Александр Лоуэн



страница9/13
Дата09.05.2018
Размер3.26 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

ВИНА, СТЫД И ДЕПРЕССИЯ

Вина
Очень многие люди страдают от чувства вины и стыда, или от депрессии. Их эмоциональная жизнь чрезвычайно запутана и полна конфликтов. В таком состоянии творчес­кий подход к жизни вряд ли возможен, фактически, подоб­ная склонность к депрессии свидетельствует о внутреннем принятии собственного поражения.

Как возникает чувство вины? Вина не является подлин­ной эмоцией, происходящей из переживания удовольствия или боли. Она не имеет основы в биологических процессах тела. Кроме как у человека, в животном мире она не встре­чается. Следовательно, мы можем предположить, что вина представляет собой продукт культуры и свойственных ей ценностей. Эти ценности воплощены в моральных принци­пах и нормах поведения, которые, будучи внушены каждо­му ребенку его родителями, становятся частью структуры эго ребенка. К примеру, большинство детей учат тому, что лгать нехорошо. Если они, приняв этот принцип, когда-ни­будь солгут, то будут чувствовать себя виноватыми. Если они воспротивятся такому воспитанию, то это введет их в конфликт с родителями, что также может привести к воз­никновению чувства вины.

Проблема осложняется тем фактом, что человек на са­мом деле чувствует неприемлемость лжи в доверительных отношениях. Ощущение, что ложь ненормальна, возника­ет от плохого самочувствия, то есть — она вызывает у чело­века болезненное состояние, вызванное нарушением гармонии в отношениях с доверяющими ему людьми. Следо­вательно, существует некоторое оправдание морального перцепта, согласно которому человек не должен лгать, од­нако это биологическое обоснование редко используется в привитии этических норм. Вместо этого родители и осталь­ные люди полагаются на доктринерское убеждение, кото­рое ожесточает моральный принцип и разрывает его связь с эмоциональной жизнью человека. Моральный принцип, ставший авторитарным правилом, будет обязательно конф­ликтовать со спонтанным поведением индивида, который руководствуется принципом «удовольствие — боль».

Культура без системы ценностей бессмысленна. Куль­тура сама по себе является ценностью. Общество без принятых норм поведения, основанных на моральных принципах, дегенерирует в анархию или диктатуру. По мере того как человек развивал культуру и выходил за пределы полностью животного состояния, мораль стано­вилась частью его образа жизни. Однако эта мораль была естественной, основывавшейся на чувстве правильного и неправильного, или, выражаясь более конкретно, на том, что способствует удовольствию, в противовес тому, что ведет к боли. Я проиллюстрирую эту концепцию ес­тественной морали еще одним примером детско-родительских взаимоотношений. Нормальному родителю причиняет боль недостаток уважения со стороны ребен­ка, а ребенка тревожит боль его родителя. Каждый ребе­нок хочет уважать своего родителя — это принцип есте­ственной морали. Тем не менее, он не будет уважать ро­дителя, если это ведет к потери самоуважения и отказу от права на самовыражение. Если родитель уважитель­но относится к личности ребенка и прежде всего к его стремлению к удовольствию, то между родителем и ре­бенком существует взаимное уважение, способствую­щее усилению удовольствия, которое они испытывают благодаря друг другу. В такой ситуации ни у родителя, ни у ребенка не разовьется чувство вины. Чувство вины возникает тогда, когда негативное мораль­ное суждение налагается на телесную функцию, выходя­щую за пределы контроля эго или сознания. Чувствовать себя виноватым по поводу сексуального влечения, напри­мер, не имеет смысла с точки зрения биологии. Сексуаль­ное желание — это естественная телесная реакция на сос­тояние возбуждения, и развивается оно независимо от воли человека. Оно берет начало в ориентации тела на удоволь­ствие. Если это желание расценивается как морально вред­ное, то это означает, что сознание выступает против тела. В этом случае происходит расщепление единства личности. У любого человека с эмоциональными нарушениями при­сутствует сознательное или бессознательное чувство вины, которое подрывает внутреннюю гармонию личности.

Принятие чувств человека не подразумевает, что у него есть право в любой ситуации действовать руководству­ясь ими. Здоровое эго способно контролировать поведе­ние, дабы оно соответствовало ситуации. Недостаток та­кого контроля, который можно наблюдать в случае сла­бого эго или нарушений личности, может привести к действиям, оказывающимся деструктивными для самих индивидов и социального окружения. И хотя общество не только имеет право, но и обязано защищать своих членов от деструктивных действий, оно не вправе навешивать ярлыки непосредственно на чувства, называя их дурны­ми и безнравственными.

Такое разграничение станет очевидным, если мы пой­мем, в чем отличие вины как моральной оценки собствен­ных чувств от вины как осуждения действий человека с точ­ки зрения закона. Во втором случае вина подразумевает, что тем или иным поведением был нарушен установленный закон. В первом вина апеллирует к чувству, которое часто не имеет никакой связи с конкретными действиями или поведением человека. Человек, нарушающий закон, вино­вен в преступлении независимо от того, чувствует он себя виновным или нет. Ребенок, который чувствует враждеб­ность к своим родителям, может страдать от чувства вины, хотя и не совершал никакого деструктивного действия. Чувство вины является формой самоосуждения. Любое чувство или эмоция могут стать источником чув­ства вины, если им приписано негативное моральное суж­дение. Однако в целом именно наши чувства удовольствия и наслаждения, сексуальные или эротические желания, а также враждебность оказываются в числе тех, которые окрашены подобными суждениями, происходящими непос­редственно из родительских установок и, в конечном ито­ге, из социальных устоев. Ребенка вынуждают чувствовать вину за свое стремление к удовольствию, чтобы сделать из него производительного работника; его заставляют чувство­вать вину в связи со своей сексуальностью, чтобы подавить его животную натуру, и его заставляют чувствовать вину в случае появления враждебности, чтобы сделать его покор­ным и безропотным. В ходе подобного воспитания его твор­ческий потенциал оказывается уничтожен.

В процессе психотерапии большая часть усилий направ­ляется на устранение чувства вины — с тем, чтобы восста­новить целостность личности. Ибо именно чувство вины под­рывает силу эго и ослабляет его способность контролиро­вать поведение в интересах индивида и общества. И не что иное, как чувство вины вынуждает людей действовать дест­руктивно, препятствуя течению естественных процессов саморегуляции тела. В каждом послушном ребенке живет дух неповиновения и мятежа, который в любой момент го­тов прорваться наружу. У каждого сексуально сдержанно­го человека есть склонность к извращению. А всем людям, испытывающим недостаток удовольствия, кажутся привле­кательными эскапады, которые обещают веселье.

Чтобы избавиться от чувства вины, его, прежде всего, нуж­но осознать. На первый взгляд слова, что человек не чув­ствует своих чувств, кажутся противоречием. Однако на­личие у человека латентных чувств, а именно — некогда вытесненных и теперь находящихся вне его сознания, это факт. Лучшее тому подтверждение — примеры из области секса. В нынешнюю пору сексуальной распущенности большинство людей отрицают существование у них како­го-либо чувства вины, связанного со своей сексуальной жизнью. Будучи последователями морали веселья, они счи­тают, что совершеннолетним «позволено все» при условии, что никому не будет причинено вреда. Они утверждают, что не испытывают вины по поводу сексуального промискуитета или внебрачных связей. В то же время, когда я спра­шиваю некоторых из консультирующихся у меня людей о мастурбации, их лица принимают выражение отвращения. Они убеждены, что мастурбировать нехорошо, и всячески этого избегают. Они утверждают, что не получают никако­го удовольствия от мастурбации. Но возможно ли это? Если им нравится секс, то при отсутствии сексуального партне­ра должна нравиться и мастурбация. Если они признают, что мастурбация оставляет у них нехорошее чувство, то это можно назвать чувством вины без его моральной составля­ющей. Вскоре становится очевидно, что и другие виды сек­суальной активности оставляют у них смешанные чувства. Они получают определенное удовольствие, но вместе с этим и некоторую долю страдания — в виде сомнений и самоосуждения.

Чувство вины получает заряд от естественной эмоции. Если эмоция полностью выражена и содержащееся в ней возбуждение высвобождено, человек чувствует себя хоро­шо. Остается только чувство удовольствия и удовлетворе­ния. Однако когда эмоция выражена лишь отчасти, то ос­таточное, не получившее разрядки возбуждение оставляет человека с чувством неудовлетворенности и нереализованности. Это неблагоприятное чувство может быть интерпре­тировано как вина, грех или безнравственность, в зави­симости от моральной оценки. Попытка избежать таких определений, как вина или грех, ничего не меняет в скры­вающемся за этим неприятном чувстве. Переживание пол­ноценного удовлетворения и удовольствия не оставляет места вине.

Вина создает порочный круг. Если человек испытывает вину по поводу своих сексуальных желаний, то он становится не способен принимать их в полной мере или цели­ком отдаваться сексуальным отношениям. Его сексуальная активность в таких условиях не может быть полностью удов­летворительной. Бессознательное сдерживание, усиленное виной, привносит в переживание элемент болезненности, и в результате человек остается с чувством, что что-то было «не так». Чтобы почувствовать, что все в порядке, дей­ствия, совершаемые человеком, должны сопровождаться приятными, приносящими удовлетворение ощущениями. Тогда возникает чувство, что все хорошо, так, как должно быть. В ином случае человек обоснованно предполагает, что происшедшее не совсем правильно, и неизбежно чувству­ет вину, возможно, более интенсивную, чем прежде.

Таким образом, доказательствами существования бес­сознательного чувства вины служат сниженная способ­ность к переживанию удовольствия, чрезмерный акцент на результативности и достижениях, а также маниакаль­ное стремление к развлечениям и веселью. Пытаясь скрыть свое чувство вины, люди могут отказываться от удо­вольствий, но в действительности тем самым лишь выдают его. Их сниженная способность наслаждаться жизнью из­начально была вызвана виной. Слова «должен» и «не дол­жен», которыми оперируют в процессе воспитания детей, приводят к формированию чувства вины, даже если исклю­чается употребление таких выражений, как «плохо», «не­хорошо» и «грех». Очень распространено замечание: «Ты не должен понапрасну тратить время». Сама идея потерян­ного времени является отражением бессознательной вины.

В процессе взросления ребенка чувство вины и подав­ленные под его влиянием импульсы структурируются в его теле в виде хронических мышечных напряжений. Порой он может оказывать сопротивление, выражая свое непо­виновение неприемлемым с точки зрения родителей пове­дением, но подобные действия не приводят к снижению стоящего за ними чувства вины. Напротив, они могут даже усилить это чувство. Он может сколько угодно рационали­зировать свои чувства, но это лишь загоняет вину вглубь до уровней, где она становится недосягаемой. Пока тело свя­зано хроническими мышечными напряжениями, которые ограничивают его подвижность и снижают способность индивида к самовыражению, чувство вины остается скры­тым в его бессознательном.

Вина может быть связана не только со стремлением к удовольствию, но и с чувством враждебности. Между ними существует непосредственная связь: ребенок испытывает враждебность, когда его стремление к удовольствию фрустрируется, после чего его наказывают и вынуждают по­чувствовать вину за свой гнев. И вновь мы сталкиваемся со списком «должного» и «недолжного». «Ты не должен кри­чать», «ты должен слушать своих родителей», «ты не дол­жен злиться» и так далее. Поскольку в результате ребенок чувствует, что враждебность — это неправильно, он убеж­дается в том, что он плохой. Он провинился.

Взаимосвязь между подавленным гневом и чувством вины отчетливо проявилась в истории одной моей пациент­ки. Она рассказала мне, как однажды, почувствовав себя ужасно виноватой, решила бить по кровати теннисной ра­кеткой. Это одно из терапевтических упражнений биоэнер­гетической терапии. Она выполняла его с полной самоот­дачей, ударяя по кровати со всей силы. Когда она закончи­ла, чувство вины исчезло без следа. «Вина, — заключила она, — не что иное, как сдерживаемый гнев».

Однако мне доводилось лечить и таких пациентов, кото­рые были не способны эффективно выполнить это упраж­нение. Они не получали удовлетворения от этого занятия. Многие говорили, что это просто глупо. В подобных случаях анализ всегда выявлял чувство вины, связанное с выраже­нием враждебности, особенно по отношению к матери. По этой причине пациент не мог выполнить упражнение с пол­ной отдачей. Благодаря дальнейшей аналитической работе и практическим упражнениям пациент постепенно позво­ляет себе выражать агрессию. Его удары становятся силь­нее, он вкладывает в них больше чувства. Может показать­ся удивительным, но когда вся его враждебность оказывается таким образом излита, у пациента исчезает чувство вины, и к нему возвращаются чувства привязанности и любви.

Поскольку чувство вины является формой самоосужде­ния, то оно может быть преодолено с помощью самоприня­тия. Будем исходить из того, что человек — это то, что он чув­ствует. Отрицать чувство или эмоцию — значит отвергать часть самого себя. А когда человек отвергает сам себя, воз­никает чувство вины. Люди отвергают собственные чувства, поскольку у них существует идеализированный образ «Я», который исключает чувства враждебности, страха или гне­ва. Отторжение, однако, происходит лишь на ментальном уровне, чувства остаются на месте, скрытые под слоем вины.

Изначально отторжение возникает со стороны родите­лей. «Ты плохой мальчик, раз не слушаешься своих роди­телей», — если повторять эти слова достаточно часто, то можно промыть ребенку мозги и заставить поверить в то, что он плохой. Ребенок не рождается плохим или хорошим, послушным или непослушным. Он, как любое живое су­щество, рождается с инстинктивным стремлением к полу­чению удовольствия и избеганию боли. Если такое поведе­ние оказывается неприемлемым для родителей, то непри­емлем становится и ребенок. Родитель, который убежден, что любит своего ребенка, но не может принять его живот­ную натуру, может быть уличен в самообмане.

Чувство вины ребенка берет начало в ощущении, что он нелюбим. Единственное объяснение, к которому мо­жет прийти ребенок в этой ситуации, заключается в том, что он не заслуживает любви. Он не способен задуматься о том, что ответственность за это лежит на матери. Подоб­ная идея может посетить его позднее, когда он разовьет способность мыслить более объективно. А в раннем воз­расте его душевное здоровье и жизнь зависят от позитив­ного представления о матери, от того, видит ли он в ней доброжелательную, могущественную и защищающую фигуру. Те аспекты ее поведения, которые противоречат этому образу, отрицаются ребенком и переносятся на об­раз «плохой матери», которая не является его настоящей матерью. Такое поведение ребенка обусловлено самой природой, согласно которой материнская любовь являет­ся врожденной и инстинктивной. И поскольку мать безуп­речна, плохим оказывается ребенок, другого варианта распределения этих ролей не существует. Подобного раз­деления не происходит, если мать и ребенок удовлетворя­ют потребности друг друга, дарят любовь и доставляют удовольствие.

Тогда как одни чувства считаются неприемлемыми с мо­ральной точки зрения, другие — желательными. Эти чув­ства намеренно культивируются, люди пытаются демон­стрировать любовь, сострадание и терпимость, которых в действительности не испытывают. Такая псевдолюбовь позволяет человеку чувствовать себя добродетельным, но не приносит удовольствия. Для человека, считающего себя добродетельным, любовь связана не с ожиданием удоволь­ствия, а с моральным долгом или обязательством. Такое по­ведение обусловлено стремлением скрыть противополож­ные чувства. Псевдосимпатия добродетельного человека скрывает его подавленную враждебность, видимость со­страдания маскирует подавленный гнев, а ложная терпи­мость прикрывает его предубежденность.

Добродетельный человек подавляет свое стремление к удовольствию ради сохранения образа собственного мо­рального превосходства. Так же он подавляет чувство вины, которое испытывает относительно своих подлинных эмо­ций. Его праведность, однако, не способна скрыть чувство вины, ибо праведность и вина — это две стороны одной мо­неты. Одно не существует без другого, хотя они не могут проявиться одновременно. Любой человек, испытывающий чувство вины, несет в себе и скрытое чувство морального превосходства.


Стыд и унижение
Чувство стыда, подобно вине, оказывает разрушитель­ное воздействие на личность. Оно ущемляет человеческое достоинство и подавляет чувство «Я». Перенесенное уни­жение часто оказывается для человека более травмирую­щим, чем физическое повреждение. Оставленная им рана редко заживает сама собой. Она воспринимается челове­ком как клеймо, и его устранение, как правило, требует зна­чительных терапевтических усилий.

Очень немногие люди избежали в детстве столкновений с чувствами стыда или унижения. Большинство детей с по­мощью стыда приучают к культурному поведению. У де­тей вызывают чувство стыда, если они показываются об­наженными на людях, если им не удается контролировать процесс испражнения и если они неподобающе ведут себя за столом. Я помню как однажды во время семейного тор­жества мой сын, которому тогда было два с половиной года, потянулся к груди матери. В то время его все еще кормили грудью. Увидев это, его дедушка сказал: «Как тебе не стыд­но, такой большой мальчик, и до сих пор просишь у мамы грудь!» Я спросил у дедушки, который родился и воспиты­вался в Греции, как долго его самого кормили грудью. От­ветив «четыре года или больше», он осознал всю иррацио­нальность собственного замечания.

С чувством стыда связано много нелогичного. В то время как женская грудь публично обнажается ради развлече­ния взрослых, считается неприличным для женщины в при­сутствии других кормить грудью своего ребенка. Еще не так давно молодой женщине было стыдно признаваться в потере целомудренности, сегодня же ей может быть стыд­но за сохраненную девственность. Мини-юбка, которая вполне привычна сегодня, в прежнее время вызывала бы чувство стыда. Более того, женщине сегодня неловко или даже стыдно носить длинное, наглухо застегнутое платье.

Очевидно, что чувство стыда самым непосредственным образом связано с принятыми в обществе стандартами по­ведения. Точно так же как каждая культура имеет свою систему ценностей, каждое общество имеет свой кодекс поведения, который воплощает эти ценности. Если мы хо­тим лучше понять чувство стыда, то важно учитывать, что кодекс поведения не всегда одинаков для всех людей. Он может в значительной степени варьироваться, в зависимо­сти от социального положения индивида. Это становится очевидным, если вспомнить, что поведение, считающееся позорным для людей одного класса, может считаться при­емлемым для другого.

Однако чувство стыда имеет более глубокие корни, чем классовое различие. Некоторые действия считаются не­пристойными для человека любого социального положения. Они имеют отношение к телесным функциям выделения и сексуальной сфере. В нашем обществе каждого ребенка с раннего возраста приучают к туалету, и в процессе обуче­ния обязательно прививают чувство стыда по отношению к этой функции. Каждый взрослый крепко усвоил, что стыд­но испачкаться или обмочиться, даже если этого нельзя было избежать. Постыдной является не сама функция, но способ ее выполнения.

Если бы человек мочился на улице, то взгляды окружаю­щих людей были бы нацелены на то, чтобы вызвать у него чувство стыда. И если он контролирует себя, то есть не пьян и не психически болен, то он почувствует стыд. Стыд отно­сится не к акту мочеиспускания, он связан с тем обстоя­тельством, что подобное поведение является социально неприемлемым. Такой поступок позволителен маленькому ребенку, так же нашим домашним животным допускается «делать свои дела» публично, однако когда человек, кото­рому должны быть известны принятые нормы поведения, ведет себя как животное, мы находим это постыдным.

Первое классовое различие, ставшее источником для чувства стыда, было проведено между человеком и живот­ным. Такое разделение существует во всех культурах и ос­новано на том факте, что человек считает себя стоящим на более высокой ступени развития по сравнению с живот­ными. Если человека хотят унизить, то говорят, что он ведет себя как зверь или что за столом он подобен животному. Хотя данное поведение может и не быть типичным для жи­вотного, настоящий смысл фразы в том, что вести себя подобным образом — это ниже человеческого достоинства. Человек, в отличие от животного, живет в соответствии с совокупностью сознательно принятых ценностей. Эти цен­ности в разных культурах могут быть разными, но какими бы они ни были, именно они становятся основой для чув­ства стыда, возникающего, если человек отступает от них в своем поведении.

Ценности — это суждения эго относительно поведения и чувств, и подобно всем другим функциям эго, они могут способствовать получению удовольствия или отрицать его. Простой пример: опрятность. Мы ценим опрятность, счи­таем ее добродетелью, поскольку она дает нам ощущение контроля над нашим непосредственным окружением. Не­ухоженный или неприбранный дом говорит о недостатке контроля. Жить как свинья унизительно для нашего эго. Поскольку опрятность укрепляет эго, она позволяет чело­веку испытать удовольствие от содержания в чистоте соб­ственного дома. К этому можно добавить, что чистота — это также залог здоровья, однако это утверждение касает­ся лишь самых основных гигиенических требований. Лег­кий беспорядок или естественное наличие пыли, которые могут беспокоить обычную домохозяйку, не представляют угрозы для здоровья. Однако когда опрятность становится сверхценностью, превращается в одержимость, она может самым серьезным образом препятствовать получению удо­вольствия от пребывания в собственном доме. Во многих семьях жертвуют жизненным удовольствием ради состоя­ния идеальной чистоты, которое имеет значение лишь для чувства стыда хозяйки, считающей, что ее дом не соответ­ствует некому стандарту. Многие видят в неопрятности от­ражение личности, принижающее ее положение и статус.

Стыд и статус тесно связаны. Если бы статус человека в группе зависел от обладания новым автомобилем, то стыд­но было бы ездить на старом. Аналогично, если статус в груп­пе определяется тем, в какой мере человек отвергает тра­диционные ценности, то неопрятность может стать новой ценностью. В таком случае опрятно одетый индивид может испытывать стыд в присутствии тех, кто поддерживает эту новую ценность, если он ищет их одобрения. Только так можно понять притягательность новой, известной своими причудами подростковой моды. Пока существуют ценнос­ти эго, которые обусловливают положение и статус, будет существовать и чувство стыда.

Статус, как мы знаем, играет важную роль и в животных сообществах. Однако там он определяется факторами, от­личными от тех, которые используем мы. В большинстве групп животных развивается иерархия, в которой более сильные, более агрессивные члены занимают верхнее по­ложение, а слабым и молодым отводится низшее. Такое разделение, основанное на естественных качествах, никог­да не оспаривается. С другой стороны, оно не приводит к возникновению чувства превосходства или неполноценно­сти, а также не порождает чувство стыда среди членов груп­пы. Различия принимаются как факты природы, а не как следствия суждений, основанных на ценностях эго.

Между людьми существуют естественные различия, которые не вызывают чувство стыда, поскольку принима­ются как данность. Эти различия определяют уровень пре­стижа и авторитета. В качестве предводителя боевого от­ряда совершенно естественно будет избран самый отваж­ный боец. За советом, как правило, обращаются к более пожилым и мудрым людям. В здоровом, сбалансированном сообществе каждый человек находит место, соответству­ющее его талантам и способностям, и не стыдится, если его положение отличается или стоит ниже положений других людей. На телесном уровне каждый человек чувствует ра­венство с окружающими, он обладает теми же функция­ми, что и другие, имеет такие же потребности и желания. Такое чувство равенства свойственно маленьким детям, которые живут в самом тесном контакте с телесными ощу­щениями и еще не имеют сформировавшихся ценностей эго. Когда же эти ценности возникают и становятся осно­вой для определения собственного положения в социуме, телесное ощущение равенства исчезает и окружающие оцениваются как высшие или низшие по положению.

Стыд возникает из сознания собственной неполноцен­ности. Любое действие, которое заставляет человека по­чувствовать себя неполноценным, также вызывает и чув­ство стыда. Стыд и унижение идут рука об руку. И то, и дру­гое лишает индивида его достоинства, самоуважения и чувства равенства с другими. Следовательно, любой чело­век, лишенный чувства собственного достоинства и ощу­щающий собственную неполноценность, испытывает чув­ство стыда и унижения, которое может быть как осознан­ным, так и бессознательным.

Постепенное стирание классовых различий привело к тому, что многие аспекты жизни уже не вызывают интен­сивного чувства стыда. Наблюдается возрастающая тен­денция к принятию тела и его функций. Обнажение тела, считавшееся постыдным в прошлом, сегодня социально приемлемо. То же самое относится и к публичным выска­зываниям о сексе. Со стороны может даже показаться, что люди совсем потеряли стыд. К сожалению это не так. Про­сто, впадая в очередную крайность, люди отрицают проти­воположные ей чувства.

Отвергая ту или иную ценность эго, мы избавляемся от стыда, который связан именно с этой ценностью. Однако освободившееся место занимают новые ценности и также становятся критериями статуса, порождая чувство стыда в том случае, если поведение человека не отвечает новым стандартам. Я считаю, что люди по-прежнему стыдятся сво­их тел, если им не удается соответствовать современной моде. Сейчас актуально молодое, стройное тело. Многие люди испытывают стыд, потому что их тело несколько тол­стовато или потому что выдается живот. В иные времена это свидетельствовало о том, что человек живет в достатке, и оценивалось соответственно. Выглядеть молодым — это ценность эго, которая может быть связана с получением удовольствия, а может и нет. Если человек выглядит моло­дым потому, что чувствует себя полным жизни и энергии, то это позитивная ценность. Однако изнурение своего тела голодом и накачивание мышц ради того, чтобы соответство­вать образу «Я», вряд ли принесет телесное удовольствие. Еще одной современной ценностью эго является успех, и многие стыдятся того, что им не удалось достичь того успе­ха, который снискали другие люди из их окружения.

Я нахожу, что многие люди стыдятся своих чувств. Даже в терапевтической ситуации они со смущением признают свои слабости, стыдятся плакать, испытывают неловкость, говоря о собственном страхе и беспомощности. «Не будь таким плаксой», — примерно так при помощи стыда ребен­ка заставляют подавлять грусть и печаль. «Не будь таким трусом», - так стыдят ребенка, заставляя его подавлять страх. Чрезмерное стремление к успеху, столь характер­ное для нашей культуры, берет свои корни в унижении, которому подвергаются дети, когда не отвечают родитель­скому идеалу.

Стыд, как и вина, служит барьером для самопринятия. Он делает нас робкими и неуверенными, лишая нас таким образом спонтанности, которая является квинтэссенцией удовольствия. Он настраивает эго против тела и, так же как чувство вины, нарушает целостность личности. Человек, борющийся с чувством стыда, далек от эмоционального здоровья.

В таком случае, означает ли это, что люди должны отка­заться от культурных предписаний и правил поведения, чтобы освободиться от подобного бремени? Я так не счи­таю. Цивилизация требует цивилизованного поведения, необходимого для ее нормального функционирования. Я, к примеру, не готов отказаться от нашей культуры, хотя и убежден, что в ней следует немало изменить. Мы должны отказаться от использования чувства стыда в наших воспи­тательных методах. Родители и учителя обращаются к чув­ству стыда потому, что не доверяют естественным импуль­сам ребенка. По их мнению, если на ребенка не надавить, он будет сопротивляться обучению правилам цивилизован­ного поведения. Они не учитывают того, что человеческое существо хочет быть принятым в сообщество, нуждается в этом и приложит все силы, чтобы овладеть приемлемыми формами поведения. Тогда процессу воспитания будет со­путствовать удовольствие, а не горечь стыда.

Воспитание ребенка через удовольствие, а не с помощью стыда, представляет творческий подход к проблеме его при­общения к культуре. Такой подход не прибегает ни к на­градам, ни к наказаниям. Если модель поведения, приня­тая в семье, способствует удовольствию, то ребенок будет усваивать эту модель спонтанно. Он естественным обра­зом будет подражать своим родителям, если увидит, что их поступки делают жизнь приятнее. И он будет обучаться установленным формам общения, если обнаружит, что они облегчают межличностные взаимоотношения.

Ко мне не раз обращались матери с вопросом о том, что делать, если ребенок сопротивляется приучению к туале­ту и настаивает на использовании подгузников. Хотя это осложняет жизнь матери, по-настоящему в данной ситуа­ции страдает именно ребенок. При этом, несмотря на свою боязнь туалета, он вряд ли будет придерживаться своих инфантильных привычек, если увидит, что другие дети пре­одолели это затруднение. Если бы мать смогла справиться со своим чувством стыда, то проблема разрешилась бы сама по себе. Я не знал ни одного ребенка, который продолжал бы носить подгузники в школе. Эмпатийное принятие чувств ребенка могло бы предотвратить серьезный конф­ликт, чреватый травматическими последствиями. Если ре­бенка не осуждать, то он научится всему необходимому посредством своего естественного стремления к удоволь­ствию, без развития чувства стыда.

Внося раскол в целостность личности, стыд порождает противоположное чувство - тщеславие. Тщеславному че­ловеку также свойственна робость и неуверенность, хотя он положительно оценивает свой внешний вид. Тщесла­вие - это реакция на предшествующее состояние стыда. Сумев подчинить и взять под контроль все аспекты соб­ственного поведения и внешнего вида, способные вызвать чувство стыда, он теперь может предлагать себя в качестве образца для окружающих, что, собственно, и делает. Но становясь моделью, он перестает быть человеком.

Естественными чувствами, связанными с собственным телом, свободными от оценочных суждений, являются скромность и достоинство. В скромности и достоинстве выражается идентификация человека с телом, а также удо­вольствие и радость от его активности и эффективного функционирования.
Депрессия и иллюзия
Подавление эмоций и чувств посредством вины и стыда подводит человека к депрессивной реакции. Вина и стыд вынуждают его заместить ценности тела ценностями эго, реальность — образами, а любовь — одобрением. Он вкла­дывает все свои силы в реализацию мечты, которой не суж­дено сбыться, ибо она основана на иллюзии. Иллюзорность заключается в том, что состояние человека, степень его удовлетворенности зависят исключительно от реакции ок­ружающих. Признание, принятие и одобрение становятся его главными целями при полном игнорировании того фак­та, что их достижение невозможно до тех пор, пока человек не признает, не примет и не одобрит сам себя. Эта иллюзия не учитывает того, что удовольствие является, главным об­разом внутренним состоянием, спонтанно вызывающим благоприятную реакцию окружающих.

К подавляемым эмоциям относятся те, происхождение которых связано с предчувствием боли, а именно — враж­дебность, гнев и страх. Эти эмоции подавляются, если их нельзя ни выразить, ни вытерпеть. У индивида не остается иного выбора, как отрицать их. Такая ситуация возникает в момент столкновения воли родителей и воли ребенка. Когда это происходит, исходная причина конфликта пре­вращается в выяснение вопроса «кто прав, а кто — нет», и чувства ребенка становятся уже неважны. Поскольку для родителя чрезвычайно трудно допустить или даже на мгновение представить, что он может быть неправ, то ребенок, в конце концов, оказывается вынужден подчиниться. Буду­чи подчиненным воле родителей, ребенок вырабатывает в отношениях с ними такой стиль поведения, который мак­симально облегчает его взросление. Однако под внешним подчинением скрывается сопротивление, которое наби­рает силу и вспыхивает, когда молодой человек обретает больше независимости в подростковый период.

Подростковый бунт не высвобождает подавленные в детстве эмоции. Он основывается на открывшихся подрост­ковых прерогативах и, таким образом, вводит новый конф­ликт в отношениях между родителем и ребенком. И хотя подросток может иметь превосходство в этом новом проти­востоянии, тем не менее, вина и стыд, которые являются наследием его детского опыта, остаются неразрешенными. Погребенные в бессознательном, они подпитывают пламя его противостояния, истинная цель которого остается для него скрытой. К сожалению, надо признать, что без того или иного рода терапевтического вмешательства этот мя­теж не может иметь конструктивного исхода.

Ребенку крайне трудно функционировать, находясь под давлением негативных отношений с родителями. Хорошие отношения настолько важны для безопасности ребенка, что любое их расстройство полностью занимает его разум, поглощает энергию и нарушает равновесие. Расстройство отношений часто заканчивается возникновением у ребен­ка психологических расстройств, обычными проявления­ми которых являются беспокойство и вспышки ярости. Последние постепенно удается подчинить контролю, по мере обретения ребенком интересов «извне»: школа, дру­зья, игры и так далее. Эти новые связи требуют позитивно­го отношения, которое он должен выработать, если он хо­чет быть принят сверстниками. Чтобы добиться таких из­менений вовне, ребенку необходимо также достичь опре­деленной адаптации в семейном окружении. Он должен воз­держиваться от своей враждебности по отношению к родителям, научиться обуздывать гнев и сдерживать страх.

Процесс подавления состоит из нескольких шагов: во-первых, блокируется выражение эмоции, чтобы избежать продолжения конфликта; во-вторых, развивается чувство вины, вынуждающее признать, что это «плохая» эмоция; и, в-третьих, эго успешно отрицает эмоцию, тем самым пре­граждая ей путь к сознанию. Подавление эмоционального выражения — это одна из форм смирения. Ребенок боль­ше не ждет удовольствия от своих родителей и довольству­ется смягчением открытого конфликта. Становясь старше, он начинает сознавать, что все родители похожи; мало кто удовлетворяет желания ребенка, в основном все требуют от него послушания. Он также понимает, что родители по­ступают так из лучших побуждений, что они хотят помочь ему адаптироваться к условиям социальной жизни.

Способность быть объективным, понимать, что родите­лям тоже приходится тяжело и что их ценности обусловле­ны их образом жизни, отмечает следующий шаг в развитии сознания ребенка и закладывает основу для чувства вины. Эта ступень в развитии происходит в латентный период, в возрасте от семи до тринадцати лет, и представляет собой разрешение Эдипова комплекса. Теперь ребенок прини­мает свое положение в семье и с этой точки зрения судит о своих чувствах и поведении. В доэдиповом периоде, до шес­тилетнего возраста, большинство детей слишком субъек­тивны, чтобы чувствовать вину по поводу собственных от­ношений и поведения.

Способность к оценке собственных установок возника­ет вследствие идентификации с родителями и другими ав­торитетными фигурами. Посредством таких идентифика­ций человек достигает позиции, которая находится за пре­делами его «Я». Только с этой позиции можно настроить эго против себя, осуждая собственные эмоции и порождая чувство вины. С позиции, находящейся «вне» «Я», подвер­гнутые осуждению эмоции воспринимаются как плохие. Поэтому человек вполне оправданно отделяет себя от них, чтобы снизить чувство вины.

На последнем этапе этого процесса эго пытается устра­нить возникшее расщепление личности, отрицая эмоцию и заменяя ее воплощением противоположного чувства. Че­ловек, подавляющий свою враждебность, будет видеть себя любящим и почтительным. Если он подавляет свой гнев, то будет воображать себя добрым и благожелатель­ным. Если он подавляет страх, то будет представлять себя мужественным и бесстрашным человеком. Эго обычно опе­рирует образами: первый — это образ тела, второй — об­раз «Я», и третий — образ мира. Если эти образы подтвер­ждаются опытом, человек находится в контакте с реально­стью. Образ, противоречащий опыту, является иллюзией; если он противоречит содержанию самовосприятия (self-experience) — это бред (delusion).

Как можно отличить бред от реального человеческого характера? Вы можете спросить, разве человеку не свой­ственно быть любящим и почтительным? Да, но не более свойственно, чем быть враждебным и дерзким. Под влия­нием бреда индивид развивает компульсивную модель по­ведения, подкрепляющую этот бред. Он в любых обстоя­тельствах должен оставаться любящим и почтительным, ибо малейшее нарушение модели может пошатнуть его схе­му. Схожим образом человек, который всегда благожела­телен и добр, но обнаруживает в себе противоположные чувства, воздвигает мощную защиту против любых прояв­лений гнева. Истинное мужество заключается в способно­сти действовать перед лицом страха. Человеку, подавив­шему в себе страх, страшно бояться. В биоэнергетической терапии уровень подавленного страха определяется неспо­собностью человека чувствовать или выражать страх. Пациенты, которые внутренне очень испуганы, отрицают на­личие страха, даже когда их тело и выражение лица гово­рят об обратном.

Подлинные эмоции возникают, как мы могли убедиться, из переживания или предвосхищения удовольствия или боли. Бред никак не связан с этими чувствами. Человек, демонстрирующий любовь независимо от обстоятельств, обманывает или себя, или других. Отсутствие гневной ре­акции на причиненную боль или реакции испуга в ситуа­ции угрозы указывает на то, что эти эмоциональные ответы блокированы. Однако заблокированы они лишь от созна­тельного восприятия. Подавленная враждебность, напри­мер, проявляется в едва уловимых садистских манерах, которые заметны для окружающих.

Чтобы поддерживать свой бред, человеку приходится искажать реальность. Например, чтобы играть роль любя­щего и послушного ребенка, необходимо притвориться, что родители являются любящими и заботливыми людьми. У меня был один молодой шизоидный пациент, который ис­пытывал сильнейший внутренний страх, но совершенно не сознавал этой эмоции. Игнорируя тот факт, что большин­ство городских парков по ночам опасны, этот молодой че­ловек сделал своим обычаем ночные прогулки в одном из таких мест. Однажды он подвергся нападению и был избит бандой хулиганов. Очевидно, что никакой человек в здра­вом уме не стал бы подобным образом испытывать свою судьбу. Но мой пациент не мог позволить себе бояться, ему было необходимо доказать свое мужество подвергая себя ненужному риску. Отрицая свою собственную враждеб­ность, он не мог поверить, что другие могут быть враждеб­ны по отношению к нему.

Несколько лет назад я лечил мужчину с пассивно-феми­нинной структурой характера. Такой характер формиру­ется в результате подавления агрессивных чувств и особен­но гнева. Будучи владельцем процветающего магазина, в своем бизнесе он руководствовался принципом, что он и его служащие — одна большая счастливая семья. Бизнес был успешным, товары продавались хорошо. Но когда в конце очень удачного года он подводил итоги, то обнару­жил, что прибыли почти нет. Мой пациент был шокирован, узнав, что служащие своровали значительную часть его средств. Такой самообман рука об руку идет с иллюзорны­ми взглядами на жизнь.

Я мог бы привести еще не один пример наивности, ха­рактеризующей индивидов, подавляющих свои чувства. Эта наивность проявляется не только в их социальных ус­тановках, но и в личной жизни. Они не могут разглядеть враждебность вокруг себя, поскольку подавляют свою соб­ственную. Они говорят о «добродетели» как неотъемлемом качестве человека, не понимая при этом, что не существу­ет хорошего без плохого, нет удовольствия без боли. Они не могут принять реальности жизни, поскольку отрицают свою собственную реальность. Их специфические иллю­зии принимают разные формы, которые обусловлены ха­рактером требований их родителей. Существует иллюзия, что в самопожертвовании — путь к счастью, что усердная работа вознаграждается любовью, что соблюдение норм обеспечивает защиту и так далее. Все иллюзии обладают общей чертой: они отрицают важность удовольствия, что делает их бесплодными в качестве творческих сил.

Поскольку и бред, и иллюзии возникают в уме, они под­держиваются его способностью рационализировать. Та­ким образом, они влияют не только на поведение человека, но и на качество его мышления. Спорить с логическими суждениями довольно сложно. А человек, живущий иллю­зией, убежден в нравственной «чистоте» своей позиции и может привести достаточно аргументов в ее защиту. Обыч­но приходится ждать, когда иллюзии рухнут в пропасть деп­рессии, прежде чем человек станет открыт для помощи. А депрессия в этом случае неизбежна.

Причина подобного коллапса в том, что система «бред — иллюзия» постоянно выкачивает энергию индивида. Рано или поздно резервы будут полностью истощены, и человек обнаружит, что не в силах больше продолжать. В состоянии депрессии человек буквально не находит сил, чтобы поддер­живать обычное функционирование. Все жизненно важные функции оказываются подавлены: аппетит снижен, дыха­ние ослаблено, подвижность сильно ограничена. Вследствие подобного снижения жизненной активности понижается энергетический метаболизм и притупляются чувства.

Если сравнить депрессию с разочарованием, то связь депрессии с иллюзией становится очевидна. Когда человек терпит неудачу в реализации обоснованных планов, он испытывает разочарование, но не впадает в депрессию. Че­ловек, страдающий депрессией, чувствует, что его жизнь пуста. У него нет ни желания, ни сил, чтобы сопротивляться. Разочарование не оказывает такого воздействия на лич­ность. Будучи болезненным опытом, оно все же дает челове­ку возможность оценить ситуацию и найти более конструк­тивный подход к проблеме. Разочарованный человек чув­ствует печаль. Человек в депрессии не чувствует ничего. Депрессивная реакция является убедительным доказатель­ством того, что человек находился под влиянием иллюзии.

Чтобы справиться с депрессивным состоянием, необхо­димо раскрыть систему «бред—иллюзия» и высвободить подавленные эмоции. В первую очередь принимаются за главную иллюзию, которая вынуждает человека в поисках удовольствия обращаться к внешнему окружению и игно­рировать происходящее в теле. Пациента приводят к осоз­нанию напряжений, существующих в его теле, и добива­ются разрядки некоторых из них через физические упраж­нения, описанные во второй главе. Эти простые физические техники, как правило, очень хорошо стимулируют поток чувств в теле пациента. У многих людей они также вызыва­ют сильную эмоциональную реакцию. Очень часто после первого подобного опыта у человека возникает потребность вдохнуть жизнь в свое тело. Он оживляется и обретает на­дежду на то, что через работу с телом сможет найти выход из сложившейся ситуации. И он с воодушевлением прини­мается за исследование этой возможности.

Первоначальный всплеск энтузиазма вскоре стихает из-за осознания того, что творческий процесс выздоровления требует интенсивной работы и серьезного погружения в тело. Хронические мышечные напряжения, блокирующие выражение чувства, постепенно ослабляются под воздей­ствием терапевтических усилий. В большинстве случаев попытки мобилизовать напряженную мускулатуру оказываются болезненными. Разрядка напряжения, тем не менее, вызывает такое чувство удовольствия и радости в теле, что награда стоит перенесенной боли. Поэтому усилие должно быть продолжительным, и его следует сочетать с психоло­гическим анализом вины и стыда, являющихся препятстви­ем для самопринятия. Иллюзии, по мере усиления контак­та пациента с реальностью, постепенно ослабляются.

Реальность имеет две стороны, или два аспекта. Первый — это реальность тела и его чувств. Эта реальность воспри­нимается субъективно. Вторая — реальность внешнего мира — воспринимается объективно. Любое искажение в нашем внутреннем восприятии влечет за собой соответ­ствующее искажение во внешнем восприятии, поскольку мы воспринимаем мир через свое тело. Человек, находясь в депрессии, теряет контакт с обоими аспектами реально­сти, поскольку он теряет контакт с собственным телом.

Человек, соприкасающийся со своим телом, не впадает в депрессию. Он знает, что удовольствие и радость зависят от надлежащего функционирования его тела. Он сознает свои телесные напряжения и знает, чем они вызваны. Та­ким образом, он может принять соответствующие шаги для восстановления позитивного телесного самочувствия. У него нет иллюзий относительно себя и относительно жиз­ни. Он принимает свои чувства как выражение своей лич­ности, и ему не составляет труда вербализовать их. Когда пациент находится в тесном контакте со своим телом, деп­рессивная реакция исключена. Активация дыхания и мо­билизация подвижности помогут пациенту соприкоснуть­ся с телом. Он будет испытывать боль и фрустрацию тела, оно заставит его плакать. Затем, когда дыхание станет глуб­же и будет в большей степени абдоминальным, его плач пе­рейдет в ритмичные всхлипывания, выражая чувство пе­чали, печали человека, который жил в иллюзии. Он разоз­лится на обман, который вынудил его подавлять свои чувства, и выразит свою злость ударами рук и ног по ку­шетке. Он даст выход своим обидам и страхам и, делая это, сорвет маску бреда со своей личности и увидит себя индивидом, который не желает ничего больше, чем наслаждать­ся жизнью. Депрессия исчезнет.

Высвобождение подавленных эмоций — вот способ из­лечения депрессии. Плач, выражающий печаль, например, является характерным средством от депрессии. Опечален­ный человек не депрессивен. Депрессия делает человека безжизненным и невосприимчивым, печаль позволяет ему почувствовать теплоту и биение жизни. Переживание печа­ли открывает дверь другим эмоциям и возвращает человека в его естественное состояние, где удовольствие и боль явля­ются основными движущими силами. Способность чувство­вать печаль — это и способность чувствовать радость. Вос­становление способности пациента испытывать удоволь­ствие служит залогом его эмоционального благополучия.

Глава 10




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница