку главный вход уже заблокировала «демократическая общественность». Это был верх крушения старых устоев и торжества новой власти…».

Я согласился – эту картину трудно себе представить! Сегодня ты секретарь горкома – ВСЁ в этом мире. Завтра – НИЧТО в мире другом…

Когда в Москве и Подмосковье были, по сути, разгромлены партийные комитеты, включая и Зеленоградский горком, Толя остался без работы. «Кто застал то время – тот знает жизнь, - рассказывал мне Толя. – Люди были озлоблены и откровенно остервенелы. Пустые полки в магазинах, пустые холодильники в квартирах. Обида, боль, отчаяние – кто из нас не познал их в те «приснопамятные» дни!

Когда остановилось издание газеты, он стал преподавать в Российском государственном социальном институте на Лосиноостровке. «На работу утром еду, –рассказывал, – у станций метро лежат окоченевшие бомжи и мёртвые «братки» после ночных разборок. Кто газеткой прикрыт, а кто и нет. Ведущие инженеры наших оборонных заводов торгуют на базаре… бельём! Все наши денежные запасы «на чёрный день», хранившиеся на сберкнижке, инфляция мгновенно превратила в ничто. Доцент московского института, я не мог свести концы с концами. В холодильнике – одни жареные бобы. Дети и сейчас вспоминают те времена, правда, уже без обиды. В довершение ко всему – Верховный Совет России расстреляли из танков. Мою Надю от всех переживаний парализовало (половина лица мёртвая и сейчас)».

Толя пошёл к друзьям и соратникам. Бывшие секретари горкома тоже устраивали свою новую жизнь. Один был уже владельцем полудюжины киосков. Другой открыл колбасный магазин. Толя рассказал им о своих бедах в надежде, что найдёт сочувствие и участие, что ему предложат хоть какую-то подработку в их фирмах. Но уже дохнул ветерок «другого мира», и каждый был сам за себя…

И тогда Егоров – патриот из патриотов, каких днём с огнём не сыщешь, – сказал себе: «Пошли вы на…!» – и следующим утром поехал в греческое посольство.

Откровенно и честно Толя рассказывал, каким непростым было вживание в новый мир. Но лично он – в отличие от большинства переселенцев – начал свою новую жизнь с того, что пошёл в государственную школу изучать, по его словам, «великий язык великого народа», в котором пять букв «и» и четырнадцать форм спряжения глаголов в действительном и страдательном залогах…

Начинал жизнь в Греции, работая в туристической компании и рекламной фирме. В Афинах подтвердил диплом государственного университета. Восемь лет ушло на то, чтобы получить греческий докторский диплом историка. Полгода учился на специальных курсах, чтобы обрести европейский компьютерный сертификат. Работал в государственных структурах, в последнее время – переводчиком в греческом «акимате». Выучил детей: дочь окончила институт компьютерных коммуникаций и управления, сын – греческую «Гнесинку» в Афинах.

У Егоровых, как Толя выражается, своя «избушка на берегу Эгейского моря». Избушка, прямо скажем, неплохая, двухэтажная…

Русский человек, по его словам, может приспособиться к любому миру (от Канады до Австралии!). Но, как убеждает его личный опыт, «жизнь человека в другой земле – это вопрос не столько материальный, сколько духовный. В православной Греции – при всех её сегодняшних экономических проблемах – его семье духовно тепло». Вот его ответ.

В последние годы мы переписываемся с Толей по электронной почте. Иногда, к сожалению, редко, созваниваемся. Предпоследняя новость – он провёл в рамках Евросоюза международный экологический семинар в Болгарии, был даже составителем программы и модератором. Пять дней вёл семинар на греческом языке. Позвонил по возвращении: «Стипендиат, думали ли мы с тобой в нашей студенческой общаге, что будем говорить когда-нибудь по-гречески, как по-русски! Воистину, жизнь прожить – не поле перейти!».

Недавно он позвонил мне уже с Алтая, куда прилетел по приглашению. Прочитал там полдюжины лекций по истории Древней Греции в местном государственном университете. Выступил на международной научно-творческой конференции «Алтай в цивилизационном пространстве Евразии». Сдал в издательство книгу воспоминаний – она должна вскоре выйти.

Чем занят сейчас? Готовит к изданию греческо-русский и русско-греческий «Словарь сравнительной и прикладной фразеологии», собранный им за 18 лет жизни в Элладе. «Такого словаря, - говорит, - нет нигде в мире. Пена «чистогана» уйдёт: завтра это нужно будет и Греции, и России».

Какое-то время назад я уговорил Толю написать «Письма из Греции», напирая на то, что казахстанским читателям, среди которых есть и греки, они должны быть интересны. Недолго посомневавшись, Толя с энтузиазмом взялся за них… Его «Письма» были опубликованы в республиканском журнале «Нива», после чего на Толю обратила внимание редакция «Казахстанской правды», предложив стать её автором в Греции. Так журналистская судьба вернула его на круги своя – в газету, где он когда-то работал. И теперь Толя – один из самых продуктивных авторов «Казправды» - её «золотое перо», только за последний год он опубликовал в ней и журнале «Байтерек» три с лишним десятка материалов. Он также пишет статьи на исторические темы в греческие и российские издания. А недавно он ошеломил меня возникшим у него «философским желанием приступить к изучению… иврита – языка великого народа…».

А ещё он написал совершенно замечательный цикл новелл – о дальневосточном и алма-атинском детстве, о студенческой юности и взрослении, о других мгновениях жизни – веселых и грустных, счастливых и трагических. Мне так хочется, чтобы эта его книга увидела свет. Потому что она ещё и о том великом мужестве и достоинстве, с которыми жил и продолжает жить мой друг…

Васька

Мы были с Васькой представителями разных сословий: он – сын декана и известного в столице врача, кандидатов наук… Я – простолюдин из дальней-дальней глубинки… Не могу теперь даже припомнить, как и почему мы сошлись. Может, потому ещё, что он был «школьник» (то есть поступил на журфак сразу после школы), а я – «стажник», успевший поработать два года в районной газете. А «школьники» относились к нам, особенно на первых курсах, с некоторым пиететом… Как бы там ни было, мы четверо – Пашка, Васька, Толик и я – сблизились уже на первом курсе.



Учился Васька легко, но без особого усердия. Происхождением своим никогда не кичился, тем более что, как уже упоминал, отца его с поста декана освободили, когда мы ещё учились в первом семестре. Внешним видом Васька напоминал подчас беспризорника, поведением – этакого разбитного, всегда уверенного в себе человека. Мы, кто был постарше, подшучивали над некоторой его самоуверенностью.

Заспорили однажды – какой урожай пшеницы можно получить в условиях Казахстана. Цифры назывались самые разные. Я сказал, что у нас в области никогда не получали (притом не вкруговую, а только на лучших участках) больше 30-35 центнеров с гектара, в среднем же по области рекордом считается и ныне не превзойденный урожай целинного 1958 года – примерно четырнадцать с половиной центнеров с гектара.

– Так у вас же богара, – изрёк Васька, демонстрируя свои глубокие познания в сельском хозяйстве. И поскольку Васька не совсем правильно выговаривал «р», это слово прозвучало как «багага».

С тех пор острослов, донской казак Лёха Закутаев, завидев Ваську, бросался к нему с возгласом:

– Багага!

Впрочем, история эта быстро забылась. Васька был незлопамятен, открыт для общения, сам мог подначить и завести любого, что не раз демонстрировал на мне и на Толе. Они с Пашкой разыгрывали одно время роли фрондёров, высмеивающих советскую идеологию. Иронизировали над её героями – Павлом Корчагиным, Зоей Космодемьянской, кем-то ещё… Мы же с Толиком были патриоты и с пеной у рта доказывали им – несколько они не правы, что только их раззадоривало (понимаю теперь: они только и ждали, когда мы начнём заводиться, чтобы поиздеваться над нами). При всем при том эти идеологические разногласия нисколько не мешали нам дружить.

А фрондёрство и молодецкая придурь довели Пашку с Васькой до отчисления из университета, когда они после обмывки стипендии на втором курсе взялись переставлять телефонную будку в центре Алма-Аты. Им могли и срок припаять, но благодаря связям отцов дело замяли и отправили друзей на перевоспитание – строить университетский городок, будущий КазГУград. Там они хорошо себя показали и были восстановлены. Только Пашка потерял один год, а Васька несколько месяцев спустя восстановился и продолжил учёбу вместе с нами. Правда, с тех пор их отношения дали трещину и близкими уже никогда не были.

Может быть, самой большой Васькиной страстью были горы. Окрестности Алма-Аты он знал, как родной Геологстрой (окраинный район города), где родился и вырос. Водил нас на Большое Алма-Атинское озеро, и мне с той поры не забыть это чудо из чудес – огромную зеленоватую чашу в обрамлении гор, наполненную чистейшей ледяной водой. Это озеро и теперь стоит у меня перед глазами.

Васька доверял нам самые укромные и дорогие сердцу уголки своих гор, включая святая святых – скромную хижину в заповедных местах, построенную когда-то его родителями. Однажды глубокой осенью, когда в Алма-Ате уже отплодоносили яблоневые сады, мы втроём – Васька, Толик и я – набрали столько отборного апорта, что не смогли всё унести, оставив часть собранного в хижине. А то, что взяли, бережно уложили в короба, сооружённые из подручного материала Толиком, и несли их на спинах. Я потом одарил посылками с этим апортом не только родню, но и любимых своих учителей. Никогда я с тех пор не рвал таких немыслимо красивых и вкусных яблок – размером иногда с небольшую дыню.

На пятом курсе у этой самой хижины мы узким кругом будем праздновать нашу с Ольгой свадьбу… Свадебный стол стоял в яблоневом саду. Для нас с Ольгой прикатили валун, накрыли его старым ватным цветастым одеялом. Все остальные немногочисленные гости ели и пили стоя.

Была весна… В саду запоздало и отчаянно цвели яблони. И при лёгком дуновении ветра их лепестки опадали на наши головы и плечи, на праздничный стол с немудреными студенческими закусками. Когда лепестки попадали в разнокалиберные «кубки» с портвейном, гости кричали «Горько!»… Весенний день был хорош и светел, все были беспечны и веселы, и казалось, что так теперь будет всегда…

Я бывал у Васьки дома, где мы с ним тайно угощались молодым виноградным вином из их садового винограда. А Васька захаживал к нам в общагу. Иногда эти визиты превращались в маленькие спектакли. Как-то, по-быстрому обставив меня в шахматы и громко заметив, что играть ему со мной не интересно, Васька принялся читать принесенного с собой «Клима Самгина» (мы как раз проходили Горького). Время было позднее, и мы с Толиком (был кто-то ещё) стали намекать ему, что пора уже и честь знать…

– Да подождите! – отмахивался от нас Васька, казалось, всецело поглощенный чтением. – Должен же я узнать!

– Что узнать?

– Как что: «трахнет» в конце концов Клим эту свою Варавку или нет?

Вот что больше всего интересовало будущего журналиста ведущих казахстанских газет, лауреата премии Союза журналистов СССР, а не какие-то там философско-мировоззренческие концепции Горьковского романа-эпопеи.

Благодаря связям отца Васька получил блестящее распределение, о каком никто из нас и помыслить не мог, - сразу в главную республиканскую газету. Как-то он заглянул и ко мне в Павлодар – в качестве спецкора этой газеты, и мы так славно провели два дня вместе, добравшись даже до моего родного «Михайловского» и немного при этом покуролесив…

Из партийной газеты Васька вскоре ушёл. И не потому что «не потянул» - опубликовал несколько хороших проблемно-аналитических материалов, вполне мог по-настоящему в ней закрепиться, сделать карьеру. Ему было скучно, неинтересно, не по душе была чопорная атмосфера редакции.

Ушёл Васька в лесники, на дальний кордон в нескольких десятках километров от Алма-Аты. Жизнь он там вёл полупервобытную, о чём мне рассказывал как-то навестивший его Толик. И хотя Толик к тому времени уже успел немало повидать в жизни, образ Васькиной жизни на кордоне его во многом ошарашил. Ваське же всё было нипочем.

Его новая карьера закончилась почти так же стремительно, как и началась. По заявке какой-то, кажется, телевизионной, конторы он срубил для её сотрудников несколько десятков сосенок. На него кто-то настучал, а обещанного официального письма-заявки от конторы так и не появилось. И Ваське припаяли срок – что-то около трёх лет.

Из тюрьмы его всё-таки вызволили. Но два времени года, по его собственному определению (то есть шесть месяцев), Васька отсидел…

Работать он устроился в журнал для слепых, выходивший в двух видах – обычном и толстенном, где использовался шрифт Брайля, который незрячие люди читают подушечками пальцев. Наезжая не раз в ту пору и ко мне, Васька по этому поводу иронизировал:

- Старик, у тебя даже в самом лучшем случае только каждую строчку читают, а у меня всегда каждую буковку ощупывают.

В командировках Васька не перерабатывал. Заводил скоротечные, необременительные романы, подробности которых в картинках живописал и мне. Причём без всякой пошлости – «как художник художнику», говаривал он.

Со временем из журнала для слепых Васька перешёл в республиканскую молодежную газету – в ту пору по-настоящему популярную: тираж её зашкаливал за триста тысяч экземпляров. Здесь он быстро стал не просто своим, но одним из лучших перьев. Мог продвинуться по служебной лестнице, но карьера его не интересовала. В нём по-прежнему бунтовала, требуя выхода, неукротимая натура несостоявшегося бизнесмена. Но «делать бизнес», каждый день просиживая «от сих до сих» на работе, затруднительно, поэтому вошедший в авторитет Васька выхлопотал себе должность собственного корреспондента газеты по одной из северных областей. Жить же оставался в столице, черпая факты для нужных публикаций по телефону.

Статус «свободного художника», каковым по сути и был теперь Васька, предоставлял куда большие возможностей для бизнеса. И Васька развернулся во всю ширь: разводил пчёл, взял в аренду несколько гектаров яблоневого сада, стал приторговывать яблоками. Всерьёз подумывал об искусственном выращивании шампиньонов на продажу, обещал и меня взять в компаньоны.

И в личной жизни у Васьки произошли кардинальные перемены. Он второй раз женился – на юной красавице Инкаре, в жилах которой текла кровь славян и кипчаков, а корни восходили к одному из самых влиятельных казахских ханов. Вполне разделявшая Васькины предпринимательские амбиции, супруга стала и его ближайшей соратницей по бизнесу. Как-то они вместе, изучая конъюнктуру рынка, приехали в Павлодар и, распродав небольшую партию яблок, поняли, что региональная ниша в этой части никем пока не занята.

Я угощал их дома пельменями и водкой.

– Старик, ты знаешь, как мы теперь развернёмся, – говорил Васька, – мы наладим хранение и поставки. Это же настоящая золотая жила!

И слова у него не расходились с делом. Получив в пригороде Алма-Аты по наследству половину старого дома, Васька выкупил вторую и стал готовить базу для дальнейшего развития яблочного бизнеса. Приглашал меня в гости, уверяя, что найти его новую усадьбу будет просто: в центре её вырыт большой котлован для будущего фруктохранилища.

А что же работа? И тут всё обстояло, можно сказать, блестяще. Время от времени Васька выдавал «гвозди», которых набралось достаточно для представления на высшую журналистскую премию – Союза журналистов СССР. И он её получил, доказав, что бизнес творчеству не помеха. Помимо прочего, теперь уже никто в редакции не мог упрекнуть его в том, что в своих яблоневых садах он проводит времени куда больше, чем в редакции, где Васька появлялся всё реже.

Оказавшись как-то по делам в столице, я не без труда отыскал вечером его усадьбу, проболтавшись минут сорок по абсолютно тёмной – хоть глаз выколи – деревенской улице, зажатой многоэтажками и автострадой.

Васька тут же взялся показывать своё хозяйство: тот самый котлован, который должен превратиться в овощехранилище, огород с устроенными на нём террасками для овощей, «Запорожец»-вездеход с прохудившимся брезентовым верхом, на котором он возит яблоки и заодно охотится на разного рода живность в окрестностях арендованного им сада.

– Мясо всегда своё, – уточнял Васька, – опять же – дичь, а не то, что едите вы…

Пошли в дом, где Ваське сунулся в колени светловолосый пацан лет трёх. Второй, грудной, пускал пузыри, лежа в кроватке. Свежестью и красотой молодой счастливой матери блистала Инкара. Я видел перед собой людей, вполне довольных жизнью…

Тем большей неожиданностью для меня стал Васькин звонок с известием о том, что он уезжает в Россию. Что могло произойти, ведь в Алма-Ате он всегда чувствовал себя как рыба в воде, и в журналистике был не последним человеком, а в бизнесе (хотя я всегда относился к его предпринимательским затеям, скорее, скептически, считая их авантюрными) он тоже продвинулся? Много лет спустя Васька скажет, что к этому шагу его подтолкнули первые проявления бытового национализма – не захотели взять в детский сад первого сына, отказали в яслях другому, дав понять, что «некоренным» в них места нет… Васька же, рожденный в Алма-Ате и хорошо знавший, сколько сделали для республики его родители, смириться с подобным не мог и решил уехать не только сам, но и увезти далеко не молодых отца и мать. Снялась с насиженного места и семья брата-геолога…

По пути он собирался заехать ко мне, но не случилось. Всё своё имущество, главным богатством которого была пасека, вёз на собственном «КамАЗе», а семейство – на купленной по случаю «Ниве». Были у него уже и какие-то другие машины.

В следующий раз он позвонил мне из Москвы. Сказал, что обосновался на родине предков, в Орловской области, где получил землю и собирался строить большой дом.

А увиделись мы снова лишь десять лет спустя. Я был в Москве, позвонил ему на сотовый телефон, он пообещал меня встретить в Орле. И мы с моим старшим сыном Данилом, к тому времени осевшим в Москве, поехали. Это была одна из самых удивительных поездок в моей жизни. Впервые проезжал Тульскую область – родину моей бабушки Марии Петровны, чья семья в годы Столыпинской реформы переселилась в Сибирь, где я и родился… Подумал тогда: как глупо, что ни разу не приехал в эти края, не отыскал ту самую деревню Новую Красивую (так её называла бабушка) Ефремовского уезда на речке Красивая Меча… Но это, впрочем, особая тема.

В Орле нас никто не встретил, и я стал названивать Ваське:

– Ну и где ты, Раздолбай Иванович?

– Да здесь я, здесь, старый, – вот-вот буду…

Не прошло и получаса, как меня облапил бородатый рукастый мужик, в котором Ваську я не сразу признал – уж очень он походил на пахаря, едва оторвавшегося от сохи. Оказалось – подвёл старенький Васькин «Москвич», и он попросил съездить за нами знакомого, как вскоре выяснилось – не только тоже переселенца, но и земляка – бывшего павлодарца.

В гостях у Васьки мы пробыли меньше суток. Оказалось, я первый из казахстанцев, кто заглянул к нему за минувшее десятилетие. Инкара (а она по-прежнему была свежа, смугла, с румянцем на щеках) однажды ездила в Алма-Ату, а Васька, если и отлучался, то лишь в райцентр, Орёл или в Москву.

Места, в которых они обосновались, сказочно красивы: леса, холмы и перелески, речка и простор – необыкновенный… И – никого рядом, только дом брата чуть поодаль. Пока ехали, я с изумлением открывал для себя, что природа этих мест удивительно напоминает ту, в которой родился и вырос я, разве что здесь, на Орловщине, она не так скромна – более сочная, живописная, потому что здесь и лесу, и лугам, конечно, комфортнее, чем в нашем суровом, засушливом, морозном и не столь плодородном краю. И мне стало понятно, почему мои тульские предки именно кулундинскую лесостепь выбрали для обитания – она чем-то напоминала им родину…

Но я, впрочем, опять отвлёкся. Жизнь на Орловщине оказалась для Дмитровских не такой уж благостной. Дом, купленный в деревне Глинки, оказался столь ветхим, что сыпался на глазах. Односельчане встретили пришлых настороженно, не считали большим грехом утащить с их подворья понравившуюся вещь. Настоящим ударом для семейства стал массовый мор пчёл: от привезенных ста семей осталось всего несколько. Худо-бедно перезимовали и решили строиться, но не в Глинках, а на хуторе, там, где когда-то была деревня Дюкарево, от которой ничего не осталось. Размахнулись на три этажа, но осилили, пока ещё деньги кое-какие оставались, только цокольный, сложили в нём печку, перекрыли… В нём и зимовали девять лет, пока мало-помалу поднимали дом, ведь денег на строительство не хватало катастрофически, даже тогда, когда продали всё, что имело хоть какую-то ценность: и «КамАЗ», и другую технику…

Я спускался в этот самый цокольный этаж, а по сути подвал – мрачное подземелье, где и были устроены лежанки для семейства Дмитровских – Васьки с Инкарой и троих сыновей: старшего Михаила, среднего Ивана и младшего Димки, родившегося уже здесь.

Каково им все эти годы жилось? По-разному, конечно… Васька упирал на то, какая здесь природа, сколько всякой живности… Какая охота… Лоси, дикие козы и кабаны, зайцев – видимо-невидимо, диких уток… Какая плодородная земля, которая родит всё – от картошки и овощей до любимых его сердцу яблок. Показывал мне растущую у дома яблоню, на которой привито 17 разных сортов яблок – и все плодоносят. Говорил – сколько в окрестных лесах грибов и ягод, хвалился, что в один год только на продаже груздей выручил «штуку» долларов…

Инкара больше молчала, а потом вспомнила, как бьющийся на строительстве дома по большей части в одиночку Васька «сорвал» спину и уже не мог не только работать в полную силу, но и толком передвигаться. Как в семью, никогда не знавшую нужды, пришла бедность. Как она плакала, тайком, чтобы не видел никто…

Именно здесь они стали истинно верующими людьми. Что также помогало преодолевать многочисленные невзгоды. Затянувшееся строительство дома было далеко не единственной проблемой. Подрастали дети, и отдавать старших в интернат за 15 километров родители не хотели. Инкара, закончившая, кстати, журфак с отличием, решила их учить сама, дома, но для этого надо было пробить такую стену непонимания! Дошла до Москвы, добилась – с ней заключили договор на индивидуальное обучение собственных детей, а мальчишки в конце каждой четверти и по итогам года сдавали в школе экзамены по всем предметам экстерном. Причём, как правило, на отлично.

В ту пору, о которой я пишу, старший, Михаил, учился в 9 классе. Мне казалось, он слегка стесняется наших с Васькой бурных воспоминаний… Средний, Иван, был спокоен и сосредоточен, демонстрируя хозяйскую выучку и готовность выполнить любое отцовское поручение. Младший Димка, с которым мы как-то очень быстро сошлись, больше жался к матери. Это были абсолютно нормальные деревенские мальчишки, среди таких и я в своё время рос… Говорю последнее лишь для того, чтобы подчеркнуть – никакие они были не «тарзанята»… Михаил, кстати, позднее закончит сельскохозяйственную академию, поучится за границей и станет преподавать в той самой академии. Нормально всё сложится и у Ивана, командующего большим Васькиным хозяйством наравне с отцом, ну, а Димка – ещё школьник.

Словом, уже к моему приезду всё у Дмитровских складывалось более-менее нормально: стоял на пригорке – как будто парил – дом в два этажа с намечавшимся третьим, куда вела длинная-длинная грубая берёзовая лестница. К зиме собирались стеклить окна. И жили уже со светом – протянули недостающую электролинию. На следующий после нашего приезда день Васька покажет мне – что будет где: их с Инкарой спальня, комнаты детей, оранжерея… Где будет гостевая, куда поселят в следующий приезд меня.

А пока мы сидим на первом этаже за грубо сколоченным столом у мерно гудящей, стреляющей искрами печки – её Васька саморучно сварил из камазовских металлических ободов, на которые одевается резина. На столе – всё своё: тугой холодец из говяжьих ног, нарезанный крупными ломтями; мясистые помидоры и лук с собственного огорода; домашняя сметана, в которой ложку не провернуть; тушёная гусятина – крупными кусками и только что сваренная рассыпчатая картошка… В просторных окнах, прикрытых пока только полиэтиленовой плёнкой, гуляет ветер, где-то очень высоко над нами потолок, отчего возникает ощущение, будто мы сидим в небольшом храме.

Само собой, немало было выпито и о многом говорено в ту ночь. Я всё допытывался: не жалеет ли Васька о том, что сменял журналистику, где его ожидало большое будущее, на эту, полную лишений и непредсказуемости, хуторскую жизнь? И он отвечал – как о давно и хорошо решённом:

– Да о чём тут говорить, старый: чтобы я сменял эту красоту и свободу, а я ведь тебе ещё ничего показать не успел, на какое-то мельтешение! Здесь я – хозяин, а там… Разве это можно сравнивать?

Гудела печь, ставшая малиновой… Таяла горка берёзовых поленьев рядом с ней… И так не хотелось расходиться…

Утро пришло уже по-настоящему осеннее – с росой и прохладой, лёгким туманом, скрывающим округу… Попили чаю, и Васька повёл показывать хозяйство: усадьбу, огороженную по периметру легкой изгородью из жердей («Лезут все кому не лень – охотники, грибники, прочие отдыхающие – как к себе домой, - пояснил он, - вот пришлось огородиться…»). Тут же паслись две лошади – одна ездовая, на которой Васька объезжает угодья, а вторая, как он выразился, про запас. Были ещё коровы – три или четыре – с приплодом, птица и две собаки – одна на цепи («Больше для виду, толку из неё никакого», - сказал Васька) и здоровенный кавказский овчар, с виду добродушный.

– А вот это – Абдулла, зверь, – представил его Васька и любовно потрепал сторожа по кудлатой голове, – этот никого не пустит не то что в дом – в ограду. А в лесу и волку спуску не даст, и кабана возьмет, и барсука, а про зайцев и говорить нечего… На охоте с ним – милое дело…

…Пошли в угодья, где Васька показал пару стожков сена, которые он сам сметал на зиму. А потом – «плантации», где он выращивает капусту, картошку, морковку, свёклу – на прокорм семейству и домашней живности, а также на продажу. Часть картошки была ещё не убрана, тут же стояла лопата… Я, выросший на картошке, копнул несколько высохших кустов, вывернув ровные, крупные, розоватые клубни…

– Видишь: шесть-семь кустов – и ведро есть, – подытожил Васька, – да тут всё хорошо родит, любой овощ… И садить я могу вдвое-втрое больше, полив – не проблема, но с прополкой и уборкой самим, конечно, не управиться. Нанимал на лето и осень местных, зарплату платил день в день, но работники – некудышние, ещё и приворовывают… Мы капусту убирали, и я сказал, что, кроме зарплаты, каждый может после работы брать кочанов с собой – кто сколько унесёт. Я это специально сделал, чтобы не крали. Брали все – кто в сумки, кто в мешок, я не ограничивал. А потом нашёл в леске, что на краю поля, припрятанную горку кочанов – ночью, наверное, увезти хотели. Говорю утром: что же вы за люди такие? Молчат, опускают головы. И от работы настоящей отвыкли, разучились, что ли, и живут, ни о чём не задумываясь, лишь бы день прошёл…

Рассказал Васька и о том, как сильно прогорел на капусте несколько лет назад. Заключил договор с крупнейшей в Орле сельскохозяйственной фирмой, торгующей овощами, на поставку крупной партии капусты. Капусту вырастил, нанял людей, чтобы помогли убрать. А фирма взять её отказалась. И девать десятки тонн отменной продукции оказалось некуда: часть пришлось скормить скоту, а часть сгнила…

Словом, что и говорить: не так уж сладка жизнь у Васькиного семейства, трудиться которому приходится от зари до зари, особенно с ранней весны до поздней осени. Хотя и зимой, когда округу снегом засыпает так, что можно лишь на «Кировце» пробиться, тоже не сахар. Мне даже трудно себе представить, как они много лет зимовали в своём цокольном этаже, то есть в подвале…

…Поднялось солнце, и стали отчетливо видны окрестные леса и перелески, холмы и лога, поросшие густыми высокими травами. За такую красоту и вправду можно многое отдать.

Мы сходили ещё на небольшой холм, где похоронен наш бывший декан и Васькин отец Михаил Иванович Дмитровский. Помянули его по русскому обычаю. А оттуда спустились к небольшой речушке, петляющей вдоль топких берегов, заросших тальником, осиной и молодым тополем…

Васька уверял, что на этой речке, буквально в нескольких сотнях метров от его дома, живут бобры. Я, зная некоторую его слабость к преувеличениям, не верил… И тут же был посрамлён: увидел и сработанную бобрами запруду, и срезанные их зубами деревца, и те, что они только наметили…

И, наверное, чтобы окончательно сломать мое неверие, Васька всучил мне на прощание две необработанные, ещё сырые бобровые шкурки – на будущую шапку.

…Уезжали мы ближе к полудню. Уже входил в силу погожий осенний день, и с пригорка, на который выехала машина, хорошо был виден белый дом на холме, который, казалось, не стоял на земле, а парил над ней…

Мне посчастливилось побывать в разных странах, увидеть разные очень красивые места. Но та поездка к Ваське на Орловщину – одно из самых ярких и памятных впечатлений в моей жизни. Может, ещё отчасти потому, что это ведь и моя историческая родина (или, вернее, моих предков), и это во мне гены заговорили? Как бы там ни было, той поездки и той встречи с Васькой и его семейством мне никогда не забыть… Мне напоминает о ней и роскошная бобровая шапка, сшитая из тех самых подаренных Васькой шкурок, которые, правда, пришлось сперва отдать для выделки скорняку, потом ещё добавить ондатры… И хоть ношу я её редко, Ваську вспоминаю всякий раз, когда она попадает мне на глаза…

А недавно Васька опять напомнил о себе:

– Старый, ты знаешь, откуда я звоню?

– Наверное, опять с дерева… – отшутился я: когда-то Васька говорил, что для звонка мне со своего сотового телефона он должен влезть на дерево – иначе не дозвониться.

– Вспомнил тоже… Я теперь с третьего этажа своего дома куда хочешь дозваниваюсь…

– А где ты теперь?

– На Рублёвке, – донеслось из трубки.

– Неужели настолько разбогател?

– Да нет – я тут яблоками торгую, отборная антоновка уходит влёт.

Васька хотел сказать ещё что-то, но связь прервалась – видно, кончились деньги на его сотовом.

Словом, друг мой Васька оставался, как иногда говорит моя мать, в одной поре. Значит, и дела его были в относительном порядке…

* * *

…Работаю в «Звезде Прииртышья». За моей спиной, повыше головы, лозунг: «Душой и телом – с сельхозотделом!». На противоположной стене живописная картина: корова, кокетливо держащая фуражку на рогах; поясняющая надпись снизу – «Корова фуражная» и другой броский лозунг: «Удвой удой, утрой удой, а то пойдёшь ты на убой!». Мы в ту пору изо дня в день боролись вместе с животноводами за повышение и надоев, и привесов, и приплода всех видов скота…



…Принесли из отдела писем почту. А мне ещё и личное письмо – от Тани Назловой, в котором, помимо прочего, горестные строки о том, что погиб наш однокурсник Вовка Л.

То были не лучшие времена и у меня самого: отработав в «Звезде» почти полгода, я, уже отец семейства (жена, ребёнок), не имел ни квартиры, ни даже общежития и очень из-за этого переживал. И вот такая весть… Подумал сразу о том, что мои нынешние проблемы – сущие пустяки по сравнению с Людкиными, которая осталась без мужа, а их дочь – без отца. Людка с Вовкой поженились на четвёртом курсе. А летом родилась их дочь.

Заказал телефонный разговор с Балхашом, где Людка работала в городской газете, и стал думать – как буду говорить с ней? Как спрошу у неё про Вовку? Или, может, сама скажет? Услышал в трубке её бодрый голос и сразу засомневался – что-то не очень она похожа на убитую горем вдову. Всё хочу заговорить о главном, но не получается, потому что она сама засыпает меня вопросами. Отвечаю, что у меня всё нормально, и, наконец, решаюсь спросить:

– Ты-то сама теперь как? Как это случилось?

– Да всё хорошо, – отвечает. – А что у меня случилось?

– Так Вовка же… – говорю я и умолкаю.

– А что Вовка? – явно не понимает она. – Работает… Ну и куролесит, конечно. Тебе ли не знать…

– Но что-то же с ним произошло? – продолжаю напирать я.

И Людка, наконец, тоже понимает, о чём речь, и рассказывает, что Вовка отчебучил в последний раз. Когда в Балхаш приехал в командировку один из наших однокурсников и они с Вовкой хорошо посидели, захотелось продолжить общение в расширенном составе. Пошли на почту и дали несколько телеграмм с известием о трагической кончине Вовки. Тут же начались звонки – на телевидение, где он работал, Людке… Кто-то уже ринулся в путь, кто-то успел выпить за помин Вовкиной души… Ну, а у меня отлегло от сердца.

Если бы надо было охарактеризовать Вовку одним-единственным словом, я бы сказал – гусар. На вступительных экзаменах он неизменно появлялся в дембельском наряде с погонами сержанта. И не потому, что только что отслужил или ему нечего было надеть. Расчёт был и на внешний эффект – уж очень браво он смотрелся в форме сержанта Советской Армии, и на сочувствие экзаменаторов (а особенно экзаменаторш): парень с честью исполнил свой мужской долг, отслужил, ну, а если чего и не знает, то это простительно – в армии ему было не до учёбы.

Вовка не просто поступил – был назначен старостой. А если учесть, что он уже во время службы стал кандидатом в члены партии, его и вовсе ожидала самая блестящая карьера, какая только может светить студенту. И, само собой, хорошее распределение. Может, даже перспектива остаться в Алма-Ате.

И учился он легко, хотя и без малейшего усердия. Пользовался своим неотразимым обаянием, сдавая экзамены и зачёты молоденьким и стареющим преподавательницам: первым он просто нравился, а вторым, вероятно, навевал грёзы об утраченной молодости. Во всяком случае, я был свидетелем того, какой феерический бред нёс Вовка на экзамене по введению в литературоведение. Этот курс вела у нас вчерашняя аспирантка, сама себя чувствовала в высшей степени неуверенно, а на экзамене, казалось, сама готова была отдаться Вовке. Разумеется, он получил пятёрку.

Вовка вообще умел очень быстро выстраивать отношения с людьми. Даже со строгими офицерами на военной кафедре. Про женщин же – и говорить нечего. Возраст их при этом особого значения не имел. С одними он сходу налаживал романтические отношения, а с другими, как принято говорить, «решал вопросы».

На Людку Вовка «запал», едва увидев её… Упорно добивался, оставив на время все прочие увлечения. Получив стипендию на весь курс, однажды осыпал её с головы до ног червонцами. Я сам был тому свидетелем. Потом мы никак не могли найти один запропастившийся червонец…

То есть, по всем приметам Вовку ждало блестящее будущее. Но по жизни его вели не упорство и труд, а сумасбродство и авантюризм. Жить правильно ему было скучно. И он постоянно расцвечивал свою жизнь непредсказуемыми поступками – бесчисленными романами, загулами в самое неподходящее время и в самых неподходящих местах, другими выходками. И до поры до времени всё сходило ему с рук. Пока за пьянку в общаге, закончившуюся дебошем с вызовом милиции, Вовка не только лишился поста старосты группы, но и вожделенного партийного билета (как раз заканчивался его кандидатский стаж, и партбюро факультета решило, что он его не выдержал).

Потом много ещё чего было… Их с Людкой свадьба, рождение дочери, отнюдь не изменившее Вовкиной натуры и вечного стремления к свободе. Он по-прежнему был для всех своим, вхожим в любую компанию, заводил необременительные романы… И обижаться на него было как-то даже неудобно: ну что поделаешь – такой человек. Каково при этом было Людке – лишь сама она знает.

После университета они работали в Балхаше, откуда какое-то время спустя Вовка перебрался в Магадан (там работал другой наш однокурсник – Лёха З.). Людка ездила к нему туда, надеясь, что он, наконец, повзрослеет. Но там у него уже была другая женщина…

Потом они вместе оказались в Целинограде: она – в областной газете, а он – на телевидении, где у Вовки появился сперва один, а потом другой ребёнок на стороне (само собой – от разных женщин). С одной из них Вовка приезжал ко мне в Павлодар – юной красавицей, которая его боготворила. А приезжал он за советом: с кем ему остаться – с новой пассией, у которой ребёнка от него ещё не было, или с той, которая уже родила?

Потом Вовка жил, кажется, в Крыму, говорят, занимался сомнительной общественной деятельностью… Однажды позвонил Людке, сказал, что всегда любил только их с дочерью, и попросил… организовать справку с местного телевидения для оформления российской пенсии…

Размышляя теперь о его жизни, думаю, что, в сущности, он был не таким уж плохим человеком: незлобивым и незлопамятным, нежадным и по-своему добрым (кому только не помогал)… Весёлым был – любил пошутить сам и не обижался, когда шутили над ним… Где он сейчас, гусар Вовка? Цела ли его роскошная шевелюра, носит ли он свои усы, сводившие с ума университетских красавиц? Как ему живётся в нынешние времена? Жив ли он вообще?

…И как бы мне хотелось ещё хоть раз его увидеть!

* * *


Может быть, самой загадочной, непознанной фигурой нашего курса оказался Вовка Т. Он пришёл к нам в группу на втором или третьем курсе и как-то не прижился. Почему – не знаю. Он нас не сторонился, наоборот, пытался завести дружбу – то с одним, то с другим, но не слишком успешно. Почти никто не принимал его всерьёз, и за ним вскоре закрепилась репутация человека недалёкого, пустого, из которого вряд ли выйдет что-то путнее. И даже то, что преддипломную практику наш однокурсник проходил в «Комсомольской правде», а в руководителях диплома у него оказался редактор главной республиканской партийной газеты (к нему в кабинет даже не все штатные сотрудники могли попасть с первого захода), нас ни в чем не убедило… В том числе и автографы лучших перьев «Комсомолки», которые Вовка демонстрировал нам вместо своих публикаций в ней.

Внешность Вовка имел экзотическую и запоминающуюся: густая чёрная стоячая шевелюра, раскосые хитроватые глаза; был он высок и смугл. Словом, выглядел, как и подобает алтайцу… Я тогда и не знал, что есть, оказывается, такой народ, живущий на Алтае и имеющий свою автономию.

Защитился Вовка на отлично, распределение получил в районную газету, откуда быстро сумел «открепиться» и снова возник в Алма-Ате. Вскоре он появился в Павлодаре и уверял всех, что по заданию «Правды» - готовить очерк о директоре совхоза. Это была газета номер один в СССР, само её название действовало на местное начальство магически, и Вовка несколько дней буквально третировал наше облсельхозуправление своими просьбами-поручениями. Очерк его, кстати, в «Правде» так и не появился.

Ещё какое-то время Вовка обретался в Алма-Ате, и сведения о нём приходили противоречивые: то он – в членах правления некоей республиканской ассоциации (уже шла вразнос горбачёвская перестройка), то, вроде, возглавил рекламную кооперативную газету… Иногда он позванивал и был неизменно сосредоточен и деловит, давая понять: мол, ещё чуть-чуть, вот-вот, и мы наконец узнаем, кого недооценивали все эти годы.

И ведь не так уж неправ был непознанный нами талант. Однажды мне, уже редактору, позвонили по межгороду, и приятный женский голос сообщил:

– Вас беспокоит Москва. С вами будет говорить президент международного фонда малых народностей и этнических меньшинств.

Я ещё ничего не успел сообразить, подумал только – ошиблись, наверное, как в трубке послышался другой, до боли знакомый голос:

– Привет, старина! Как поживаешь? Не забыл ещё обо мне?

– Привет, – неуверенно отвечал я, – ты что, правда в Москве? Что ты там делаешь?

– Да вот, избрали, – как всегда неопределённо и туманно отвечал Вовка, – уйма дел, всё надо раскручивать… На днях в Бразилию лечу…

Вовка дал мне номер своего московского телефона и сказал, что я могу всегда на него рассчитывать. Оказавшись через несколько месяцев в Москве, на курсах в Академии общественных наук при ЦК КПСС, я позвонил. Несколько дней никто не отвечал, и я уже подумал, что Вовкин фонд – очередной миф, но продолжал названивать. И однажды мне ответили. Не сам он, а какая-то его помощница. Расспросила, кто я такой, зачем мне понадобился президент «Интерэтноса» (так официально именовался фонд), и заключила:

– Ждите у телефона. Вам позвонят.

Вскоре позвонил сам Вовка, то бишь президент.

Когда мы встретились, он вкратце ввёл меня в курс своих дел: президентом избран на альтернативной основе, причём в главных соперниках у него был бывший посол СССР в США; называл другие громкие фамилии, с обладателями которых он теперь общается напрямую. Подарил мне изящную визитку, удостоверяющую его нынешние регалии. Спросил, нет ли у меня в родословной представителей национальных меньшинств? И, как будто сожалея, вздохнул:

– Думал, можно будет перетащить тебя в Москву по нашей линии… Я тут уже одним из наших «казгушников» занимаюсь, но с ним всё проще – он оказался мордва…

Еще он предлагал отвезти меня на машине на аэровокзал (я улетал в тот день), порывался позвонить в совминовский гараж, вызвать машину. Я же решил, что на такси будет надёжнее, и он меня проводил, великодушно возместив мне половину из потраченного на проезд червонца.

Я и тогда не поверил в то, что Вовкин фонд может представлять собой нечто значительное, и, между прочим, напрасно: то было время, когда, казалось бы, из ничего, на пустом месте, вдруг возникали самые невероятные, фантастические проекты. И некоторые приносили их создателям неплохие дивиденды. Думаю, так было и с его «Интерэтносом», рождённым в нужное время и в нужном месте. Можно сказать и так: Вовка, наконец, и вправду откопал тогда свою золотую жилу, взявшись защищать права малых народов и этнических меньшинств. Идея была столь благородна, что на неё нельзя было не откликнуться. И откликались – в самых разных формах, включая финансовые вливания, не только в разваливающемся СССР, но и за рубежом, куда Вовка тоже выезжал, добираясь до Западной Европы и за океан, в Северную и Южную Америки.

Потом его фонд, само собой, лопнул. Немалые деньги, которые удалось собрать, частично обесценились, а большей частью были Вовкиными сподвижниками разворованы. Но сколько-то этих денег он сумел вложить в самое выгодное дело – строительство жилья в Москве. И стал в итоге владельцем нескольких квартир в новом доме (а если верить одному из наиболее близких его приятелей – целого подъезда).

В пору финансового кризиса, охватившего суверенные республики разваливавшегося СССР, Вовка пытался продавать свою недвижимость. Приезжал и в Павлодар, давал объявление в нашей газете о продаже двух-трехкомнатных квартир в Москве. Обещал и мне по тысяче долларов за каждую, если я ему найду покупателей.

– Да как же я потом докажу тебе, что это я их нашёл? – спрашивал я у него.

– А я тебе телефон дам – позвонишь и скажешь, что нашёл. Но деньги, сам понимаешь, только после продажи.

На заманчивое предложение, обнародованное в нашей газете, никто почему-то не клюнул, хотя объявленные им цены (правда, по нынешним временам) были просто смешными: 32 тысячи долларов за двухкомнатную и 45 тысяч – за трёхкомнатную квартиры. Так мне и не удалось заработать на этом Вовкином предприятии. Ещё в свой тогдашний приезд Вовка жаловался мне на москвичей:

– Старик, с ними нельзя иметь дел – все и всегда тянут одеяло на себя. Могут запросто «кинуть»…

Потом мы ещё пару раз виделись в Москве и один раз в Павлодаре. Сюда Вовка завернул со своей исторической родины – Алтая, где у него были какие-то коммерческие интересы. Говорил, что выбил для республики крупный федеральный кредит (из бюджета), «а там его прокакали». В качестве отступного ему досталась какая-то недвижимость в Горно-Алтайске, где он намеревался провести международный инвестиционный форум, на который и меня звал. Я сначала загорелся, а потом остыл, поэтому не знаю – состоялся ли тот форум.

Ещё Вовка рассказывал, что учит дочь в Англии – то ли в Оксфорде, то ли в Кембридже, на что потратил уже не одну сотню фунтов стерлингов. Что собирает все счета, подтверждающие эти траты, - так, на всякий случай, «чтобы предъявить в случае чего». Говорил, что хочет завести и сына и что «уже работает по этому вопросу».

Последний раз мы виделись несколько лет назад. Он позвонил ночью, с автовокзала. Приехал – весь в белом, как плантатор из Африки или из Южной Америки. За плечами у него был небольшой рюкзачок. Выпить отказался – пил чай и рассказывал о своём новом проекте создания межпарламентской ассамблеи представителей малых народов и этнических меньшинств. И хотя бывший «Интерэтнос» никак при этом не упоминался, я сразу понял, что речь идёт о своеобразном клоне, или, если можно так выразиться, младшей сестре бывшего фонда, которой суждено родиться (если суждено) в новых условиях и на новой основе. Я был поражён тем, насколько Вовка всё хорошо продумал и рассчитал: идеологическую, организационную, а также инвестиционную составляющие проекта. И даже мне, большому скептику в подобных делах, сразу подумалось – идея просто обречена на успех.

Но прошло уже несколько лет, и пока что ничего не слышно о новом детище нашего Вовки, давно ставшего для многих Владимиром Павловичем. Но, впрочем, ещё не вечер. Ведь он уже не раз доказывал нам, в него не верящим и над ним всегда посмеивающимся, кто он на самом деле…

* * *


Старшим из нас, стажников, был Валентин Е. Но мы, 19-20-летние, звали его, 25-26-летнего, Валя. Валя уже успел жениться, завести ребёнка и развестись и одно время жил один в собственной «полторашке» - квартире, которая и по размеру, и по планировке представляла собой нечто среднее между одно- и двухкомнатной. Невысокий старый дом находился на улице Ауэзова, неподалёку от ВДНХ. Написал эту аббревиатуру и сразу вспомнил неизменную шутку, кажется, Любки Власовой, говорившей, что свидания парням лучше всего назначать на ВДНХ под буквой «Х». Хохма же в том, что этой аббревиатуры перед входом на Выставку достижений народного хозяйства, куда мы тоже захаживали – попить пива, попросту не существовало…

В Валиной квартире многие из нас не раз ночевали. А я однажды стал свидетелем того, как Валя рубился в шахматы с двумя какими-то мужиками. Это был блиц, когда каждому отводится на партию не больше трёх-пяти минут. Играли на деньги, и Валя выиграл за вечер рублей десять…

Он был мастером спорта по шахматам. Играть ему с нами было неинтересно, разве что вслепую, сразу на нескольких досках. Но и в таком случае он не оставлял нам никаких шансов, даже самому продвинутому – Ваське Дмитровскому.

Позднее Валя ещё раз женился, у него появился второй ребёнок, и ему вовсе стало не до нас.

Большую часть жизни после университета Валя проработал в политотделах системы МВД, виделся с нами редко. Говорят, давно вышел в отставку, в чине полковника. Где он теперь, чем занимается – не знает из однокурсников никто…

* * *


По-разному сложились судьбы других наших парней. Лёха Закутаев после довольно долгой магаданской эпопеи (работал в областной газете, редактировал областную профсоюзную) вернулся к себе на Дон, редактировал «районку», живёт с женой в собственном доме… Давно пенсионер, но всё ещё в строю.

Юрка Павленко (которого мы звали хохлом, а он парировал: «Кому хохол, а кому Юрий Петрович!»), распределившийся во Фрунзе, уехал потом в Одессу, работал в многотиражке тамошнего морского пароходства. Ходил в моря и океаны, занимался вместе со второй женой бизнесом и, кажется, исполнил свою заветную мечту – наплевать на журналистику и жить в своё удовольствие…

Не так давно мы с однокурсником Володей Федосенко побывали у Юрки в гостях и несколько дней провели в его роскошной квартире на высоком этаже элитного дома. Вспоминали о прошлом, спорили. Нельзя сказать, что наше общение было задушевным, зато оно давало пищу для размышлений. Впечатления от этой встречи остались противоречивые...

Юрка, Касым, Жарылкасын Иманбердиев вернулся к себе в Кызыл-Орду. Я побывал у него в гостях (проездом на Байконур), когда он президентствовал в местной футбольной команде. В этом качестве он приезжал и к нам в Павлодар. Работал также собкором республиканских газет, редактором кызылординской областной газеты. Написал несколько книг. Остался всё тем же нашим Касымом – открытым, искренним, бесхитростным. Мы изредка перезваниваемся. Недавно он прислал мне по электронной почте остросатирическую повесть.

Володя Федосенко – земляк, наш щербактинский, с которым мы жили вместе в общаге и с тех пор не расстаёмся – вот уже сорок лет. Работал в Экибастузе в пору его самого бурного развития, создавал, а потом редактировал газету здешних энергостроителей. Потом, в пору развала всего и вся, был собкором областного телевидения. В самые трудные времена рискнул перебраться в Москву, где никто и никого никогда не ждёт. Закрепился и там – теперь обозреватель «Российской газеты» – одной из самых влиятельных в России. Объехал всю Западную Европу, часть экзотической Азии. Бывал в горячих точках. Награждён именным оружием.

Володя сегодня – главный объединитель нашего давно не объединяемого курса – всё время пытается организовать большую журфаковскую встречу.

В Омске осел Саша Голев, на долю которого тоже пришлось немало испытаний. Когда-то, с четверть века назад, он перебрался из Алма-Аты в Экибастуз. Куда, кстати, уезжал из моей павлодарской квартиры. А уж оттуда и тоже в самые непредсказуемые времена рванул в Омск. Работал на телевидении, выпускал журнал, добрался до коридоров власти, где был не последним человеком. И уже мой средний сын Димка оказался под его началом, за что я Саше (и ещё Володе Федосенко) благодарен.

Мы редко видимся с Сашей, но зато всегда друг другу рады…

Несколько лет назад не стало Игоря Денисова – одного из самых талантливых среди нас, кто, как мне кажется, мог добиться куда большего, если бы не традиционный русский недуг. Мы с ним относились друг к другу по большей части иронично-задиристо, что не мешало нам дружить…

Наверное, надо было сказать о ком-то ещё. Но как написалось – так написалось…

* * *

Могут спросить: а что же девчонки? Почему так мало – о них? Может, потому ещё, что воспоминания эти настолько для меня дороги, что я не хочу переносить их на бумагу. Хотя, конечно же, я всех их помню – с ними столько хорошего и светлого связано… Были, само собой, и огорчения, и обиды, и неразделённая любовь… Но что теперь говорить об этом, когда на душе становится тепло при одном только упоминании имён. Людка Клыкова… Людка Яшная… Любка Власова… Таня Назлова… Наташа Баталова… Таня Конобейцева (хоть она и не училась с нами на очном)… Ирка Круч… Светка Сорокина (мы с ней – белолицей красавицей – после университета вообще не виделись ни разу)… Теперь все они пенсионерки, а у меня перед глазами – наши сверстницы, и одна краше другой. Такими они и будут навсегда в моей памяти… Как и ушедшие из жизни Надя Пяткова и Галя Агафонова, вечная им память…



* * *

Мы поверяли друг другу сердечные тайны. Мне по этой части везло почему-то больше других, и сколько тайных откровений я храню в своём сердце!

Как-то мне даже пришлось выступить в роли едва ли не свата со стороны невесты. Руки Ирки Паустьян добивался некий москвич, и были устроены смотрины, на коих именно мне Ирка доверила роль если не высшего судьи, то уж точно эксперта. Я должен был прямо сказать – подходит он ей или нет. И я согласился с этой ролью, не особенно задумываясь над тем, что это совсем «не мой вопрос».

Смотрины проходили в элитном доме близ Зелёного рынка. Пишу «элитном», потому что в той квартире пяти- или шестиэтажного дома был камин! И мы его растопили, натаскав досок со стройки, что была неподалёку.

Я специально выбегал на улицу, чтобы посмотреть – куда девается дым, ведь никаких труб на доме не было. И дыма над домом почему-то тоже не просматривалось.

Встреча была сугубо конфиденциальной, в узком кругу. Мы с претендентом на Иркину руку и сердце пили водку, закусывая её селёдкой и варёной картошкой «в мундире», девчонки – вино. Вскоре мы с «женихом» перешли на ты. Я уже знал, что он старше Ирки лет на шесть или семь, что работает на полиграфкомбинате издательства «Правда», и что намерения у него вполне серьёзные. Он мне понравился, и, уходя, я шепнул Ирке, что претензий к нему у меня нет, хотя советовать – идти ли ей за него замуж – даже после распитой на двоих бутылки «Столичной» я не могу…

Замужество её тогда не состоялось, и мы с ней, кстати, потом об этих смотринах никогда не вспоминали. Вместе окончили университет, на какое-то время я потерял её из виду, а потом узнал, что она уехала жить в Германию.

Много лет спустя мне прислали фотографию, на которой они вдвоём с Иркой Круч запечатлены на лыжном курорте, кажется, в Италии… Этакие вполне довольные собой и жизнью западноевропейки, решившие отдохнуть от своих мужей…

И сразу столько всего вспомнилось… Те давние смотрины… Крохотная комнатушка Ирки Круч в их собственном алма-атинском доме на Моцарта, 10, где и мне приходилось бывать. Ирка приобщала меня к высокой музыкальной культуре. Ставила пластинки с танцами Брамса, вальсами Шопена, «Кармен-сюитой» Родиона Щедрина. А я отчаянно стеснялся – и невежества своего музыкального, и более того – несвежих носков. Мне казалось, что их запах заполонил всю комнатушку.

После сеанса музыки полагался ещё обед в кругу Иркиной семьи, на летней веранде их дома. И опять я стеснялся, хотя обстановка за столом была простая и радушная.

Ирку от всех нас отличала некая «ненашесть». Она просматривалась и в одежде, и в стрижке, и в умении держаться иронично-насмешливо, манере разговаривать… У неё был острый, независимый ум.

В Германии она в третий раз вышла замуж. Прислала фотографию, где они вдвоём с мужем, и где она – зрелая, ухоженная, хорошо знающая себе цену дама. А однажды Ирка передала мне с оказией презент – домашней выделки колбасу, приготовленную из дикого кабана, добытого ими с мужем на охоте – в их собственных угодьях.

Что и говорить, нескучно живут мои однокурсницы! И они ещё способны на безумства: Ирка Паустьян, узнав, что мы с Володей Федосенко собрались в Одессу – навестить Юрку Павленко, недолго раздумывая прилетела туда тоже. Много чего порассказала о своём далеко не беспроблемном житье-бытье на исторической родине… Время всех нас, конечно, не украсило, но иногда мне казалось, что передо мной всё та же Ирка – весёлая, никогда не унывающая, бесшабашная…

* * *


Не могу не сказать – хотя бы кратко – о Наташе Баталовой, очень дорогом и близком мне человеке. Вспоминаю о ней – и на душе становится светлей. У меня есть её девичья фотография – тургеневская девушка с косой, ни больше ни меньше… Хорошо образованная, тонкая, деликатная. Иногда мне казалось, что она случайно оказалась среди нашей братии. Казалось, её место – совсем в иной, красивой и содержательной жизни.

Наташу, безусловно, ожидало большое будущее. И не обязательно журналистское. Но она большую и лучшую часть жизни отдала тяжело больному сыну. И даже когда врачи говорили ей, что он всё равно обречен, она им не верила. И боролась за него – дни и ночи, месяцы, годы… Вопреки всему. Это был без всякого преувеличения материнский подвиг. Она спасла своего сына, теперь он взрослый самостоятельный человек.

Мы с Наташей давно живём в разных государствах. Иногда она звонит мне из Питера и заражает своим жизнелюбием.

А я вспоминаю, как они с Ириной Круч, возвращаясь с одной из практик, заехали к нам в «Михайловский»; как я их встречал на разъезде «Осенний» и вёз домой ночью, на мотоцикле без света. И как утром, увидев на столе блюдо с дымящейся бараниной, Наташа воскликнула:

– Как я люблю, когда много-много мяса!

Хотя сама его почти не ела.

Однажды она сказала мне, что хотела бы собрать всех мужчин, которых любила, за одним большим столом и накормить борщом. Они будут сидеть, а она наливать каждому в чашку из большой кастрюли.

Я бы тоже хотел быть за этим столом…

Просто вспомнилось…

Горы – ещё одно из самых ярких воспоминаний студенческой поры. Чаще всего мы ходили на Кокжайляу, куда нас впервые вывела Таня Назлова. И после первого похода я, считавший, что нет и не может быть ничего краше милой моему сердцу лесостепи с берёзовыми колками, понял – насколько ошибался. Эта зелёная долина в обрамлении гор хороша в любое время года, а особенно весной и зимой.

С самого первого похода мы окрестили тягучий крутой подъем в начале пути Любкиной горкой, потому что Любка Власова плакала, с горем пополам преодолев его. И в горы с нами больше никогда не ходила. А мы облазили многие места в окрестностях и Малого, и Большого Алма-Атинского ущелий: забирались и на Мохнатку, и на Чимбулак, и на Фурмановскую сопку, ходили и на Большое Алма-Атинское озеро. Я в одиночку чёрт знает куда залезал вверх по горной речке, впадающей в Малую Алма-Атинку у санатория «Просвещенец». Однажды зимой, один, попёрся на Кумбель, что было полной глупостью. Случись что со мной на обледенелом склоне среди голых камней – кто бы и когда там нашёл меня? К счастью, обошлось. А на Кумбеле (это три с лишним тысячи метров) бывал потом не раз. Рвал на его склоне мохнатые, с виду невзрачные цветы – эдельвейсы и даже альпийские розы. Часто приносил горные цветы и в общагу. И – поразительная вещь – их дивный запах пропадал здесь уже через несколько часов.

Бывало и так: отправившись в воскресенье утром в горы, я часам к пяти возвращался, принимал душ, пил чай и шёл в театр, который открыл для себя именно в Алма-Ате. Помню и первый увиденный мною спектакль в Лермонтовском театре – «Человек из Ламанчи» с Юрием Померанцевым в главной роли Дон Кихота. А со временем мы приспособились ходить на сдачи новых спектаклей – по сути премьеры. И нас никто не гонял с этих просмотров.

Были и другие хитрости. Самый дешёвый билет в театр стоил тогда 40 копеек. Купив его, чаще всего можно было выследить свободное место в партере и после третьего звонка занять.

За пять студенческих лет я посмотрел практически все спектакли Лермонтовского театра и многие – Алма-Атинского ТЮЗа. Жаль, что теперь на месте последнего, канувшего в Лету, высится монстрообразный высотный дом, не без оснований именуемый коренными алмаатинцами мужским детородным органом с причиндалами…

* * *

Летнее кафе «Акку» в парке у Дома Правительства, на углу улиц Кирова и Панфилова, через дорогу от главного корпуса КазГУ… Пара лебедей в крохотном пруду. Сухое белое вино «Ркацетели», которое мы могли себе позволить. Иногда ещё «Рислинг». Но выгоднее всего было принести с собой местное «Семиреченское» - тоже «как бы сухое», и незаметно подливать в стаканы.



…Немолодая молчаливая грузинка (или армянка?) варила здесь кофе с пенкой – в небольшой турке, на металлическом листе, заполненном мелким песком. Едва пенка поднималась, она подхватывала турку и разливала кофе в крошечные чашечки. К кофе я тогда был равнодушен, но мне нравилось смотреть, как женщина работает, и нравился аромат свежесваренного кофе.

Было ещё несколько популярных заведений подобного рода вокруг. Для любителей портвейна – «Стекляшка», лепившаяся к главному корпусу со стороны гостиницы «Алма-Ата», в ту пору самой престижной в столице. В «Стекляшку» бегали опохмеляться или, сбежав с занятий, поговорить «за жизнь».

Для эстетствующих лучше всего подходило кафе «Театральное» - в парке у оперного театра. Сюда ходили пить популярный в ту пору коктейль «Шампань-коблер», стоивший, впрочем, недёшево, больше двух рублей. А высшим шиком считалось, врастяжку (чем дольше, тем лучше) опустошив высокий бокал, подтянуть к основанию трубочки обязательную вишенку и вытащить, не повредив…

В первый год нашей учёбы работала шашлычная на задворках ТЮЗа, где на рубль выходило аж четыре шашлыка (вообще-то стоил он 23 копейки, но сдачи никто и никогда не требовал), хлеб же или вкусные лепёшки, как и лук, сдобренный уксусным раствором, были бесплатными.

Алма-Ата начала-середины семидесятых и вообще-то считалась по части продовольственного обеспечения городом вполне благополучным. Я это хорошо знаю, потому что после желтухи врачи мне рекомендовали диетическое питание. И из колбас я отдавал предпочтение нежирным докторской и молочной, а также вовсе обезжиренной диабетической. И они всегда были на прилавках ЦГ – центрального гастронома. Куда это всё потом подевалось?

Желтухе я также обязан знакомству со знаменитой «Диетичкой» – диетической столовой, находившейся на Коммунистическом проспекте, чуть выше улицы Калинина. Там был выбор блюд, которому мог позавидовать любой столичный ресторан той поры. Я брал, например, свекольник, паровые котлеты, иногда – индейку (да-да, приличный кусок вкусного белого птичьего мяса), напиток из шиповника. Но в меню (и в натуре!) были также разнообразные каши, вареная говядина, твёрдые сыры, колбасы, омлет и т.д. И всё – по вполне приемлемым ценам. Я, например, обычно укладывался в рубль. Правда, пускали в «Диетичку» по специальным пропускам, и время от времени меня «отсеивали». Но ненадолго. Так что именно «Диетичке» я во многом обязан своему относительно быстрому восстановлению после перенесённого гепатита. Ещё от спиртного воздерживался с полгода и мучил себя кефиром. Даже в горы первое время с собой таскал и возненавидел потом его так, что несколько лет на дух не переносил.

Бывали мы и в ресторанах, но очень нечасто. Там я впервые попробовал цыплёнка табака (два рубля 29 копеек порция!) и настоящую алма-атинскую солянку, которую люблю до сих пор.

Благодаря желтухе я дважды побывал в университетском профилактории, который размещался в одном из общежитий, напротив Никольского базара. В профилакторий направляли по путёвкам профкома университета, основанием для чего могла быть перенесённая серьёзная болезнь или операция, или объективные материальные затруднения студента. Не помню уже – сколько стоила путёвка, но помню, что очень недорого – рублей 10-12 (стипендия, напомню, была 40 рублей). Зато в профилактории сытно и вкусно кормили (три раза в день!), подлечивали, к тому же здесь можно было жить…

Был тут и свой спорт-инструктор. И главврач, напутствуя новичка, непременно сообщала:

- Для спорта имеется Ирак в пятнадцатой комнате.

Меня Ирак запомнил, потому что я по утрам бегал по влажным, тенистым окрестным улицам и возвращался, когда он заканчивал зарядку с другими оздоравливающимися. Сейчас же пишу об этом лишь потому, что Ирак впоследствии стал известным в Казахстане человеком – заместителем министра и даже депутатом Мажилиса. И когда наши пути где-нибудь пересекались, Ирак нос не задирал, а бросался навстречу, приговаривая:

– Помнишь, как мы с тобой в профилактории!..

* * *

Как хорошо было бы рассказать о великолепии Никольского базара, куда мы частенько забегали, особенно на исходе лета и осенью, когда всё его богатство – яблоки и виноград, арбузы и дыни, все прочие дары здешней благодатной природы стоили сущие копейки. Но боюсь, что у меня не хватит слов…



* * *

В Алма-Ате я видел Владимира Высоцкого. Там гастролировал Театр на Таганке. Проблем с билетами не было, потому что для гастролей «Таганки» выделили Дворец имени Ленина с огромным количеством зрительных мест. Я успел побывать на трёх спектаклях: «Добрый человек из Сезуана», «Десять дней, которые потрясли мир» и «Антимиры».

Подходя однажды ко дворцу, ничего не мог понять – откуда-то неслись революционные песни. Вместо билетёров зрителей встречали революционные матросы с винтовками, перепоясанные пулемётными лентами. А в просторном фойе дворца на невысоком помосте стоял Высоцкий – в джинсах и свитере, с гитарой. И – пел! Он был так близко от меня, что его можно было потрогать…

Не могу, впрочем, сказать, что меня уж очень тронули спектакли «Таганки». Было любопытно – и не более того. Мне всё же больше по душе классика, а не суперноваторство.

Мы очень надеялись тогда, что будет устроен концерт (или даже несколько) Высоцкого. Но этого, увы, не случилось.

На одном из спектаклей мы столкнулись в антракте с Васькой Дмитровским. Он только что вернулся из стройотряда, в котором отработал три с лишним месяца, а потому был сказочно богат – получил расчёт в тысячу с лишним рублей. Спросил, пил ли я когда-нибудь бренди? И поскольку ответ знал заранее, повёл к себе домой и угостил желтоватой жгучей жидкостью из заморской бутылки. Потом, само собой, мы перешли на портвейн…

…Через много лет, уже будучи редактором газеты, я в первый раз (и, к сожалению, в последний) попал в «цэковский» санаторий, из которого высокопоставленный контингент время от времени вывозили на концерты и спектакли. Так я оказался во всё том же Дворце имени Ленина на творческой встрече с Мариной Влади, которая пела, рассказывала о Высоцком и презентовала свою книгу о нём «Владимир, или Прерванный полёт». И Марина, и книга (я её сохранил) мне тогда решительно не понравились: уж как-то очень запросто обращалась Марина Влади с именем «нашего Высоцкого». Понимаю теперь, что я был тогда неправ: и книгу она написала неплохую – во всяком случае искреннюю, доброжелательную и, наверное, правильно поступила, не сказав в ней всей правды, к которой большинство из нас не было готово; и о Высоцком на вечере вспоминала только хорошее. Она была по-настоящему близким и дорогим ему человеком. А во мне тогда говорила, наверное, глупая провинциальная ревность: ведёт себя так, будто присвоила себе «нашего Высоцкого». Хотя кто его только после смерти ни присваивал – столько друзей сразу нашлось… Не по душе мне ежегодные шоу, что устраиваются в дни его рождения и смерти. Как и фильм, где играет его двойник… Не будут его смотреть так, как те же «Вертикаль», «Служили два товарища», «Опасные гастроли», а тем более «Место встречи изменить нельзя».

* * *


В Алма-Ате я впервые увидел живого Евгения Евтушенко, бывшего для людей моего поколения едва ли не кумиром. Как, впрочем, и Роберт Рождественский, Булат Окуджава, другие шестидесятники…

Случайно узнал: будет поэтический вечер в театре имени Лермонтова с участием поэтов союзных республик (в Алма-Ате был какой-то большой сбор литераторов), на котором должен выступить и Евтушенко. Билеты на вечер не продаются, а распределяются. Вроде сколько-то пригласительных досталось и нашему журфаку, но где уж мне, второкурснику, было рассчитывать на удачу. Решил: пойду заранее к театру – вдруг что-нибудь да и выгорит.

Встречаю в общаге пятикурсника Борю Кожарова, держащего в руках какую-то бумажку.

– Вот, – говорит, – дали пригласительный на поэтический вечер, а я идти не хочу. Может, ты пойдешь?

Даже теперь, столько лет спустя, поражаюсь свалившемуся на меня счастью. А тогда – хватаю билет, мигом собираюсь и больше чем за час, когда ещё никого не пускают, я уже у театра… Не пускают нас, страждущих, довольно долго, пока не приезжают литераторы. Их ведут через живой коридор к театру, и я слышу умоляющий женский голос:

– Евгений Александрович! У меня нет билета! Проведите, пожалуйста!

Евтушенко я, отгороженный людьми, не вижу, но слышу:

– Не могу, это ведь не мой вечер…

Теперь уже плохо помню – кто и что читал тогда. Помню лишь, что вёл вечер Олжас Сулейменов, и все, кому он давал слово, читали по одному стихотворению, а Евтушенко прочитал два: «Идут белые снеги» и «Приходите ко мне на могилу». Последнее, по-моему, очень хорошее, где в самом конце неожиданное двустишие:

«Приходите ко мне на могилу,

На могилу, где нету меня!».

Я это стихотворение в его исполнении никогда больше не слышал. Исключение для Евтушенко было сделано лишь потому, что его не отпускали со сцены. А тишина, когда он, как всегда мастерски, читал, в переполненном душном зале стояла такая, что было слышно, как где-то сверху шелестят невидимые вентиляторы (кондиционеров в ту пору в театрах ещё не было).

Пройдёт больше двадцати лет, Евтушенко приедет в Павлодар, мы встретимся в Доме-музее Павла Васильева, окажемся на какое-то время вдвоём, я напомню ему про тот вечер, и он разведёт руками:

– Извините, не припоминаю…

* * *

Сколько же ещё всего было в те годы! Плохое, за небольшим исключением, отсеялось и улетучилось, а хорошее помнится.



Стройотряд на самом юге Алма-Атинской области, в целинном совхозе «Рославльский», где мы построили школу и несколько жилых домов… Очень тяжёлая, иногда на пределе сил, часто от темна до темна, работа с редкими-редкими выходными… Когда мы после обеда в сорокаградусную жару шли на свои объекты, сельские улицы были совсем безлюдны – всё живое пряталось в это время от зноя. А мы работали, даже через силу… И это была хорошая школа жизни – без всяких скидок на былые заслуги. Стройотряд очень быстро показывал – кто ты есть на самом деле. А для многих он был едва ли не единственной возможностью учиться очно без помощи родителей, потому что давал возможность заработать за два, а тем более три летних месяца на целые полгода, а то и год студенческой жизни.

* * *


Военная кафедра, на которой из нас готовили командиров взводов зенитно-пулеметных установок «ЗПУ-4» и «ЗУ-23»… После относительной вольницы на обычных лекциях «военка» с её построениями-разводами-перекличками мало кому могла понравиться. Тем более что наши майоры-подполковники-полковники (а некоторые из них участвовали в реальных боевых действиях за рубежами СССР) старались и учить, и воспитывать нас по-настоящему… Я до сих пор помню их фамилии – подполковник Михайлов, полковники Кузьмин и Просвиркин…

Не могу сказать, что «военка» была любима нами. Но мы старались иронически воспринимать выпадавшие на нашу долю в этот день недели тяготы и лишения. А после занятий, выпотрошенные и голодные, шли в подвальчик на улице Шевченко, в столовую, где можно было полакомиться домашними пельменями. Теперь там ресторан…

…Отъезд на сборы – уже после пятого курса – с железнодорожного вокзала Алма-Ата-2… Прощальные взгляды однокурсниц с перрона, в которых столько всего читалось: нежности и невысказанной любви, горечи и отчаяния.

Сами сборы – на стыке Узбекистана и Киргизии, неподалёку от города Ош. На большой здешний базар иные из нас ездили подкормиться. Торговцы, завидя курсанта, едва ли не наперебой предлагали любые фрукты и овощи. Тогда мы ещё нигде не были ни оккупантами, ни некоренными…

Житьё в палатках на десять человек… Дикая жара днём и холод ночью (это – предгорье)… Военные автомобили – вездеходы в ангарах, выше колёс залитые грязью недавнего селя (в случае военной тревоги они не тронулись бы с места).

Первый наряд… Я – истопник. Подъём в три часа ночи. Часа за полтора печку раскочегарил. После чего следует команда: «Туши!». Способ один – заливать горящие поленья водой из ведра. И как только печь всё это выдерживала! Я же колотился возле неё сутки и возвращался из наряда чуть живой и грязный как чёрт.

…Местные сигареты «Ала арча» - по шесть копеек пачка. Они были «термоядерными». Лёха Закутаев издевался:

– Стипендиат! Ладно я их курю – у меня уже дочь есть. А у тебя точно детей не будет – бросай…

…Первые письма – нам. Мне от Ольги раньше, чем всем другим. Тайные завистливые взгляды…

Боевые учебные стрельбы – из автоматов и зенитных установок – тех самых «ЗУ-23», предназначенных для стрельбы по низколетящим воздушным целям и наземной боевой технике противника. От каждого залпа так бьёт по ушам, что лучше держать рот открытым…

Сколько раз я потом видел на телеэкране эти наши «зэушки» - они засветились, наверное, всюду, где начинались боевые действия: и на Ближнем Востоке, и в Африке… Это я к тому, что и учить нас старались по-настоящему, и техника была самая что ни на есть ходовая.

Какое-то время спустя всем нам были присвоены звания лейтенантов.

* * *

Была в университете хорошая традиция: вечера встречи «пятый – первому». На ней пятикурсники посвящали «молодняк» в тонкости будущей студенческой жизни. Больше всё это делалось в шутку, хотя кое-что говорилось и всерьёз. Но ведь правду говорят: ничей пример, как правило, никого ничему не учит, и каждому из нас пришлось потом не раз наступить на собственные грабли…



Хорошо запомнил прозвучавшую на том вечере-встрече и сам после не раз повторял фразу:

«Если нет искры в мозгу, не поможет и КазГУ!

Ну, а есть искра в мозгу, то зачем тебе КазГУ?».

Я до сих пор не знаю, есть ли она у меня в мозгу, эта искра. Зато другое знаю точно: КазГУ был и навсегда останется, может быть, самой лучшей порой моей жизни…

* * *

…На юбилей университета я не поехал.



По несчастью или к счастью, истина проста:

Никогда не возвращайся в прежние места.

Даже если пепелище выглядит вполне –

Не найти того, что ищем, - ни тебе, ни мне…

«А БАТЕ БЫЛО ВОСЕМНАДЦАТЬ…»

Вместо предисловия

Не компьютерный я человек. И поэтому не сразу обратил внимание на электронное письмо старшего сына Данила из Москвы: «Пап, привет! Нашёл награды деда, Дмитрия Петровича, с выпиской из наградных листов – обалдеть! Смотри…». И четыре ссылки из общедоступного электронного банка документов «Подвиг народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» архива Министерства обороны России. Я стал открывать ссылки, и у меня руки затряслись, я не верил глазам. Это были действительно рукописные копии наградных листов моего отца Дмитрия Петровича Поминова…

Он умер 8 февраля 1984 года, немного не дожив до 62 лет. Эта смерть была неожиданной для всех нас, его близких – в свои годы отец совсем не походил на старика, оставался физически крепким и полным сил. Врачи потом назовут причину – острая сердечная и лёгочная недостаточность.

Боль утраты со временем притупилась, но осталось и до сих пор живёт во мне чувство, что мы с ним не договорили. Может быть, именно это чувство подвигло меня написать записки об отце. Писались они, главным образом, для чтения в кругу нашей семьи, но главный редактор республиканского литературного и общественно-политического журнала «Нива» Владимир Романович Гундарев счёл нужным опубликовать их… Записки об отце также вошли в мою книгу «Живу», изданную больше 15 лет назад. Я считал, что эта тема (во всяком случае, в моих журналистских и литературных делах) исчерпана. И вот столь неожиданный «привет» из фронтовой биографии отца, за который я, скорее, критически относящийся к всесилию компьютера, готов в ножки поклониться и ему, и особенно тем людям, которые дали возможность не тысячам даже, а миллионам людей прикоснуться к истории своих близких, спасших мир от чумы фашизма…

Эти рукописные строки, которым уже почти семьдесят лет, дороги мне ещё и потому, что фронтовая часть жизни отца так и осталась для меня в значительной степени неизвестной. Что-то он, конечно, рассказывал, но всё это были лишь эпизоды, фрагменты, частности… Никакой целостной ясной картины о двух с половиной годах его жизни (отец был на фронте с декабря 1942 до Победы, а демобилизовался и вовсе в конце 1946 года) у меня не сложилось. Письменных воспоминаний он тоже не оставил, хотя, кажется, в конце войны делал какие-то, к сожалению, не сохранившиеся записи. И я не успел его подробно расспросить – думал, успею ещё…

После смерти отца на семейном совете решили¸ что его боевые награды и фронтовая реликвия – цейсовский артиллерийский бинокль с облупившимися боками и одним дефектным окуляром (на нём резьба сорвана), зато другой в полном порядке, а также сохранившиеся документы останутся у меня… Были ещё наградной пистолет со всеми удостоверяющими бумагами и финка с наборной ручкой. Пистолет вскоре после возвращения домой отец сдал с военкомат – от греха подальше, у него стали проявляться последствия контузии… А финка, с которой отец не раз ходил в тыл к немцам и которую я хорошо помню, где-то затерялась. Отец позволял её брать нам со старшим братом, и мы её где-то «заиграли». Не исключено, впрочем, что финку «увёл» кто-то из наших приятелей…

Все боевые награды отца целы. Раньше мы с моими сыновьями всегда доставали их в День Победы, я что-то о них рассказывал, но никогда не мог внятно объяснить детям, за что их дед получил две медали и два ордена… И вот читаю сам, сохраняя стилистику оригиналов…

НАГРАДНЫЕ ЛИСТЫ

«Поминов Дмитрий Петрович, ефрейтор, автоматчик первой роты отдельного батальона автоматчиков 23 Отдельной стрелковой бригады, представляется к Правительственной награде Медалью «За отвагу». Год рождения 1922, национальность русский, член ВКП (б) с 1943 г, № п/б 52111978, на Калининском фронте с 15.01.43 года, ранений не имеет, в Красной Армии с 25.11.41 г., призван Купинским РВК (райвоенкоматом – Ю.П.) Новосибирской области. Наград не имеет».

Далее – «Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг»:

«Тов. Поминов Дмитрий Петрович во время атаки взводного опорного пункта противника по захвату контрольного пленного 29.10.43 г. проявил мужество и отвагу.

Тов. Поминов несмотря на сильный артиллерийский и миномётный обстрел Смело и Решительно (оба слова написаны с прописных букв – Ю.П.), увлекая за собой остальных бойцов, ворвался в траншею противника, поддерживая своим огнём из Пистолета Пулемёта (оба слова – с прописных букв, речь об автомате ППШ – Ю.П.) продвижение своего отделения.

Тов. Поминов в траншеях вёл огонь по отходящему противнику, дал возможность захватгруппе выполнить задачу захватить контрольного пленного.

1 ноября 1943 г.

Командир отдельного батальона автоматчиков…»

Фамилия не очень разборчива, похоже на «Кулешов». Подпись удостоверена печатью.

***

Следующий наградной лист… Те же «установочные данные», но уже с указанием первой награды от 1.11.1943 г. (оперативно работали штабисты! – Ю.П.) – медали «За отвагу». У отца уже другая фронтовая специальность – сапёр-разведчик отдельной сапёрной роты 23 ОСБР (вероятно, отдельный сапёрный батальон разведки) Поминов представлен к медали «За боевые заслуги»:



«Ефрейтор Поминов Дмитрий Петрович под сильным огнём противника в момент атаки проделал (прорезал) проход в проволочном заграждении противника, чем обеспечил роту автоматчиков проходом…».

Представление, датированное 17 января 1944 года, подписал капитан Крисанов.

***

В очередном представлении указаны уже две награды. В первом случае бой от медали «За отвагу» разделяли три дня, во втором дата боя не указана, а только дата представления к награде. Медалью «За боевые заслуги» отец награждён 19 января 1944 года, через день после того, как был к ней представлен.



***

В третьем наградном листе говорится:

«Ефрейтор Поминов 4.02.1944 в районе д. Маноково проделал под огнём противника в минных полях проходы, разминировал 4 дороги и установил указатели, чем дал возможность продвижению наступающих частей.

Представляется к правительственной награде – ордену «Красная звезда».

Командир отдельной сапёрной роты ст. лейтенант Шальнов» (или Шалинов – Ю.П.).

Приказ о награждении подписан 10 февраля 1944 года.

***

Четвёртое представление подписывает 17 декабря 1944 года командир 254 отдельного сапёрного батальона майор Гальперин.



«В ночь с 3 на 4.12.1944 года в районе местечка Сударги, обеспечивая действия разведгруппы по захвату контрольного пленного, действуя смело и решительно, несмотря на ружейно-пулемётный огонь противника, сделал проход в минном поле немцев, сняв 18 противопехотных мин. Подполз к немецкой проволоке, тщательно её разведал и подложил под её (так в оригинале –




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница