Материалы международной ежегодной научно-практическая конференция «Правовая политика российского государства в XXI веке: состояние, проблемы и направления развития»


«Направления государственной молодежной политики и проблемы повышения ее эффективности.»



страница3/20
Дата28.11.2017
Размер4.14 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
«Направления государственной молодежной политики и проблемы повышения ее эффективности

Полозов Максим Игоревич, студент Владивостокского государственного университета экономики и сервиса1

Современное состояние России характеризуется наличием множества социально-экономических проблем, решение которых для большинства населения страны требует значительных усилий или не представляется возможным. К наименее защищенным с этой точки зрения социальным группам относится молодежь. Трудности с получением образования, устройством на работу, приобретением жилья и других благ существенно снижают качество ее жизни. Сложившиеся условия социализации молодежи, включающие не только материальные, но и культурные, нравственные, идеологические факторы, затрудняют формирование всесторонне развитой, самостоятельной, ответственной, профессионально подготовленной личности. В то же время будущее страны зависит от того потенциала, который закладывается в молодое поколение, и от того, как оно сможет им распорядиться. Именно поэтому вопросы молодежной политики представляются актуальными, соответствующими приоритетным национальным интересам.

В последние годы усилилось внимание исследователей к проблемам обучения, воспитания, трудоустройства, ценностных ориентаций юношей и девушек. Они отмечают изменения, происходящие в молодежной среде, и анализируют вызвавшие их причины. Свои теоретические изыскания и практические выводы авторы все чаще связывают с молодежной политикой государства, путями и средствами ее совершенствования.

Е.В. Еремина вполне обоснованно называет формирование гражданской идентичности и патриотизма российской молодежи одной из приоритетных задач современного государственного управления. В.А. Смирнов и Д.С. Савченко своевременно ставят вопрос о разработке эффективных механизмов управления процессом молодежной самоорганизации и социальной интеграции. Ссылаясь на концепцию Э.Шилза, они отмечают, что молодежь на «перифирии» копирует ценностно-нормативные программы «центра» и это создает социальную напряженность. Авторы говорят об особом феномене – провинциальной молодежи, студенчестве, имеющем изначально меньшие возможности для успешного жизненного старта, получения адекватного современности образования, самореализации и обретения высокого социально-экономического статуса.

В работе О.А. Коряковцевой рассматривается процесс формирования и реализации государственной молодёжной политики в России с 1990-х годов по настоящее время. По мнению автора, указанный период становления государственной молодёжной политики в России можно условно разделить на три этапа, каждый из которых имеет свои особенности и соответствующий уровень управления. На первом этапе (1990 – 1995 гг.) – федеральном – были определены права молодежи, принципы формирования государственной молодежной политики и приняты важные федеральные правовые акты. Для второго этапа (1996 – 2000 гг.) – регионального – характерно делегирование полномочий по развитию молодежной политики преимущественно субъектам государства, которые взялись за расширение нормативно-правовой базы, опираясь на федеральные стандарты и законодательство. На третьем этапе (2000 г. – настоящее время) в связи укреплением вертикали власти доминирующие позиции вновь занимает федеральный уровень управления молодежной политикой. Предложенная автором периодизация подчеркивает смещение уровня политического управления в зависимости от слоившейся в стране конъюнктуры.

Пониманию содержания и особенностей разработки и реализации государственной молодежной политики способствуют исследования, посвященные процессу ее законодательного оформления. В работах И. Ильинского, В. Лукова, П. Меркулова, Т. Ростовской, и других авторов рассматривается развитие нормативно-правовых основ государственной политики, регламентирующей положение молодежи. Обобщая итоги законотворческой деятельности органов власти в 1990-е годы, П. Меркулов отметил, что она носила непоследовательный и сумбурный характер, в результате чего сложился объемный массив нормативно-правовых актов, не являющихся единым цельным механизмом регулирования молодежной политики. В следующем десятилетии, согласно мнению исследователей, законодательная база расширялась и в большей степени соотносилась с потребностями совершенствования деятельности государства в отношении молодежи.

Положительной тенденцией, обозначившейся в последние годы, можно считать внимание авторов к теоретическому обоснованию молодежной политики. Интересную интерпретацию концепций, существующих в современной зарубежной и отечественной социологии, представил в своей работе В.А. Смирнов. Он полагает, что измерения молодежной политики, рассматриваемой как деятельность государства и общества, определяются преобладанием проблемного или ресурсно-ориентированного подхода к молодому поколению. Первый предполагает отношение к молодежи как к группе, несущей социальную напряженность, второе – как к ресурсу реализации каких-либо политических решений, проектов, программ и стратегической ценности. Исходя из этого определяются модели молодежной политики: социального контроля, мобилизационная и социального воспитания. Автор отмечает, что рассмотрение молодежной политики как особого механизма, позволяет эффективнее анализировать особенности взаимоотношений государства, общества и молодежи. Он выделяет различные виды рассогласований в структуре молодежной политики, которые препятствуют ее осуществлению: между программным уровнем, с одной стороны, конкретным воплощением в практике общественно-политических институтов, технологическим сопровождением и социальными практиками, с другой.

Иной подход к рассмотрению молодежного вопроса, разработанный учеными санкт-петербургских научных центров, представлен в статье Е. Омельченко. На основе анализа изменений «форм молодежной социальности» делается заключение, что в сегодняшних условиях традиционное восприятие молодежи в качестве объекта управления или в качестве ресурса для использования оказывается не только слабо релевантным новой ситуации, но и не дальновидным. Изложенная Е. Омельченко концептуальная позиция исходит из того, что молодежная политика окажется неэффективной, если не сможет увидеть в молодежи субъекта социальных и политических отношений. Понимание желаний молодых людей, их целей, устремлений и идей, по мнению автора и его коллег, должно стать необходимым основанием для выстраивания партнерских отношений с молодежью и привлечения ее для решения острых социальных проблем на разных уровнях.

Указанные подходы вряд ли можно считать противоречащими друг другу. В определенной степени их следует рассматривать как части целого, аргументируя тем, что молодежь – это и объект, и субъект молодежной политики. Что касается высказанного Е. Омельченко тезиса о партнерских отношениях государства и молодежи, то для такого партнерства явно не достаточно понимания желаний и устремлений одной из сторон, необходима общность интересов, которая возникает при определенных условиях, которые должны регулироваться властью и обществом.

Несмотря на наметившийся в отечественной историографии прогресс в освещении концептуальных основ и содержания молодежной политики, эта тематика требует постоянного внимания и изучения с позиций меняющихся обстоятельств и потребностей. Практическое значение имеет выявление перспективных направлений поддержки молодежи и управленческих решений.

Механизмы реализации молодежной политики, ориентированные на демократические преобразования общества, создавались вместе с новыми общественно-политическими институтами. Старые формы воспитания и приобщения молодежи к труду считались неприемлемыми. Справедливой критике и отрицанию подверглись идеологические установки, антидемократические методы и формализм в деятельности комсомола. В то же время, забвению были преданы и заслуживающие внимания сильные стороны советской молодежной политики: концептуальная детерминированность, целенаправленность, последовательность, системность. Патриотизм и коллективизм советской молодежи рождались не на голом месте, а были результатом кропотливой работы и давали положительные плоды. Достаточно вспомнить, какие масштабные проекты удалось реализовать благодаря ударным комсомольским стройкам и общественному призыву.

Отказ от принципа преемственности и разумного использования имеющегося опыта объясним радикализмом произошедшей в стране перестройки. Но он в немалой степени осложнил создание эффективных институтов молодежной политики и предопределил их частую реорганизацию.

В 1991 г. был учрежден федеральный орган исполнительной власти – Государственный комитет Российской Федерации по делам молодежи. В дальнейшем он неоднократно переименовывался и менял ведомственную принадлежность, а в 2012 г. получил название Федеральное агенство по делам молодежи, подчиненное Министерству образования и науки Российской Федерации.

В 1990-е годы начала формироваться нормативно-правовая база государственной молодежной политики. Принимались акты федеральных и региональных законодательных органов, министерств и ведомств, Федерального собрания, Президента и Правительства страны. Среди них, Федеральный закон Российской Федерации от 28.06.1995 г. «О государственной поддержке молодежных и детских общественных объединений», Указ Президента Российской Федерации от 16.05.1996 г. «О мерах государственной поддержки общественных объединений, ведущих работу по военно-патриотическому воспитанию молодежи», Федеральный закон Российской Федерации от 24.06.1999 г. «Об основах системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних» и т.д. Часть положений федерального и регионального законодательства утратила силу и в 2000-е годы была изложена в новой редакции в соответствии с Конституцией Российской Федерации и международными нормами. Неоднократно предпринимались попытки создать специальный федеральный закон, содержащий цели молодежной политики, направления и гарантии государственной и социальной поддержки молодежи и молодежных организаций, меры защиты их прав и свобод. Но они не увенчались успехом, так как еще не сложилось ясности и единства в понимании этого вопроса в правительственных кругах.

В 1994 г. была принята программа «Молодежь России». Она предусматривала решение целого комплекса сложнейших задач по социально-экономической поддержке молодежи и продлялась в 1998-2000 и 2001-2005 годы. Ее общие итоги за 1994-1997 гг. были признаны неудовлетворительными, хотя имелись некоторые достижения – 1,5 тыс. молодых семей получили квартиры. Совет Федерации отметил успешность программы 2001-2005 гг., позволившей создать 2 тыс. региональных учреждений социального обслуживания молодежи и 1,5 тыс. клубов. Однако далее ее признали нецелесообразной ввиду отсутствия достаточных средств.

В результате анализа результатов практической деятельности остро обозначилась потребность в выработке более реалистичного генерального курса в отношении молодежи. Стабилизация политической власти в стране способствовала активизации работы в этом направлении. В русле общей тенденции долгосрочного планирования была подготовлена и в 2006 г. утверждёна распоряжением Правительства Российской Федерации «Стратегия государственной молодёжной политики в Российской Федерации до 2016 года». В первоначальной версии документа было заложено концептуальное положение о том, что самоорганизация граждан, негосударственных организаций, бизнеса и их взаимодействие друг с другом должны стать основой общества будущего. В редакции 2008 и 2009 гг. акцент был сделан на развитие созидательной активности и самостоятельной жизнедеятельности молодежи, ее вовлечение в социальную практику.

Характер общественного развития и его приоритеты оказывали существенное влияние на содержание программных документов. Молодежь стала рассматриваться как движущая сила, способная дать новый импульс прогрессивным преобразованиям в стране. В «Стратегии инновационного развития Российской Федерации на период до 2020 года», утвержденной распоряжением Правительства Российской Федерации 8 декабря 2011 г. говорится о необходимости внедрения инновационной деятельности в жизнь молодых людей; предполагается развитие научных олимпиад; поддержки инновационных программ, проектов, разработанных благотворительными организациями, школьниками, студентами, одарёнными детьми.

В декабре 2013 г. согласно рекомендациям Министерства образования и науки Российской Федерации был составлен проект «Стратегии развития молодежи Российской Федерации на период до 2025 года». Основная цель создания этого документа состояла в том, чтобы обозначить долгосрочные ориентиры развития молодёжной политики страны и, руководствуясь ими, разработать новые нормативно-правовые акты и систему плановых мер.

Постепенно усложнялась и развивалась структура государственных и общественных организаций субъектов федерации, призванных осуществлять молодежную политику. Они сконцентрировали свою деятельность на таких направлениях, как организационно-методическое обеспечение и взаимодействие с молодёжными объединениями, работа с целевыми проектами и программами по содействию образованию, трудоустройству, патриотическому воспитанию юношей и девушек, их приобщению к физкультуре и спорту. При региональных департаментах молодежной политики созданы молодежные правительства и советы. Не имея законодательных и исполнительных полномочий, они получили возможность вносить предложения или проекты на рассмотрение государственных органов. Многие молодёжные общественные организации («Российские студенческие отряды», «Молодая Гвардия» и др.) и политические партии открыли свои филиалы и отделения в различных субъектах страны. Органы власти поддерживают связи с государственными бюджетными Центрами занятости населения различных населённых пунктов, используют возможности интернет-порталов по поиску работы и вакансий. Повысилась координация организаций и учреждений по информированию молодежи, проведению культурных мероприятий, конференций, семинаров, стажировок, выставок и акций к знаменательным датам. Важной частью работы в регионах стала материальная поддержка молодежи: предоставление грантов и стипендий учащимся и молодым исследователям, финансирование бизнес-проектов начинающих предпринимателей и т.д.

Основным ориентиром и средством проведения молодежной политики в стране стали федеральные целевые программы (ФЦП). Принимавшиеся в последнее десятилетие программы социально-экономического развития, среди общенациональных предусматривали решение молодежных проблем. Ряд ФЦП был адресован преимущественно молодому поколению. На программу «Развитие физической культуры и спорта в Российской Федерации на 2006-2015 годы» в 2014 г. был запланирован объем финансирования в размере 11064,9 млн. руб., на «Федеральную целевую программу развития образования на 2011-2015 гг.» – 13893,5 млн. руб. С учетом специфики молодежной политики действующая ФЦП «Жилище» на 2011-2015 была дополнена подпрограммой «Обеспечение жильём молодых семей» (соответственно 3500,0 млн.руб.).

На основе федеральных разрабатываются и реализуются региональные целевые долгосрочные программы. И те и другие рассматриваются как основной инструмент государственного регулирования социально-экономического развития страны и контроля за расходованием средств. В послании Президента Российской Федерации о бюджетной политике в 2014-2016 гг. говорилось о том, что государственные программы должны стать ключевым механизмом, с помощью которого увязывается стратегическое и бюджетное планирование.

Нельзя, однако, сказать, что этот механизм отлажен и полностью выполняет свои функции. Специалисты отмечают разбалансированность его элементов: итоги выполнения программ не соответствуют планам, расчетное материальное обеспечение, как правило, не совпадает с реальными затратами. Причины заключаются не только в недостатках оценки ресурсов и планирования, но и в неэффективности используемых рычагов управления.

Между тем, ситуация требует быстрых и точных решений. Падение цен на нефть, экономические санкции западноевропейских стран привели к снижению роста доходов федерального бюджета. Нейтрализовать негативное влияние внешних факторов, обеспечить рост национальной экономики и выполнение социальных обязательств невозможно без активизации внутренних ресурсов и в первую очередь трудоспособного населения.

Молодежь как участник экономической и общественной деятельности в настоящее время, несмотря на предпринимаемые усилия со стороны государства, испытывает большие трудности. По данным Федеральной службы государственной статистики средний возраст безработных в июне 2014 г. в Российской Федерации составил 35 лет. Если среди всего трудоспособного населения России безработица наблюдалась на сравнительно низком уровне 5,0 %, то в возрастной группе 15-19 лет она достигла 31,1 %, а 20-24 лет – 12,4 %. О проблемах трудоустройства говорит то факт, что пребывающие в состоянии поиска работы один год и более составили 28,5 % от общего числа безработных. Парадоксальность ситуации заключается в том, что в стране, декларирующей необходимость инновационного развития и модернизации, выпускники высших учебных заведений не могут устроиться на работу по специальности, представители инженерных профессий не пользуются спросом, а среди наиболее распространенных вакансий на рынке труда – продавцы и рабочие без специальной подготовки.

Средняя заработная плата в России на октябрь 2014 г. по подсчетам данных с интернет-сервисов поиска работы, сделанным кадровым агенством «Президент», составила 29053 руб. Имея такой доход, можно рассчитывать на удовлетворение минимальных потребностей в продуктах и услугах. Решение главной для большей части молодежи задачи – приобретение жилья – остается несбыточной мечтой. Ипотечные кредиты, средняя ставка по которым в январе-августе 2014 г. составила 12,2 %, в условиях нестабильности экономики и неуверенности в завтрашнем дне не пользуются большим спросом. А цены на жилье остаются высокими: в среднем по стране в октябре 2014 г. один квадратный метр стоил 57229 руб. Не удается обеспечить устойчивый рост жилищного строительства. Например, в Приморском крае, развитию которого в последние годы уделяется немало внимания, по данным территориального органа Федеральной службы государственной статистики объём введённого с января по апрель 2014 г. жилья уменьшился на 27% по сравнению с аналогичным периодом предыдущего года и составил 74,6 тыс.кв.м. На 9 % сократился ввод в эксплуатацию индивидуальных жилых домов.

В целом реализуемые программы и проекты оказывают точечное действие на решение проблем молодежи, не приобретают масштабного характера и слабо отражают региональную специфику. Несмотря на определенные успехи государственной молодежной политики, механизмы ее реализации недостаточно привязаны к сложившимся общественным отношениям. Бюджетное содержание целевых проектов необходимо, но в условиях вялотекущего социально-экономического развития и процветающей коррупции оно дает ограниченный эффект. Основной акцент имеет смысл делать на образование и воспитание молодежи с целью повышения ее адаптации в окружающем мире и повышения способности влиять на его устройство и состояние. Прямая материальная поддержка должна подкрепляться расширением системы мер, обеспечивающих самореализацию и проявление творческой инициативы через контролируемые преференции в налогообложении, кредитовании, предоставлении прав собственности, через гарантии законности и т.д. И совершенно очевидно, что перспективы молодежи зависят без общего развития производства, науки и культуры в стране.



«Правовая информация в условиях демократического транзита»

Мирзорин М.Л., преподаватель кафедры уголовного права и процесса

Таганрогский институт управления и экономики, г. Таганрог

Транзит (от лат. – «перевозка») – это механизм, с помощью которого перемещается что-либо из одного пространства или среды в иную через некоторые (и это важно для понимания особой эволюционно-переходной природы этого явления) «промежуточные» пункты. В свою очередь, демократический транзит являет собой комплексный механизм, состоящий из разных (информационных, правовых, политических, социально-экономических и др.) предпосылок, методов и  средств по становлению, формированию и развитию демократии в конкретном государстве и обществе.

Анализируя содержание и ход демократизации национального государственно-правового пространства, особый акцент, как правило, делают на экономическом и политическом ее факторах. В частности, либерально ориентированные авторы отмечают, что рыночная модель экономики без развитых институтов правового государства и гражданского общества есть самый плохой и даже в чем-то опасный вариант модернизации бывших тоталитарных и авторитарных государств, т.к. он неизбежно приводит в олигархизации и экономики, и власти (которая просто «приватизируется» новой экономической элитой1). Причем, с этим трудно спорить, если признаешь возможность только одной (западно-либеральной) модели собственно рыночных отношений.

Другое дело, когда исследователь или действующий политик рассуждает в рамках плюралистического социального и политико-правового дискурса: он признает не только принципиальную возможность иных форм и способов организации рыночного хозяйства, но и видит реальные результаты функционирования таких моделей в современном мире (в Китае, Южной Корее, ряде стран Латинской Америки, Африки и др.). Так, В.Г. Федотова еще в конце 90-х годов ХХ в. предложила выделять особый по своим результатам и ходу вариант политико-правовой и социально-экономической модернизации, а именно – постмодернизацию, считая его «мягким» (в отличие от свойственных либерально-модернизационным проектам «шоковых терапий»), постепенным, но самое главное сопряженным с имеющими место в том или ином государстве историко-культурными линиями развития социума, его политическим и правовым опытом, традициями, которые, так или иначе, но все же должны определять своеобразие и направление реформирования2.

Правда, увлекшись такого рода, безусловно, важными и эвристически полезными в том числе и для рассматриваемой темы дискуссиями, специалисты упускают из виду иной вопрос – содержание и качество продуцируемой в условиях утверждения новых, демократических экономических и политических институтов правовой информации, определяющей, в свою очередь, уровень и характер правовой информированности субъектов этой развивающейся рыночно-демократической жизни.

Более того, учитывая отмеченный ранее опережающий принцип функционирования правовой информации (воспроизведение социально-правовых контуров, юридического мировоззрения всегда предшествует возникновению адекватных им институтов и процессов) можно говорить о базовой (базисной), «подкладочной» роли правовой информации как при модернизации (где, часто возникает ситуация противоречия между насаждаемой государством и чуждой большинству населения страны правовой информацией, прямо и механически заимствованной из иных правовых пространств или созданной по «образу и подобию» иностранных правовых институтов собственных юридических массивов и реальным экономическим, политическим опытом и устоявшимися национальными ценностями), так в контексте указанной выше стратегии постмодернизации, предполагающей «дозировку» рецепированного права, своего рода «фильтр» заимствованной правовой информации).

Важным условием современного  демократического транзита является повышающийся уровень развитости системы массовых коммуникаций: распространенность  телевидения, печатной публицистики, радио, интернета, что, естественно, способствует и получению правовой информации широкими слоями населения, а это, в свою очередь создает благоприятную среду для понимания и оценки содержания различных (прежде всего, наиболее важных) законов и подзаконных актов, издаваемых, в частности, в России на федеральном и региональном уровнях. По большому счету, в любом государстве, да еще и с большей территорией и относительно высокой численностью населения демократический транзит просто невозможен без налаженной правовой информатизации социума и основную роль в организации право-информационного пространства (даже несмотря на свойственной либеральной политико-правовой модели «минимизации» государства в делах гражданского общества и индивида) должна играть государственная власть.

Однако следует отметить, что демократизация властных отношений на постсоветском пространстве, в ряде государств Восточной Европы и Азии является ключевым компонентом общего, переходного состояния национальных правовых и политических систем, а поэтому процесс формирования демократических институтов не может быть изолирован от всех, имеющих место особенностей переходного государства и нестабильной правовой системы.



В общеметодологическом плане (опираясь на некоторые положения социальной синергетики) выделим несколько специфических черт переходного периода:

  1. очевидная неустойчивость функционирования имеющих место (сохраненных с прошлых времен и сформированных в ходе обновления) правовых и государственных (политических) структур и институтов;

  2. нелинейность развития правовой системы, органов государственной власти, негосударственных политических структур (прежде всего, политических партий), выражаемая в вероятностном характере переходных процессов в этой и иных сферах жизнедеятельности1;

  3. отсутствие принципиальной, идейной (идеологической) и содержательной целостности национальной правовой реальности, которая, естественно, еще включает в себя и прежние нормы, институты, правовые формы урегулирования общественных отношений, и новые (созданные самостоятельно или рецепированные) правовые конструкции, что, в свою очередь, влечет противоречивый характер исходящей от государственной власти правовой информации и, конечно же, снижает ее социальную (регулятивно-охранительную) ценность в глазах адресатов;

  4. альтернативный (связанный с вероятностным) характер переходных политико-правовых процессов, т.к. их итоги, по большому счету, могут оказаться весьма далекими от первоначально ожидаемых, планируемых, что, кроме всего, связано с наличием конкурирующих концепций и стратегий, а так же борьбой их носителей (авторов и их последователей);

  5. стремление многих субъектов права (в том числе, и представителей властных элит) поставить принцип целесообразности (в революционные периоды – «революционной целесообразности») над принципом законности, мотивируя это наличием «устаревших» нормативно-правовых актов, якобы «не отвечающих» изменившейся в стране ситуации, а то и вовсе «правовым вакуумом», характерным для правовой системы переходного типа. Такая ситуация, безусловно, «размывает» общеобязательный характер правовой информации, а ее основной источник – государство – «делегитимирует» (роль государственных структур в обеспечении правового порядка минимизируется, создаются предпосылки для разных анархических, радикальных проявлений со стороны определенных политических сил4)

В целом, сформулированные здесь положения, во многом, объясняют особенности создания демократической государственности в бывшем советском политико-правовом пространстве, а также то, почему «период масштабной общественно-политической и социально-экономической трансформации в России еще не завершен»5, а формула ч.1. ст.1 «Российская Федерация – Россия есть демократическое федеративное правовое государство с республиканской формой правления» не только в момент принятия основного закона страны не была констатацией факта (оформленного на конституционно-правовом уровне), а «образом желаемого будущего», но и остается им до сих пор.

«Теоретико-правовой анaлиз злоупотреблений свободой совести в светском государстве»

д. культурологии, проф., маг. юриспруденции Т.В. МОРДОВЦЕВА

Таганрогский институт управления и экономики, г.Таганрог

В истории права идея злоупотребления – chikane – обсуждалась еще римскими юристами, которые признавали возможность таких случаев, когда лицо, имеющее права, пользуется им не столько для достижения собственных интересов, сколько в целях причинения вреда другому лицу. С течением времени данная идея получила два основных аспекта понимания: первый – касался злоупотребления властью, т.е. теми правами и полномочиями, которые возложены на уполномоченное лицо, второй аспект подразумевал злоупотребления гражданами своими субъективными правами и свободами.

В современной юридической науке нет однозначного мнения относительно использования термина злоупотребления правом, его отраслевой принадлежности и даже обоснованности его правовой природы. В основном, исследователи делятся на тех, кто признает наличие достаточных юридических признаков у категории «злоупотребление правом» и тех, кто их отрицает. Среди последних можно упомянуть С.Н.Малеина, уверенного, что злоупотребление правом не может быть отнесено ни к общей норме права, ни к продуктивной научной и теоретической идеи, поскольку «возможно одно из двух: если субъект действует в границах принадлежащего ему права – и тогда он не злоупотребляет своим правом, или он выходит за пределы установленные законом и таким образом, нарушая закон, не злоупотребляет правом, а совершает элементарное правонарушение, за которое должна следовать ответственность».1 Несмотря на столь четкую позицию, понятие злоупотребления все же используется в различных отраслях права, где имеются такие нормы, как «злоупотребление должностным положением», «финансовые злоупотребления», «злоупотребление правом на проведение агитации» и т.д.

Сущностная основа злоупотребления правами заключается в конфликте между внешне правильным использованием лицом своих правовых возможностей и, в принципе, аморальным антиобщественным поведением. Достаточно отметить, что этимологическое значение слова «злоупотребление» ориентирует к анализу философских категорий зла, добра, справедливости, должного, т.е. к системе понятий, на которых основан дух закона. Вероятно, именно эта сверх идея права и закона обусловила появление позиции, согласно которой злоупотребление правом, должно находиться в сравнительном ряду типов правового поведения – правомерного и противоправного.

Как писал Жан-Луи Бержель о соотношении «буквы» и «духа» права, «есть случаи, когда какие-то лица по форме соответствуют существующей правовой системе, но, придавая своим действиям полную видимость юридической правильности, на самом деле используют свои права, отдельные правила или институты в целях, противоположных тем, которые преследуются позитивным правом. То есть они следуют букве права, но нарушают его дух. Поэтому именно дух права должен быть в центре внимания, поскольку дух есть синоним естественной направленности, или конечных целей, на которых основывается любая юридическая система».1 Продолжая эту мысль, он утверждает, что за такие формы поведения, которые не нарушают «буквы» объективного права, но противоречат духу права, следует наказывать, поскольку они связаны с правовым злоупотреблением и мошенничеством.

Сходное представление развивал болгарский правовед Я.Янев, в 80-х гг. ХХ века он относил данное явление к типу осуществления права, находящегося в противоречии с целями и предназначением права. По его мнению, необходимо не только отличать правомерное поведение от правонарушения, но и видеть различия в злоупотреблении правом и правонарушении. «Когда действия или бездействия ни прямо, ни косвенно не нарушают правовых норм и принципов права, но находятся в противоречии с принципами морали и правилами социалистического общежития, нарушают эти правила, в отношении которых закон требует, чтобы они уважались и соблюдались, то в принципе это будет злоупотребление правом».1 Поэтому злоупотребление правом сводится к тому, что по форме данное явление правомерное, а по сути – аморальное.

Отталкиваясь от этого и других подходов к определению злоупотребления правом, современный российский правовед А.А.Малиновский отмечает, что исследование злоупотребления правом должно осуществляться не только с помощью традиционных критериев «правомерности-неправомерности», но также и с точки зрения цели права, возможности его использования во вред общественным отношениям, осуществления в противоречии с его назначением».2 Он вводит критерии квалификации деяния как злоупотребления правом, признавая при этом, что вопросы квалификации, при отсутствии четких признаков злоупотребления в качестве общей нормы права, вызывают серьезные сложности, но не исключают теоретического интереса к данной проблеме.

По мнению А.А.Малиновского, для того, чтобы установить, является ли конкретное деяние злоупотреблением права, необходимо утвердительно ответить на следующие вопросы: 1) обладает ли субъект конкретным правом, 2) совершил ли он действие по осуществлению своего права; 3) осуществлено ли субъективное право в противоречии с его назначением и 4) был ли причинен вред личности, обществу, государству в результате осуществления права? Таким образом, он признает, что злоупотребление правом возможно, как минимум, при наличии субъективного права и свободы выбора способов его реализации.

Исследовательская позиция А.А.Малиновского представляет интерес еще и потому, что он раскрыл особенности злоупотреблений правом в сфере свободы совести и вероисповедания, хотя выбранные им для анализа примеры с трудом поддаются правовому анализу, поскольку указывают на явления внутреннего самочувствия и духовного самосознания верующего человека. В общем, он анализирует шесть основных ситуаций злоупотреблений правом, последовательно доказывая, что описанные в них деяния могут быть квалифицированы именно как злоупотребления правом в двух формах – правомерного и противоправного поведения.

В качестве примеров злоупотреблений свободой совести, приводимых российскими правозащитными организациями, отстаивающими интересы малочисленных религиозных объединений, прежде всего протестантского направления, отмечаются факты воспрепятствования деятельности религиозной организации в совершении религиозных обрядов, проведении религиозных встреч и т.п. со стороны представителей правоохранительных органов по причине признания данных групп экстремистскими. В этой связи необходимо особо отметить, что обвинения в экстремизме становятся наиболее распространенным примером злоупотребления власти в отношении к малочисленным религиозным объединениям. В списке экстремистских организаций, публикуемых Минюстом России, по состоянию на 20 апреля 2013г. числится 1802 пункта, среди которых упоминаются печатные издания, сайты религиозных организаций, решение по которым принимали городские, районные, краевые, областные суды, а также давались определения Судебной коллегией по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации, послужившие основанием для мер предупредительного характера со стороны уполномоченных органов. Однако, по мнению аналитиков и правозащитников, обвинения в экстремизме довольно часто носят популистский характер и служат средством идеологической борьбы власти с неправославными объединениями как способом поддержки и демонстрации лояльности власти к официальной позиции РПЦ. Широкой огласки получили решения Европейского суда по правам человека в отношении к религиозному объединению «Свидетелей Иеговы», который вынес оправдательное решение, что, тем не менее, не привело к исключению преследований и вмешательств во внутреннюю жизнь организации по-прежнему включенной в списки экстремистских. Следствием обвинений в экстремистском характере религиозных объединений, как правило, являются злоупотребления в запрете мессианской деятельности и прозелитизма.

Перечень проблем, относимых к фактам злоупотребления свободой совести, будет не полным, если оставить без внимания противоречия между тенденцией клерикализацией российского общества, включая властные структуры, и сохранением светским принципов государственности. Перспективы распространения угрозы клерикализации российской государственной власти все чаще обозначаются исследователями как реальное противоречие конституционным гарантиям защиты принципов светского государственного устройства. Несмотря на кажущуюся очевидность несоответствия клерикальных устремлений власти ее светским императивам, в научно-теоретическом плане данная проблема представляет особый интерес.

Как отмечается в одном из современных исследований, «в юридической науке государство светского типа рассматривается как мировоззренчески нейтральное, в отличие от клерикального государства, в котором церковь имеет государственный статус, пользуется огромными привилегиями и является влиятельной политической силой, или теократического государства, наделяющего церковную иерархию всей полнотой власти».1 Однако такое деление, хоть и наиболее ясное и простое, оспаривается в связи с наличием множества особенностей и исключений. Так, например, И.В.Понкин, предлагает более широкую типологию государств по критерию светскости. Он считает, что большинство современных государств, даже те, которые не закрепляют в Конституции своей страны соответствующий официальный статус, являются светскими, но при этом они значительным образом отличаются по характеру реализуемых в этих государствах моделей отношений с религиозными объединениями. К тому же термин «клерикальное государство», по его мнению, является не вполне удачным, т.к. в современном значении клерикализм адресует к именованию политического направления, которое широко использует религию и церковь для усиления воздействия на все сферы общественной жизни. Поэтому И.В.Понкин, разделяя государства на светские и несветские, предлагает свою типологию моделей светского государства, включая в нее: эквипотенциальную, преференциальную, контаминационную и идентификационную модели.

Из всех моделей светского государства, предложенных И.В.Понкиным, очевидное сходство с современной ситуацией в российском формальном и неформальном праве имеет идентификационная модель, при которой оказывается вполне допустима позиция выделения религиозных объединений, отражающих гражданскую, национальную, культурную идентичность большинства граждан. Если в преференциальной модели (светского государства!) глава государства может быть одновременно и главой религиозной организации, то в идентификационной модели это недопустимо, что как раз и соответствует российским реалиям. Тем не менее, государственная власть, особенно в лице органов местного самоуправления в тех регионах, которые исторически имели прочные связи с культурно-религиозными традициями при формировании светских принципов жизненного уклада коренного населения, вошедшего в состав титульного народа, как например, Татарстан, Адыгея, Бурятия, Башкортостан, Дагестан, Ингушетия, КБР, КЧР и т.д., вполне оправданно и не нарушая светских основ государственности, может выражать свою принадлежность к соответствующей религии.

В логике этого принципа можно рассматривать инициативу власти о введении в России законодательных актов, защищающих чувства верующих, которые противоречат принципам отделения и невмешательства государства в религиозную жизнь. Обсуждение законопроекта о защите чувств верующих вызвало критику по поводу светских основ российской государственности на том основании, что ни церковь, ни иные религиозные объединения, не могут оказывать воздействие на принятие решение о реализации правовых механизмов в защиту каких-либо религиозных интересов. Если такой закон вступит в силу, то он разделит светское общество не только по принципу верующий-неверующий, но и верующий-инаковерующий. Таким образом, постулируемая в данных инициативах защита государством чувств верующих становится препятствием для реализации конституционной нормы свободы совести, что открывает путь для новых злоупотреблений правом.

Клерикальный характер законодательной власти сказывается на исключении религиозных объединений и организаций из числа «иностранных агентов» в законе «О некоммерческих организациях», хотя очевидно, что некоторые из них имеют регулярную поддержку и финансовую помощь из-за рубежа.

Таким образом, государственная власть в отношениях с религиозными объединениями не выдерживает «духа» закона о светских основах общества, а также игнорирует принцип равенства религий, что, безусловно, следует отнести к форме правомерного злоупотребления, соответствующего «букве» закона.



«Юридический фикционализм в зарубежной и отечественной правовой науке»

Саркисян Л.Р., аспирант кафедры теории и истории государства и права

НОУ ВПО «Таганрогский институт управления и экономики»,

г. Таганрог

В российской правовой науки на проблему юридических фикций обратили внимание только к середине XIX века. В этот период (и позже) начинают создаваться фундаментальные научные труды, авторы которых, оставаясь, чаще всего, в романо-германской традиции, в рамках европейского континентального стиля правового мышления ставили и решали вопрос о социальной и нормативной природе, функциях и специфике фикций в отечественном и зарубежном правовом пространствах.

Правда, имеющиеся на сегодняшний день исследования, посвященные юридическим фикциям еще не в полной мере раскрывают их сущность и значимость для правовой науки и, самое главное, для юридической практики. Отметим, что в настоящее время нет и единой точки зрения относительно содержания категориально-понятийного аппарата, необходимого для изучения сущностных и прикладных аспектов юридических фикций.

В современной правовой и философско-правовой литературе, на первый взгляд, правовые фикции определяются достаточно единообразно: суть правовой фикции, её природа усматривается, прежде всего, в том, что определенные юридические последствия закон связывает с заведомо несуществующими фактами. Соответственно, речь идет о вероятностном и даже предположительном характере фикции, что и позволяет отнести последнюю к особого рода юридическим предположениям, истинным исключительно в силу их признания таковыми государством (законодателем), причем, без каких-либо «экзистенциональных» (собственно, фактических, реальных) предпосылок. При этом собственно юридической (тем более, легальной) дефиниции категории «правовая фикция» нет. Вызывает неопределенность и концепция правовой фикции как некого «антипода закона», сформулированной в свое время в отечественной юридической науке.

На этом фоне, обратим внимание на то, что в зарубежной научной правовой традиции на первый план вышло изучение, с одной стороны, особой логической природы фикций, а с другой – ее социально-философской сущности.

Одним из ярких представителей этого направления исследований является Г. Файхингер. В 1911 году в Германии вышел его объемный философский трактат под названием «Философия «Как если бы»». Г. Файхингер уже был известен в философско-правовых кругах Европы как кантовед, предлагающий оригинальные варианты осмысления многих правовых идей родоначальника немецкой классической философии. В целом же, упомянутая здесь работа Г. Файхингера научной общественностью была воспринята позитивно и правовые идеи «философии фикции», или «юридического фикционализма», начали быстро распространяться в Германии, захватывая не только философско-правовые и теоретико-правовые, но некоторые нефилософские гуманитарные (например, лингвистику) сферы. Несколько позже оформилось достаточно представительное идейное движение, заявившее претензию на пересмотр оснований всей сферы «правовой духовности», включая теории правового сознания и правового мышления как важнейших элементов правовой культуры.

Обратим внимание на то, что в учении Г. Файхингера обнаружился значительный философско-правовой потенциал. В работе «Как если бы» Г. Файхингер описывает правовые фикции, используя прошедшее время в силу того, что фикции, по его мнению, принадлежат к той стадии развития права, которая не существует в актуальном времени и поэтому всегда носит исторический характер:


  1. фикция возникает тогда, когда мы обращаемся к прошлому, которого нет в настоящем;

  2. фикция как предмет прошлого оказывает определенное влияние на будущее, так как закон неизбежно сталкивается с новыми правоотношениями, которые возникают в будущем и предугадать заранее их содержание нельзя.

Кроме исторического измерения Г. Файхингер изучает правовой фикции в логико-правовом и социально-философском контексте, что позволяет понять их функции. Например, как основатель оригинальной теории юридического фикционализма, Г. Файхингер выдвигает идею о «гипотетических фикциях», которые позволяют субъекту воспринимать окружающий мир, т.е. превращают предметы этого мира в объекты гуманитарного познания.

К таким гипотетическим фикциям в правоприменительном процессе и относят конструкции «как если бы», т.е. «как если бы» эти факты были истинны (классическая модель истины, сформулированная еще Аристотелем здесь уходит на «задний» план правового мышления). Заметим, что правовое мышление, правовые действия и правовые чувства, характерные для конкретных субъектов, носителей национальной правовой культуры, естественно, направлены на формирования правовых фикции, так как именно с их помощью разного рода неупорядоченные «переживания» оформляются в эти специфические мыслительные конструкции.

В правовой фикции то, что реально возможно и не произошло, уже рассматривается как «происшедшее», хотя здесь в полной мере и сознательно допустимы (и законодателем, и правоприменителем) жесткое фактическое противоречие с действительностью (например, считать «умершим в судебном порядке того, кто возможно жив и здоров»).

Еще римское право включало, разумеется, определенный уровнем античного правового мышления набор юридических фикциях. В современной же Европе юридические фикции, естественно, подверглись изменению, но сущность их осталась все же неизменной: субъекты юридической деятельности приходят к «правильному» при помощи «ложного».

По мнению Файхингера, любые фикции по природе своей иррациональны, однако, они остаются в поле рационального правового мышления, более того, формализуют на правовом уровне те факты, которые в силу отсутствия очевидных экзистенциональных предпосылок, казалось бы не могут быть вообще никак логизированы. Собственно, в таком познавательном контексте Г. Файхингер и выделил юридическую фикцию как особую форму предпосылки практико-правового познания.

Вообще, термин «фикция» нигде ранее не был известен, кроме как в юриспруденции, где он, безусловно, представляет предмет серьезного обсуждения. Логико-правовой механизм применения фикций в праве состоит в особом отношении группы единичных случаев к концептуальному конструкту, так чтобы в последствии «сознательное его восприятие шло по аналогии»1. Поэтому, логической основой происхождения юридических фикций, по Г.Файхингеру, является дедукция, которая в данном случае означает, что это нормативное предписание является результатом обобщения, элиминирующего частные случаи, казусы. В свою очередь каждая конкретная ситуация, требующая правовой квалификации, подводится под признаки явления, описанного дедуктивным способом, то есть исходная ситуация трактуется по принципу «как если бы».

Г. Файхингер не обошел своим вниманием и такую важную проблему, как соотношение юридических фикций и правовых презумпций. Презумпция является своего рода юридической гипотезой, что отличает ее от юридической фикции. В юридической теории и практике их часто путали, поэтому различие между ними и стало излюбленной темой для разного рода теоретических и отраслевых юридических исследований. Презумпция – это вероятностное предположение, а фикция – все же «преднамеренная и сознательная ложь», которая, однако, на нормативном уровне объявлена в качестве истины.

Сравнительный анализ этих правовых категорий не раз предпринимался и в российской юридической науке, например, в работах В.К.Бабаева, В.М. Горшенева, Л.Л. Кругликова, Ю.Г.Зуева и В.Ю.Чуфарова и др.

Так, в монографии «Презумпции в советском праве» В.К. Бабаев рассмотрел вопрос о месте правовой фикции в советской системе права. Он справедливо отметил, что вопрос о правовых фикциях целесообразно рассматривать в двух аспектах: «с точки зрения их содержания, и как правовой прием»1. В этом случае содержанием фиктивного правового положения является «стремление правящего класса тем или иным образом урегулировать какое-либо общественное отношение», облекаемое в форму правовой фикции. Наличие фикций в праве обуславливается, с точки зрения автора, несовпадением юридической формы права и его социального содержания. Также, видится необходимым отличать фикции как технико-правовой прием от (ограниченной – Л.С.) фиктивности самого права.

В.К.Бабаев, в результате своих исследований приходит к выводу о том, что фикции в советском праве находят применение, но «только как технико-юридический прием» и к их использованию в правовом регулировании «законодатель прибегает исключительно редко»2.

Рассматривая взаимосвязь правовых презумпций и фикций, В.К.Бабаев выделил ряд сходств:


  1. как те, так и другие условно принимаются за истину;

  2. правовые презумпции и фикции получают нормативное закрепление;

Различие между этими категориями было приведено также по двум критериям: по характеру образования и по степени достоверности.

Правовые презумпции представляют собой нормативное закрепление того порядка отношений, который признается обычным, постоянным нормальным, к тому же содержащееся в презумпциях положение является вероятно истинным, тогда как фиктивное положение, по большому счету, истинным быть не может.


Традиционное государство: особенности организации политической власти

Любашиц Валентин Яковлевич



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница