А затем Редман на страницах «Observatory»



Скачать 200.28 Kb.
Дата28.04.2018
Размер200.28 Kb.

ГЛАВА XI. (С конца стр.296)
В октябре астрономы в Москве и Ленинграде были очень заняты тем, как распределить полученное оборудование. На первое время стоял совсем прозаический вопрос – куда его сдать на хранение? Как никак, это – 700 ящиков в 25 вагонах. Нельзя было тянуть с установкой телескопов – это выглядело бы неприлично. Тенденция Академии Наук распределить их между академическими учреждениями явно не проходила, так как и Пулковская, и Симеизская обсерватории были разрушены. В конечном счете так и получилось, впрочем, но нескоро. Из академических учреждений только ГАИШ, в признание того, что он больше всех дал людей на демонтаж, получил 16-дюймовый астрограф. Остальное пошло главным образом в Пулково, Симеиз и Киев.

Восстановление же Пулковской и Симеизской обсерваторий начало приобретать черты реальности. С одной стороны на восстановление оборудования они получают 1200 тыс. долларов и 10 миллионов марок («на» Цейсса)., с другой стороны самые масштабы восстановления далеко превосходят довоенные – новое Пулково мыслится весьма импозантным, что касается Симеиза, то восстановление обсерватории вовсе выходит за ее прежние пределы – обсерватория переносится в основном вглубь полуострова ближе к Симферополю на гору близ селения Мангуш. Место это выбрала специальная экспедиция во главе с В.Б.Никоновым (П.П.Добронравин и др...), нашедшая там превосходные астроклиматические условия.

Мне было очень приятно узнать об этом последнем, поскольку я видел в нем начало реализации моих «Соображений по поводу послевоенного устройства...» (см. гл. X), пренебрежительно встреченных некоторыми астрономами. Тогдашнее мое предложение, опубликованное в АЦ 20 в 1943 г., было замечено в США и Англии и принято всерьез, хотя оно и по заглавию своему и по тону не содержало в себе ничего официального. Сперва О.Струве1, а затем Редман (на страницах «Observatory») и Хербиг (в «Public.Astron.Soc.Pacific») напоминали о нем. Но в нашей разрушенной варварским вторжением стране реализация этих ambitious (по выражению Струве) предложений не могла осуществляться быстро. А между тем на март 1946 г. была назначенна первая послевоенная международная встреча астрономов – сессия Исполкома МАС в Копенгагене. Так наши представители – А.А.Михайлов и Г.А.Шайн вполне могли услышать вопрос – таковы ли наши планы как высказано в «Соображениях» или есть что-либо иное. Б.В.Кукаркин и я посетили Отдел науки ЦК и там рассказали зам. зав. Отделом И.В.Кузнецову об истинном положении дел. Он одобрил намерение А.А.Михайлова официально ничего не опровергать, но разъяснять существо дела в кулуарах.

Поездка А.А.Михайлова и Г.А.Шайна в Копенгаген была весьма успешной; о ее результатах А.А. коротко сообщил в «Астрономическом Циркуляре» № 49. Исполком МАС, ввиду чрезвычайного положения, не видя возможности созвать съезд МАС в близком будущем, взял на себя некоторые функции Съезда и, в частности, принял в члены МАС большое число советских астрономов, выдвинувшихся за долгие годы мировой войны.

В Москве Б.В.Кукаркин и П.П.Паренаго были очень горды тем, что их предложение взять на себя функции обозначения новооткрываемых переменных звезд принято Исполкомом с одновременным «освоюожением» от этой обязанности бабельсбергской обсерватории, которая, в сущности, и не смогла бы их нести, так как главное действующее лицо – Р.Прагер – эмигрировал из Гитлеровской Германии в США и скончался там вскоре (в 1945 г.).

С 1946 года обозначение и каталогизация переменных звезд твердо находится в руках москвичей – ГАИШ и Астросовета – и за последующую треть столетия объем этой работы вырос чрезвычайно. Именно по причине быстрого увеличения числа открываемых переменных звезд, идея составления монографии с полной «био» - библиографией каждой переменной звезды (подобно известной Geschichte und Literatur der Veränderliche Sterne) в Москве не была осуществлена, хотя о ней думали в 1932 г. Б.П.Герасимович, а в 1938 г. – П.П.Паренаго. Зато трижды изданный с тех пор «Общий Каталог Переменных Звезд» был обогащен большим количеством примечаний и весьма полными библиогрфическими справками.

Другое предложение советских астрономов – поручить вычисление и ежегодную публикацию эфемерид Малых Планет (число которых выросло до 1500) Институту Теоретической Астрономии в Ленинграде – так было принято на Копенгагенском совещании. Как и в случае переменных звезд, объем работы, принятой на себя советскими астрономами, далеко превосходил объем работы, выполнявшийся до войны немецкими астрономами.

В первый год после окончания войны, когда политические отношения между странами-победительницами были еще теплыми, а недоброй памяти фултоновская речь У.Черчилля еще не была произнесена ( хотя, может быть, уже написана), Копенгагенская сессия Исполкома МАС проходдила в обстановке самых дружеских взаимоотношений между ее участниками – астрономами разных стран. Об этом говорил в своем отчете А.А.Михайлов. Интересно привести оценку этих взаимоотношений, сделанную американским астрономом О.Струве (Отто Людвигович Струве – правнук В.Я.Струве, воспитанник Харьковского университета), напечатанную в американском журнале «Popular Astronomy» (Vol. 54, Aug.1946).


Из отчета О.Струве о Копенгагенской конференции

«Одним их жгучих вопросов настоящего времени является – какая организация возьмет на себя ответственность выпуска каталогов переменных звезд для упорядочения и наименования новых переменных звезд и будет действовать как щтаб-квартира исследования переменных звезд. Перед войной большинство этих функций было сконцентрировано в комиссии по переменным звездам Astronomische Gesellschaft и ежегодные каталоги публиковались обсерваторией в Берлин-Бабельсберге сперва под руководством Р.Прагера, а затем Г.Шнеллера. Ввиду нарушения работы германских обсерваторий было решено, что 27-я Комиссия МАС будет ответственна за наименование переменных и за опубликование каждые пять лет полного каталога всех известных переменных с ежегодными дополнениями. Институт им.Штернберга в Москве будет подготавливать списки новых наименований звезд и будет выполнять большую часть текущей работы при значительном участии подкомиссии Комиссии № 27. Русская обсерватория имеет большой опыт и компетентный штат для этой работы. Имена Кукаркина, Паренаго, Мартынова и некоторых других хорошо известных в этой области. Русские уже много сделали, чтобы беспечить непрерывность наблюдений многих важных объектов. Недавно они начали издание нового журнала на английском языке «Variable Stars», который обещает стать важным источником информации. Не видно оснований ограничивать их в этом отношении....»

«В отношении астероидов ситуация также напряженна. Было решено просить Институт Теоретической Астрономии в Ленинграде и, в частности, директора Субботина и астронома, возглавляющего работу с астероидами, Самойлову-Яхонтову принять вместе с Recheninstitute проф. Копфа в Гейдельберге, на себя ответственность вычисления эфемерид всех известных астероидов...»

«Вопрос о кадрах стоит в России очень серьезно. Многие молодые астрономы потеряли жизнь на войне. Даже перед войной число компетентных астрономов было недостаточно. Однако важность подготовки кадров вполне обознается и концентрированные усилия направлены на создание первоклассных учебников. Я уже обращал внимание в своих рецензиях в Astrophysical Journal, что эта политика дает русским студентам большие преимущества перед студентами других стран. Невозможно предвидеть в какой мере эти усилия будут вполне плодотворны. Конечно, хорошо известно, что не все факторы, действующие в России, вполне благоприятны для науки. В настоящее время русские не имеют ни телескопов, ни астрономов-наблюдателей, чтобы соревноваться с нами успешно, но в течение немногих лет эта разница межет исчезнуть. Даже теперь некоторые из их работ – достаточно упомянуть одного Амбарцумяна в области теоретической астрофизики – остаются непревзойденными. Нас не должно вводить в заблуждение употребление ими плохой бумаги и даже опечатки и вообще беспечное отношение к выпускаемым изданиям и думать, что их работы не имеют важных последствий. Наоборот, мы должны рассматривать их усилия как символ потенциальной силы русских в науке.»
В тех же направлениях – укрепления международных связей и восстановление разрушенных обсервтаорий – действовала в конце 1946 г. «экспедиция» в США в составе десяти наших астрономов и механиков, имевших своей прямой целью заказы там астрономических инструментов. Речь Черчилля уже была произнесена и теплая атмосфера Копенгагенской встречи сменилась послевоенным «холодком» в США! Фирмы, с которыми велись переговоры о заказе инструментов, ставили подчас нелепые, подчас невозможные условия. А чрезвычайно благожелательное отношение к нашей делегации со стороны директора Гарвардской обсерватории проф. Х.Шапли привело последнего к объяснению перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Говорят, что один из вопросов он счел оскорбительным и сказал, что ответит через адвоката.

В феврале 1946 г. в Москве проходила сессия Отделения фю-мюнаук АН СССР, где стояли доклады В.П.Линника и В.Г.Фесенкова. Первый с увлечением говорил о внедрении интерферометрических методов в астрономии. Как известно, в Пулково построили по его идеям интерферометр, который оказался, однако, несостоятельным: сколько с ним не возились, он так и не стал рабочим инструментом. Доклад Фесенкова был более плодотворным, так как он, применив простую (нерелятивистскую) теорию движения пылинки в полях тяготения и излучения Солнца показал, что Зодиакальный свет есть непрерывно изменяющееся, «текущее» образование, а когда из своих наблюдений яркости ночного неба устранил геофизические помехи и свечение Млечного Пути, получилась картина очень симметричного свечения и относительно Солнца и относительно эклиптики. Его доклад был принят хорошо, только «шмидтовцы» несколько пошумели.

Между тем меня одолевали еще «свои», т.е. обсерваторские дела, ради которых я совершал частые поездки в Москву, объединяя их с научными задачами. Я продолжал «эксплуатировать» свои хорошие отношения с Зам. пред. СНК РСФСР В.П.Прониным (см. гл. X.2). На этот раз предметом моих хлопот был большой телескоп, легковая машина и присоединение к городской электросети. Первоначально я добивался возможности заказа 50-60  дюймового телескопа либо в США, либо у Цейсса, но после нескольких попыток, казавшихся сперва успешными, оба варианта отпали и в итоге полугодовых хлопот, в мае 1946 г. было дано Министерству Вооружений первое распоряжение изготовить для АОЭ такой телескоп в Ленинграде на заводе ГОМЗ, на котором в ту пору работало много конструкторов Фирмы Цейсса. В следующем году потребовалось второе распоряжение из ведомства Зам. пред. Совмина К.Е.Ворошилова, после чего завод стал относиться к этому заказу по-серьезному.

Без особого труда мы приобрели легковую машину типа «Иван Виллис», получившей потом название «козлика», «газика» и т.п. Машина нас вполне устраивала. Отказавшись от союза с соседним санаторием в отношении эксплуатации электросети (хотя такое решение в нашу пользу Обком принял) мы добились решения центральных органов о строительстве отдельной линии в 10 Квт. Правда, это дело стало реализоввываться лишь в 1947-48 гг., когда обсерватория понемногу накопила необходимые материалы и оборудование и в строительство активно вммешался К.В.Костылев, который взял на себя все организационные заботы.

Таким образом хозяйственная, а в связи с ней и научная жизнь обсерватории стала успешно налаживаться, когда на нее неожиданно свалилась радость значительного улучшения материального положения сотрудников, сменившаяся потом горьким разочарованием.

В марте 1946 г. состоялось правительственное постановление о значительном повышении зарплаты научных сотрудников научно-исследовательских институтов. Мы его быстро реализовали в Татарском министерстве финансов при содействии т.Темирханова, умного заведующего штатным отделом, который не сомневался в том, что астрономические обсерватории являются научно-исследовательскими учреждениями. Так же на это смотрело и наше министерство, выделившее нам необходимые фонды зарплаты. Но министрество финансов РСФСР смотрело иначе и в ответ на запрос из Казани сообщило, что постановление об увеличении ставок научным работникам на астрономические обсерватории при университетах не распространяется, а во всесоюзном масштабе была принято установка, что постановление относится только к институтам, каковыми астрономические обсерватории опять же не являются. Соответствующее ходатайство С.В.Кафтанова (Министр высшего образования) и С.И.Вавилова (Президент АН СССР) перед Государственной Штатной комиссией успеха не возымело2. Мы, как и многие другие астрономические обсерватории, были возвращены к первобытному состоянию и не только в отношении зарплаты, но и в отношении юридического статуса нпучных сотрудников, некоторые права которых тем самым были ограничены в течение многих лет (двух десятилетий), пока мне, как президенту Всесоюзного Астрономо-геодезического общества не удалось, наконец в .... году добиться у Гос. Штатной комиссии отмены этого нелепого толкования Постановления. А пока что нам оставалось лишь просто завидовать двум другим университетским институтам – Математическому и Химическому, а также Институту Теоретической астрономии в Ленинграде и Институту им. Штернберга в Москве. Чем они лучше нас ?!

Мы могли бы еще завидовать обсерваториям в Харькове и Киеве, так как им удалось притупить бдительность финансовых органов (тщательно скрывая это от нас), но и они лишились этой привилегии в начале 1950 г.

Еще одно светлое событие пришло в университет – возвращение из армии наиболее задержавшихся офицеров. В сентябре вернулся бывший проректор В.Т.Макаров. Кажется в эту пору вернулся и будущий ректор М.Г.Нужин. Еще в июле 1946 г. вернулся в чине артиллерийского майора наш аспирант Ш.Т.Хабибуллин. Он демобилизовался с запозданием и еще отдыхал у родителей в Ташкенте.

«Я думал, что вернувшиеся из армии офицеры будут держаться очень требовательно, уверенно и решительно. Неокрепшая молодежь придет возмужавшей. Оказалось – нет! То ли чинопочитание, воспитанное в армии въелось в них, то ли они устали, то ли отстали, но держатся они довольно робко и неуверенно за редкими исключениями. К таким исключениям принадлежал и В.Т.Макоров. Он был раньше очень мягок в обращении, до ласковости (но не такой, как у И.А.Дюкова – только перед сильными). Сейчас у него суровые нотки в голосе звучали чаще. Кроме того, политработа наложила свой отпечаток: он не говорит, а разъясняет».

Наладившаяся материально-техническая основа обсерватории стимулировала и ее научную деятельность, в частности, значительно увеличилось количество наблюдений, особенно на телескопе Шмидта. На меридианном круге вместе с Л.Д.Агафоновой стала наблюдать молодая А.И.Нефедьева, тогда как И.А.Дюков уже много раньше отошел от наблюдений и это понятно: работая в городе и проживавя там, он, конечно, не мог быть активным наблюдателем (см. гл.VII и VIII).

В Энгельгардтовской обсерватории уже много лет велась библиография затменных переменных (см. об этом гл. VII и VIII). На этой работе приобрел большой опыт и сноровку С.Н.Корытников. С течение времени частые ссылки на спектроскопические работы в библиографии затменных переменных породили идею заняться отдельной библиографией спектрально-двойных звезд, чему С.Н.Корытников отдался с большим энтузиазмом. Работы шла настолько быстро, что в начале 1946 г. казалось возможным подготовить рукопись библиографии к печати и издать каталог в издательстве Академии Наук.

Однако, когда я начал редактировать материалы С.Н.Корытникова, я обнаружил много фактических ошибок – сказалось отсутствие у него астрономического образования. Нужно было начать сложную проверку не библиографических ссылок (хотя и здесь встречалась иногда путиница), а аннотаций к ним, так как мы решили снабжать каждую ссылку очень короткой аннотацией, изложенной «телеграфным языком», на основе английского. Пересмотр шел «ударными» темпами и к концу 1947 г. мы подготовили к печати рукопись «Библиографии». Но тут вторглась новая политика в отношении печати у нас научных изданий (о чем см. ниже) и все издание задерживалось более чем на десятилетие. Конечно, содержание «Библиографии» пополнялось все время. Появлялась новая литература, новые объекты библиографии, менялось отношение к подобным работам, так что эта разросшаяся по объему работа стала печататься лишь в 1961 г., зато она была доведена до 1960 г.

Как уже было сказано, при директоре ГАИШ С.В.Орлове очень часто менялись заместители, которые вели всю организационную работу, иногда злоупотребляя мягкостью характера директора, хотя тот нередко поднимал вопрос «я царь или не царь», конечно, в других словах. Таким образом, получился «цуг» заместителей – Куликов, Кукаркин, Зверев.

Смена Кукаркин – Зверев в середине 1946 г. произошла параллельно с устройством Б.В.Кукаркина в Астросовет. Незадолго до этого Б.В., обсуждая со мной астрономические дела, воскликнул: «мне бы стать секретарем Астросовета» в том смысле, что это многие дела пошли бы иначе, получше! Мне подумалось, что это правдоподобно и при удобном случае порекомендовал А.А.Михайлову пригласить Б.В. на эту должность, что А.А.Михайлов и сделал. Когда А.А. уехал в США для размещения заказов на телескопы, Б.В. остался неограниченным хозяином в Астросовете. Это было в октябре – декабре 1946 г.

А декабрь 1946 г. был интересен многими событиями в жизни советской астрономии. Это были: конференция по Солнцу и другая, посвященная юбилею Института Теоретической Астрономии,  в Ленинграде и конференция по переменным звездам в Москве.

Солнечную конференцию проводил М.С.Эйгенсон. Он же председательствовал почти на всех заседаниях. Благодаря горячему темпераменту председателя, мы заслушивали все доклады дважды – из уст докладчика и в изложении М.С.Эйгенсона. Очень хорошее впечатление произвел доклад молодого Г.М.Никольского, проведшего обширный анализ и сопоставление высокоширотных и низкотемпературных магнитных наблюдений. Часть их идет параллельно с числами Вольфа, а другие – наоборот, что дает повод геофизикам говорить о существовании двух типов солнечных корпускул. С интересом слушали М.Берга, который искал следы солнечной периодичности в далеком геологическом прошлом, а доклад Предтеченского о 190-летнем цикле вызвал страсти, разгоравшиеся до предела. Высоко были расценены теоретические доклады по Солнцу Э.Р.Мустеля и И.С.Шкловского.

20 декабря вместо открытия юбилейной (в честь 25-летия ИТА и столетия открытия Нептуна) конференции, ее участники и Отделение ф.-м. наук АН СССР хоронили Г.Н.Неуймина, скончавшегося в должности директора Пулковской обсерватории, все еще очень далекой от восстановления. Он не выдержал целой серии инсультов, восьмой удар был последним, но смерть его, естественно, не была неожиданной. Гражданская панихида состоялась в одном из временных помещений Пулковской обсерватории на Чернышевом пер. 18. Потом тело Г.Н. в сопровождении не менее ста астрономов было перевезено на Пулковскую гору, где у могилы к астрономам присоединились строители. У гроба было произнесено много речей, в которых личность и деятельность покойного оценивалась высоко. Г.Н.Неуймин был симпатичен очень многим астрономам.

До и после похорон можно было бегло ознакомиться с руинами Пулковской обсерватории. От нее уцелел только один маленький «геодезический домик», сейчас отремонтированный. В остальном строители лишь обеспечили себя жильем – несколько финских домиков. От деревни Пулково не осталось даже руин (она была преимущественно деревянной). Объем строительства запланирован большой, а темпы его по плану должны были непрерывно расти, до 50 млн. руб. в 1951 г. однако, сейчас выделяемые средства используются далеко не полностью. Первый инсульт Г.Н.Неуймина произошел как раз на заседании по строительству.

Сессия Отделения открылась на следующий день вступительной речь А.Ф.Иоффе, который призвал почтить вставанием память умерших Г.Н.Неуймина и П.Ланжевена. Сдержанностью отличалась речь директора ИТА М.Ф.Субботина, который, по-видимому, предоставил своему заместителю И.Д.Жонголовичу более свободно говорить о далеких и недавних достижениях Института. Было много приветствий, среди которых выделялось приветствие от Ташкентской обсерватории, которое зачитывал В.П.щеглов и вручил поздравительную грамоту в виде длинного свитка с висячей печатью. Научные доклады сделали М.Ф.Субботин и Н.И.Идельсон. У первого запомнилось утверждение, что письмо Леверрье к Галле было совершенно случайным. Н.И.Идельсон, начав очень красиво, не рассчитал время и скомкал конец своего доклада о Леверрье. На расширенном заседании Ученого Совета ИТА центральным докладом был доклад Н.С.Самойловой-Яхонтовой о службе Малых планет, особенно в связи с решением Копенгагенского совещания. Она умоляла наблюдать Малые поанеты, а в ответ раздались громкие жалобы на отсутствие фотографических пластинок. Я сделал доклад о задаче трех тел в звездном случае – по теме своей диссертации, которая все еще не была опубликована. Вечером я у ехал в Москву.

Из встреч в Ленинграде особенно запомнилась встреча с Д.Д.Максутовым. Он рассказал мне, что, не выдержав продолжающейся волокиты с астрономическим приборостроением, он написал письмо И.В.Сталину – вопль души , в котором сообщал обо всех своих усилиях, он выразился в конце письма так: «Из увлекающегося юноши я превратился в старого скептика». Письмо возымело действие. Дело было поручено Вознесенскому, создана авторитетная комиссия в составе С.И.Вавилова. Д.Ф.Устинова, А.А.Михайлова и др. «Вновь вспыхнули надежды» - писал я в своем дневнике 30 декабря 1946 г. Спустя треть столетия я могу повторить слова Д.Д.Максутова. В то время как в США системы Максутова стали изготовляться массово и привели к обогащению нескольких компаний, у нас изготовление менисковых систем ограничилось несколькими экземплярами телескопов, изготовленных для обсерваторий, а массовый любитель и школы получили лишь ничтожное количество телескопов, плохо изготовленных и скоро вышедших из употребления.

VIII конференция по переменным звездам в Москве в последнюю неделю 1946 года была превосходно организована и богата содержанием, но так как она подробно освещена в печати (см., например, Астр. Циркуляр № 61) я ограничусь немногими замечаниями. Было много докладов и наблюдательских и теоретических, а также организационных. Принято много резолюций. Дискуссионным был вопрос о том, какие наблюдения должны преобладать в нашей практике – визуальные или фотографические. Москвичи, особенно Б.В.Кукаркин, отстаивали фотографический метод как единственный. В Москве, действительно, наблюдения визуальныые фактически прекратились, но во многих других – в АОЭ, Сталинабаде, Одессе и других местах они процветали. На этом основании я и В.П.Цесевич отстаивали рекомендацию визуальных наблюдений и отстояли. Главным аргументом, исходившим от В.П.Цесевича, было то, что при построении кривых блеска часто оказываются представлены малым числом наблюдений, чего не бывает с визуальными наблюдениями. Впрочем, сам В.П.Цесевич почти перестал наблюдать по причине ... злостного совместительства. Последнее было высказано официально при отчислении его с четвертого совместительства. В.П.Цесевича об этом с удовольствием рассказывает.

Наскок В.А.Крата на «Астрономический Циркуляр» в 1944 г. был теперь полностью дезавуирован конференцией, которая очень тепло отозвалась об этом издании и рекомендовала все наблюдения переменных звезд до опубликования их в бюллетене «Переменные звезды» в кратком виде публиковать в «Астрономическом Циркуляре».

Ленинградцы угостили участников своих конференций посещением «Мариинки», где мы смотрели «Спящую красавицу». Москвичам не удалось угостить всех одинаково. Достали билеты в четыре разных театра. Я насладился игрой Яншина в спектакле «Школа злословия» в МХАТ.

В Новому (1947) году я вернулся домой в АОЭ, где ждали меня многие домашние дела – разумеется обсерваторские  большие и маленькие, в большинстве своем срочные. Пришлось окунуться в них с головой.

И в 1947 г. я не прекращал хлопот об улучшении юридического положения астрономических обсерваторий. В частности, для Энгельгардтовской обсерватории «испытывался» переговорами в разных местах и с разными лицами вариант перехода ее в систему Академии Наук. В сущности, сделать этот вариант реальностью было не так уж трудно. С.И.Вавилов, хорошо знавший обсерваторию по эвакуации, был готов его осуществить, тем более, что в Казани в это время был создан филиал АН СССР и я даже был введен в состав Совета филиала. Но председатель филиала акад. А.Е.Арбузов нарисовал мне очень мрачную перспективу материально-хозяйственного положения филиала, а в университетских кругах сама идея перехода была встречена в штыки. Я удесятерил усилия по укреплению обсерватории и в первую очередь приобретения большого телескопа для нее. Годы 1947-1948-1949 я непрерывно атаковал Министерство и Астросовет требованиями решить этот вопрос в нашу пользу как по финансированию, так и по размещению заказа, а когда вопрос был принципиально решен, а вступил в оживленное общение с администрацией и конструкторским бюро ленинградского ГОМЗ. Здесь в лице констректора П.В.Добычина я встретил вдумчивое отношение к нашим намерениям и желаниям, после чего началось эскизное проектирование 1.25-метрового телескопа при активнейшем обсуждении проекта с сотрудниками АОЭ и даже студентами университета на семинарских занятих по астрофизике. Правда, с самого начала (конец 1947 г.) после беседы с В.Б.Никоновым, побывавшим в США, меня не оставляло беспокойство, что разрабатываемый на ГОМЗ проект несколько старомоден, не учитывает успехов оптико-механической промышленности за годы войны. Но ничего нельзя было сделать. П.В.Добычин работал в духе Цейссовских конструкторов, задержавшихся на довоенном уровне, хотя он вносил сюда немало нового, существо проекта оставалось тем же. Так, «в бумагах» зародился сперва эскизный, а потом и технический проект телескопа, названного ЗТЭ. В Казани мне не удалось вывести ЗТЭ из эмбрионального состояния. Министерство перестало нас финансировать уже на стадии рабочего проектирования. Тем не менее я встретился со своим детищем 4 года спустя – когда в связи с грандиозным строительством МГУ, ГОМЗ предложил ГАИШу именно ЗТЭ и бысто его изготовил. Но об этом потом.

1947 –й год запомнился еще одним крупным событием – организацией Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний. Теперь это общество известно под более коротким и благозвучным названием: «Знание».

Учредительный съезд состоялся в начале июля 1947 г. Он открылся 7 июля собранием в Большом Театре, вступительной речью С.И.Вавилова и после нескольких парадных выступлений начался большой концерт. Особенно запомнилось исполнение симфонии «1812 год» и необычайно темпераментные движения К.К.Иванова. под конец исполнения симфонии раздвинулся занавес, за которым оказался огромный духовой оркестр, присоединившийся к симфоническому. Скрипач И.Безродный блестяще исполнил вариации на темы «Золотого Петушка». Кажется, это было одно из первых выступлений молодого музыканта перед широкой публикой3.

В следующие дни мы заседали в Доме Ученых, обсеждая доклад акад.Митина об уставе Общества. Обсуждение было неожиданно горячим главным образом о различиях между членами-учредителями и членами-соревнователями, а также о дифференциации при оплате их лекций. В своем очень темпераментном выступлении Сарабьянов высмеял право членов-соревнователей читать «одобренные Обществом» тексты лекций. Умно и обстоятельно раскритиковал проект устава ректор ЛГУ Вознесенский. Хорошо выступил от имени Казанской делегации ее глава, секретарь Горкома Гржегоржевский, накануне собрав беглое совещание Казанских ученых. Чувствуя теперь поддержку коллектива, он развернул свои ораторские способности и опыт партийного руководителя.

Как бы то ни было, устав Общества был принят.

В эти дни скончался в Москве после операции на пищеводе Н.Г.Чеботарев. Мы, казанские ученые, во главе с К.П.Ситниковым пошли на Казанский вокзал к поезду, увозившему урну в прахом Николая Григорьевича в сопровождении жены его Марии Николаевны и сына. Маленький фанерный ящик, заплаканная жена, наши неловкие, но искренние слова утешения...

Это была ничем не восполнимая утрата для Казанского университета. Я записал в дневнике (29 августа 1947 г.):

«Я не был безоговорочным поклонником Н.Г. Кое что в нем казалось мне наигранным, он иногда только ворчал, когда нужно было говорить в полный голос, был тщеславен, правда, безобидно. Но он был весел, приветлив, обычно прост и мил и детские черты его характера часто брали верх над взрослыми. Он не принадлежал к числу таких, как Н.К.Горяев, которых все любят и уважают. У него были неприятели и сам он, в свою очередь, был враждебен многим, но эта враждебность носила принципиальный характер. Выходец из Одессы, он любил одесский юмор и не только словесный. Е.К.завойский передавал мне, как свидетель, такой эпизод: в первые месяцы эвакуации академии в Казани, когда интересы эвакуированных были сосредоточены на комнатных и пайковых вопросах и всюду вершителем этих вопросов был зав. материально-бытовым сектором Академии Н.С.Гозенпуд4, О.Ю.Щмидт по телефону спросил мнение Н.Г. о кандидатах к предстоящим выборам действительных членов и чл.-корреспондентов. Назвав несколько атематических фамилий, Н.Г. совершенно серьезно прибавил: «ну и, конечно, Гозенпуда». Шмидт, почувствовав издевку, молча положил трубку на аппарат.»

Другую потерю, иного рода, Казанский университет понес несколько позже. Приехавшего на съезд Общества Е.К.Завойского пригласил к себе С.И.Вавилов и предложил ему переехать в Москву. Вскоре Е.К. последовал уже более конкретному приглашению И.В.Курчатова в Институт атомной энергии и навсегда покинул Казань (но не созданную им в Казани школу физики, которую навещал впоследствии неоднократно).

В апреле 1948 скончался профессор Казанского университета физиолог Резвяков. Незадолго до того докторскую диссертацию по физиологии защитил И.Г.Валидов, так что «смена» выросла. «Но, Боже мой» - записал я в дневнике – «как далека сегодняшняя казанская физиология от физиологии (не столь уж далеких) времен А.Ф.Самойлова!»

Одновременно с организацией общества «Знание» наше высшее руководство предприняло ряд решительных шагов по борьбе с «низкопоклонством перед заграницей», с «преклонением перед заграницей». Ряд событий, сопровождавших эту «борьбу» широко известен и нет смысла описывать их здесь в историческом аспекте. Это – «суд чести» над Клюевым и Роскиной, это – навязывание учения Вильямса как единственно правильной основы землепользования, это – печальной памяти Сессия ВАСХНИЛ, приведшая к шельмованию ученых «морганистов», к шельмованию, которое «в народе» получило название «лысенкования», наконец и у нас, астрономов, чуть было не состоявшаяся канонизация космогонических воззрений Шмидта.

В нашем кругу все эти события проявились так.

В августе 1947 от Б.В.Кукаркина, а потом от В.А.Амбарцумяна я услыхал, что публикация наших журналов на английском (или ином иностранном) языке запрещена. Запрещение было распространено на подстрочные переводы на английский язык. Заглавий статей в научных журналах так же, как и печатание резюме на иностранных языках. Я с нетерпением ожидал выхода в свет «Астрономического циркуляра» № 64. Он вышел в сентябре в неизменном против прежнего виде, но следующие номера пришлось оформить в соответствии с новыми требованиями. Тем не менее, на совещании, которое проводил Обком, я выслушал упреки в свой адрес. Зародились сомнения – согласится ли РИСО АН СССР принять к изданию уже законченную рукопись библиографии спектрально-двойных, так как в ней был применен «телеграфный» английский язык. Сомнения перешли в уверенность – в Астросовете мне сказали (Б.В.Кукаркин), что нет смысла издавать эту библиографию, все равно-де у нас никто сейчас спектрально-двойными не занимается. Все это было в ноябре, а уже в марте 1948 в «Красной Татарии» появляется статья, разнесшая выпуск «Ученых Записок» университета, посвященный вопросам почвоведения.

Профессор М.А.Винокуров и его аспирант Лобаев были обвинены в низкопоклонстве перед заграницей, а ассистент Столярова – в низкопоклонстве перед Винокуровым и неопределенности выводов.

«Грех Винокурова и Лобаева состоял в том, что теорию почвенного состава Ваксмана, его методику анализа они предпочли теории и методике В.Р.Вильямса, а Столярова отнеслась к Вильямсу без должного уважения в вопросах травосеяния. В действительном фокусе, по-видимому, К.П.Ситников, для которого, как редактора «Ученых Записок», мужа Столяровой и ректора университета, после недавнего «дела с Вознесенским» появление статьи о Винокурове было крайне неприятным, а кое-кому казалось даже гибельным, так как Бюро Обкома, дважды обсуждая университет, делало ему серьезные предостережения». (Дневник № 30, запись 13 апреля 1948).



1 О нем см. дальше.

2 Позже оно дошло до секретариата Сталина, но и здесь не нашло положительного решения. В 1950 г. был получен окончательный отказ из Совмина.

3 По-видимому, ожидалось посещение нашего собрания весьма высокими руководителями Партии. Об этом можно было судить по тому, что приезжавших на автобусах делегатов встречало у театра не менее сотни милиционеров в парадной форме, а каждый из нас в ложе не находил ни одного знакомого – так были мы все перемешаны при распределении билетов. Может быть К.К.Иванов не знал, что руководители не приехали, и поэтому стремился выразительностью своих жестов превзойти выразительность музыки.

4 См. о нем в гл. IX.

Каталог: history -> martynov
history -> -
history -> Простейший документ
history -> Историческая хроника
history -> Первообразная и неопределённый интеграл
history -> Курт Кобэйн заполнил множество записных книжек стихами, рисунками и письмами о своих планах относительно "Нирваны" и своими ра
history -> Нитраты и нитриты нитраты-соли азотной кислоты. Нитриты-соли азотистой кислоты
history -> Россия при старом режиме
martynov -> X. Война 2 Начало года было для нас печальным 10 февраля мы получили известие о том, что Алеша Гайнуллин пал смертью храбрых на фронте
martynov -> И он последовал 22 июня


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница