Часовщик (дознаватель)



страница1/30
Дата20.01.2018
Размер4.15 Mb.
#8722
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30

ЧАСОВЩИК

***


Андрей Степаненко

***


ЧАС ПЕРВЫЙ

***


Возбужденная толпа вывернула из-за угла, и Томазо положил руку на эфес, - рев становился все более угрожающим.

  • Бей его!

Томазо прищурился. По залитой солнцем, раскаленной брусчатке волокли привязанного за ноги к ослице мальчишку лет пятнадцати.

  • За что его?

Томазо обернулся; из дверей храма осторожно выглядывал падре Ансельмо, - глаза испуганы, рот приоткрыт.

  • Не знаю, святой отец. Наверное, вор.

  • Прости его, Господи, - торопливо перекрестился Ансельмо; он и сам был ненамного старше преступника.

Рокочущая толпа протекла мимо них, и стало ясно, что это баски. Именно они дважды в год привозили на ярмарку сырое железо, и полный ремесленников город оживал – до следующего завоза.

  • Хотя… откуда здесь воры? - вдруг засомневался падре. – Два года служу, а тюрьма как стояла пустой, так и стоит.

Исповедник четырех обетов* Томазо Хирон ничего на это не сказал и лишь проводил окровавленное тело затуманившимся взглядом. Именно так, за ноги, со съехавшей до горла бурой от пыли и крови рубахой волокли его самого – в далеком Гоа. И если бы не братья…
*ОБЕТ – обязательство монаха, например, обет послушания, нестяжательства, целомудрия, отречения от всего мирского


  • Свинца ему в глотку залить! – взвизгнули из хвоста уходящей толпы.

Томазо мгновенно покрылся испариной, - так свежи оказались его собственные воспоминания. Он тогда спасся разве что чудом.

Нет, поначалу, когда португальские моряки обнаружили в Индии огромную христианскую общину, Ватикан исполнился ликования: найти опору в Гоа – самом сердце Азиатского рая, - о такой удаче можно было только мечтать. И лишь, когда люди Ордена ступили на Малабарское побережье, стало ясно, сколь трудным будет путь к единению. Здешние христиане, яро убежденные, что их общину основал сам апостол Фома, тяжко заблуждались в ключевых принципах веры.

Пользуясь оказанным радушным приемом, братья внедрились во все структуры общины, изучили храмовые библиотеки и пришли в ужас. Мало того зла, что индийские христиане-кнанайя были потомками беглых евреев, они оказались еще и верными учениками египетских греков. Старые астрономические таблицы, свитки с указами Птолемеев, труды отцов-ересиархов – все буквально кричало о том, что именно здесь, в Индии недорезанные донатисты** спрятали остатки еретической александрийской библиотеки.
**ДОНАТИСТЫ – христиане Сев. Африки, успешно оспаривавшие первенство у римской церкви. Истреблены с помощью армии
Работа по исправлению незаконной религиозной традиции предстояла долгая и кропотливая. Но англичане уже появились у берегов Гоа, угрожая перехватить инициативу, а потому Ватикан ждать не мог. Папа распорядился немедленно взять епископаты Индии в свои руки, принудительно ввести в них латинские обряды, а истребление еретических Писаний и ненужных летописей поручить Святой Инквизиции. И рай превратился в ад.

Исповедник четырех обетов поежился. Отпор последовал незамедлительно, и, Боже, как же их били! Его так не били с того самого дня, когда, совсем еще неопытным щенком, размазывая по лицу кровь и слезы, Томазо понял, что его таки приняли в Орден.

Толпа завернула за угол, и рев начал отдаляться. Однако спокойнее не стало. Из каждого дома, из каждой лавки, из каждой мастерской выбегали все новые и новые люди, и все они отправлялись вслед за разъяренной толпой басков – на центральную площадь.


  • Что произошло? – ухватил за шиворот чумазого мастерового Томазо.

  • Не знаю, ваша милость, - хлопнул глазами тот. – У нас такого отродясь не было.

Томазо отпустил ремесленника, прикрыл шпагу плащом и решил, что идти на площадь, невзирая на жару, придется.

***


Уже когда его повалили наземь и начали бить, Бруно с недоумением осознал, что жить ему от силы четверть часа. Баски не прощали обид, а уж за своих стояли стеной. Так что, когда полгода назад Бруно убил старшину баскских купцов Иньиго, он, как бы, сам подписал себе смертный приговор. И это было странно: Бруно совершенно точно знал, что у него иная судьба.

Поскольку баски кричали на своем, Бруно так и не понял, ни кто его выдал, ни что именно с ним собираются делать. А потом его привязали за ноги к ослице, к толпе начали присоединяться горожане, и до Бруно стало доходить, сколь трудно ему придется умирать.



  • Свинца ему в глотку залить! – орали вокруг. – Чтоб неповадно было!..

И задыхающийся от боли Бруно уже не успевал прикрываться от ударов.

  • Постойте! Это же Бруно! Подмастерье дяди Олафа!

Бруно с трудом приоткрыл залитые липкой кровью глаза. Но так и не понял, кто из горожан его опознал.

  • За что вы его?!

Баски разъяренно загомонили – на своем варварском языке.

  • За что тебя?..

Бруно сосредоточился. Это был непростой вопрос.

Собственно, все началось, когда старшина баскских купцов Иньиго решил, что пора поднимать цену сырого железа. Для Бруно и его приемного отца Олафа по прозвищу Гугенот это означало потерю всего ремесла: свои запасы железа они израсходовали на храмовые куранты. А по новым ценам пополнить запасы было уже невозможно, - даже если изрядно задержавший оплату курантов падре Ансельмо наконец-то отдаст долг.



  • Бруно! – прозвенело в мерцающей тьме. – Ты еще жив?! За что тебя?!

  • Я убил… - прохрипел подмастерье.

Его снова одолел приступ удушья, а потому голос вышел чужой, а слова – неразборчивыми. Он и сам бы не понял, что сказал, если бы эти слова – часовым боем – не звучали в его голове шесть месяцев подряд.

И все же, вовсе не подъем цен, сам по себе, стал причиной, по которой он устранил Иньиго. Старшина иноземных купцов посягнул на самое святое: филигранно выверенный ход лучших из лучших когда-либо виденных подмастерьем часов. А даже сам Бруно – лучший часовщик во всей Божьей вселенной, а, возможно, и Некто Больший, – использовал свои права на подобное вмешательство с огромной осторожностью.

***

Бессменный председатель городского суда Мади аль-Мехмед изучал показания Каталонского гвардейца, похитившего молодую рабыню сеньора Франсиско Сиснероса, когда прибежал его сын Амир, - приехавший на каникулы из Гранады студент медицинского факультета.



  • Отец! Отец! Там Бруно убивают! Нашего соседа!

  • Где? – не понял Мади.

  • На площади!

Судья тряхнул головой.

  • На центральной площади? Возле магистрата?

  • Да! – выпалил Амир. – Самосуд!

Судья яростно пыхнул в бороду и вскочил. Последний самосуд произошел в его городе сорок шесть лет назад, когда он был еще совсем юным альгуасилом. Мастера цеха часовщиков отрубили пальцы и выжгли глаза португальцу, вызнавшему секрет удивительной точности здешних курантов; они лгали не более чем на четверть часа в сутки.

Мади отнял пострадавшего, как раз перед тем, как тому предстояло усечение языка, начал дознание и тут же оказался в юридическом тупике.



  • Мы не преступили закона, - уперлись ремесленники. – Цех имеет право на месть.

И это было чистой правдой. Арагонские законы позволяли отомстить чужаку за нанесенный ущерб.

  • Но я же ничего не успел сделать! – задыхаясь от боли, рыдал изувеченный португалец. – Я только смотрел! Кому я причинил вред?!

И это тоже было правдой. Да, португалец определенно посягнул на интересы цеха, но нанес ли он вред? Ведь ни вывезти секрет, ни построить часы с его использованием он так и не успел.

  • Отец! Быстрее! – заторопил его Амир. – Убьют ведь!

Мади схватил шпагу, выскочил во двор здания суда и махнул рукой двум крепким альгуасилам.

  • За мной!

Все четверо выбежали на улицу, промчались два квартала и врезались в гудящую, словно пчелиный рой, толпу.

  • Прекратить самосуд!

  • Посторонись!

  • Дайте же дорогу!

Горожане, узнав судью, почтительно расступались, и только баски так и гомонили на своем варварском языке, а там, в самом центре площади уже вился дымок.

  • Свинца ему в глотку!

Альгуасилы утроили напор и, расчищая дорогу судье, обнажили шпаги и отбросили самых упрямых смутьянов прочь.

  • В сторону, дикари! Судья идет!

  • Это он?

Мади сделал последние два шага и присел. На булыжниках мостовой лежал именно Бруно, приемный сын и весьма толковый подмастерье его соседа-часовщика.

  • Что случилось, Бруно?

Парень приоткрыл один глаз, попытался что-то сказать, но лишь выпустил кровавый пузырь.

  • Говори же! – потряс его за плечо Мади.

  • Часы… - выдавил подмастерье. – Мои часы…

Ни на что большее сил у парнишки уже не было.

***


Поначалу Бруно хотел сказать об Иньиго, но в последний миг понял, что это было бы неправдой. Ибо все дело заключалось в часах – единственном, что у него было…

  • Мои часы…

Подмастерье и приемный сын часовщика, Бруно был бастардом, рожденным, судя по всему, в расположенном близ города женском монастыре. И об этом его позоре знал каждый.

Нет, на него не показывали пальцами, - сказывался авторитет приемного отца, лучшего, пожалуй, часовщика в городе. Но вот эту мгновенно образующуюся вокруг пустоту – в лавке, в церкви, на сходке цеха – Бруно ощущал столько, сколько себя помнил. Его не хлопали по плечу, не приглашали разбить руки спорящих, ему даже не смотрели в глаза.

Помог Олаф. Приехавший откуда-то с севера мастер был прозван Гугенотом за равнодушие к службам и священникам. Он понимал, что найденный им на детском кладбище монастыря бастард никогда не будет признан равным в среде хороших католиков, а потому сразу же подсунул ему лучшую игрушку и лучшего товарища в мире – часы.


  • У честного мастера и часы не врут, - часто и с удовольствием повторял он, - а кто знает ремесло, тот знает жизнь.

Олаф и приучил сына к ремеслу – почти с пеленок. Уже в три года Бруно целыми днями сидел рядом с приемным отцом в башне городских курантов, разглядывая, как массивные клепаные шестерни с явно слышимым хрустом двигают одна другую; ощущая, как содрогается перегруженная многопудовой конструкцией дубовая рама и с восторгом ожидая мгновения, когда окованный медью молот взведется до конца, сорвется со стопора и ударит по гулкому литому колоколу.

Вообще, в пределах мастерской Олафа мальчишке дозволялось все. Уже в пять лет отец разрешал ему кроить жесть, в семь – помогать в кузне, а в девять – копаться в чертежах, и даже его не всегда уместные советы Олаф принимал одобрительной улыбкой.



  • Кто знает ремесло, тот знает жизнь, - охотно повторял Бруно вслед за приемным отцом, и его жизнь была столь же прекрасной, сколь и его ремесло.

Он и не представлял, сколько жестокой истины сокрыто в этих словах.

***


Баски запинались через слово, и Мади нашел переводчика среди горожан, однако понять, почему Бруно говорил о часах, так и не сумел. Никакой связи ни с какими конкретно часами не проглядывалось.

  • Он пришел покупать железо, - переводил горожанин. – Отобрал самое лучшее, потребовал взвесить…

Мади слушал, поджав губы.

  • Затем они поспорили о точности весов, и баски уступили…

Судья ждал.

  • А потом Бруно расплатился и велел погрузить железо на подводу.

  • Полностью расплатился? – прищурился Мади.

Горожанин перевел вопрос баскам, и те, перебивая друг друга, опять загомонили.

  • Он дал двадцать мараведи, - пожал плечами переводчик, - столько, сколько запросили.

Судья удивился. Он все еще не видел, в чем провинился Бруно.

  • А потом?

  • А потом его – ни с того, ни с сего – начали бить, - развел руками переводчик. – Это я лично видел.

Мади нахмурился. Баски были в этом городе чужаками, и могли позволить себе самосуд лишь в одном случае, - если вина подмастерья совершенно очевидна.

  • Господин… - тронули его за плечо.

Судья повернулся. Перед ним стоял новый старшина баскских купцов – зрелый мужчина с короткой курчавой бородой, и в его руке был толстый кожаный кошель.

  • Господин… - повторил старшина, сунул кошель в руки судьи и что-то сказал на своем языке.

«Неужели хочет откупиться?»

  • Он говорит, что все до единой монеты фальшивые, - удивленно перевел горожанин. – Говорит, что ему их подмастерье дал…

  • Фальшивые? – обомлел судья и торопливо развязал кошель.

Новенькие, практически не знавшие человеческих рук мараведи полыхнули солнечным огнем. Мади осторожно достал одну и поднес к глазам. Лично он от настоящей такую монету не отличил бы.

  • Ты уверен? – взыскующе посмотрел он в глаза старшине.

Тот дождался перевода и кивнул.

  • Я много монет на своем веку повидал. Эти – подделка.

Мади сунул монету обратно в кошель и покосился на залитого кровью Бруно. Если все так, ему и его приемному отцу Олафу и впрямь придется испить жидкого свинца.

  • Приведите Олафа Гугенота, - повернулся он к вооруженным альгуасилам. – И еще… пригласите Исаака Ха-Кохена тоже. Скажите, Мади аль-Мехмед со всем уважением просит его провести экспертизу.

***

  • Приведите Олафа Гугенота, - услышал Бруно и встрепенулся, однако ни подняться, ни даже открыть глаз не сумел.

Олафу он был обязан всем. Именно Олаф, по звуку определявший характер неполадки в часах, расслышал на детском кладбище неподалеку от женского монастыря слабый хрип и вытащил кое-как забросанного землей ребенка. Именно Олаф нашел кормилицу и привел к страдающему приступами удушья младенцу лекаря-грека Феофила. И именно Олаф назвал приемыша нездешним именем – Бруно.

Это редкое для Арагона имя отбросило Бруно от сверстников еще дальше, и лишь услышанная на проповеди история рождения Иисуса помогла ему сохранить достоинство – пусть и на расстоянии от остальных. Как оказалось, мать Христа тоже была Божьей невестой, и, понятно, что дети презирали маленького Иисуса так же, как теперь – Бруно.

Подмастерье навсегда запомнил рассказ священника о том, как маленький Иисус запруживал ручей, а какой-то мальчик все сломал, и будущий Христос проклял его, так что мальчик высох, как дерево. Затем был другой мальчик, толкнувший Его в плечо, - Иисус проклял его, и тот умер.

Понятно, что родители погибших высказали Иосифу претензии и потребовали от него либо научить ребенка сдерживать язык, либо покинуть селение. И тогда Иисус проклял обвинителей, и те ослепли. Но лишь когда умер учитель школы, ударивший Иисуса по голове за строптивость, до селян дошло, с Кем они имеют дело*.


* речь идет о популярном в средневековой Европе, а позже запрещенном курией Евангелии апостола Фомы
Бруно так не умел, однако с той самой поры свято уверовал в свою избранность, поскольку его настоящим отцом мог быть только жених его матери, то есть, сам Господь.

Чтобы развеять это его заблуждение, понадобилось вмешательство Олафа – уже к девяти годам. Старый мастер просто взял сына за руку и отвел туда, где нашел. Хаотично разбросанных детских могил здесь было немыслимо много, и шли они от стен женского монастыря и до самого оврага!



  • Не суди их строго, - сказал задыхающемуся от волнения сыну Олаф. – Это все обычные деревенские женщины, и ни одна не думала, что отойдет за долги монастырю.

И Бруно смотрел на бугорки, под которыми спали вечным сном маленькие Иисусы и даже не знал, что лучше: лежать здесь, среди своих братьев по Отцу, или жить под вечным прицелом чужого враждебного мира.

А еще через год Олаф окончательно разрушил тот замкнутый, прекрасный, как часовое дело, и логичный, словно механика, мир, в котором Бруно упрямо пытался пребывать.



  • Пора тебе увидеть остальных, - сказал приемный отец.

Три дня, показывая и рассказывая о работе каждого часовщика, Олаф водил его по мастерским цеха, и Бруно смотрел во все глаза, - как оказалось, он еще не знал ни ремесла, ни жизни.

Часовщики держали мальчишек в подмастерьях чуть ли не до тридцати лет и жестоко пороли – даже взрослых мужчин – за малейшую провинность.



  • Но и подмастерья платят им той же монетой, - усмехнулся Олаф, - и стараются подсунуть свинью при каждом удобном случае.

Как результат, «сырые» шестерни «съедало» за год работы, деревянные рамы курантов требовали усиления медными пластинами уже через полгода, а перекаленные шкивы так и вовсе – лопались, когда им вздумается.

Почти то же самое происходило в мастерских и с людьми. Едва ли не каждый месяц кому-нибудь отрывало палец или выжигало глаз. Раз в год кого-нибудь забивали до смерти, а раз в три – какой-нибудь изувеченный подмастерье сам сводил счеты с жизнью.

Бруно был так потрясен уведенным, что на третий день, прямо в мастерских его снова поразил приступ удушья. Он еще помнил, как Олаф нес его домой на руках, как лекарь Феофил пускал ему кровь, а затем его протащило сквозь вибрирующую черную пустоту и Бруно увидел все, как есть.

Он снова видел мастерские цеха, мастеров и подмастерьев, но мастерские вдруг приобрели очертания обшитых кожухами часовых рам, а шестерни капали не маслом, а кровью. Бруно бросился убегать, но где бы он ни оказывался, вокруг были только шестерни, и в их наклепах Бруно каждый раз узнавал искаженные ковкой лица и части тел мастеров и подмастерьев.

Как оказалось, Бруно пробредил три дня, и очнулся он уже другим человеком.


  • Кто знает ремесло, тот знает жизнь, - все чаще и чаще повторял подмастерье вслед за приемным отцом.

Теперь он понимал, что подразумевал под этим Олаф. Ремесло действительно равнялось жизни. И как его с Олафом отлаженный быт напоминал негромкое тиканье превосходно отрегулированных курантов, так и жизнь цеха в целом была наполнена скрежетом плохо склепанных и отвратительно сопряженных шестерен.

Но видел все это он один – единственный выживший из всех захороненных на монастырском кладбище маленьких Иисусов…

***

Городской меняла Исаак Ха-Кохен был немолод уже когда с Доном Хуаном Хосе Австрийским воевал в Марокко. И, хотя на площадь его под руки привел его последыш – девятнадцатилетний Иосиф, ум у старика был ясным, а взгляд внимательным.



  • Что случилось, Мади? – надтреснутым голосом поинтересовался старец.

  • Похоже, Олаф и его подмастерье фальшивки пытались сбыть, - протянул ему кошель городской судья. – Проверишь?

Иосиф принял кошель, развязал кожаный шнурок, вытащил монету и с поклоном протянул отцу. Меняла поднес монету к пораженным катарактой глазам, прищурился и удивленно хмыкнул.

  • Дайте-ка мне пробирный камень…

Иосиф достал из перекинутой через плечо сумки и подал отцу плоский, похожий на точильный камень, и меняла аккуратно чиркнул ребром золотой монеты по краю камня и сравнил цвет полосы с эталоном.

Собравшиеся на площади горожане напряженно замерли.

Исаак печально вздохнул. Судьба фальшивомонетчиков была незавидной, а часового мастера Олафа Гугенота он искренне уважал.


  • Ну, что там, Исаак? – впился в него взглядом судья.

  • Не торопись, Мади, - покачал головой меняла, - я еще должен свериться с таблицами.

Старик и так уже видел, что золота в монетах не хватает, но посылать человека на смерть всегда было неприятно. Он кивнул сыну, и тот вытащил из сумки стопку вальвационных таблиц с точным указанием должного содержания золота для каждой монеты.

  • Держите, отец…

Меняла неторопливо просмотрел страницы, описывающие несколько типов арагонского мараведи, и так же неторопливо отдал таблицы сыну.

  • Ну, что там, Исаак?

Еврей поднял подслеповатые глаза на судью.

  • Содержание золота занижено, Мади. Я думаю, раза в полтора.

  • Значит, все-таки, фальшивые… - скрипнул зубами судья. Он тоже не любил назначать смертную казнь.

  • Не торопись, - покачал головой меняла и еще раз внимательно осмотрел монету.

Он мог бы поклясться, что монета отчеканена не без помощи королевских патриц. Нет, сама матрица с зеркальным отображением мараведи могла быть использована для штамповки монет, где и кем угодно, но вот патрица – точный образ монеты на каленой стали, который применялся только для тиснения зеркальных матриц, определенно была оригинальной, с королевского монетного двора.

Исаак отдал монету сыну и дождался, когда тот вернет кошель судье.



  • Откуда у них эти монеты, Мади?

  • Пока не знаю, - покачал головой судья и насторожился. – А в чем дело?

Меняла на мгновенье замешкался и сделал знак рукой, приглашая судью подойти ближе.

  • Похоже, что матрицы были сделаны с королевских оригиналов, - в четверть голоса, так, чтобы слышал только Мади, произнес он.

Судья оторопел.

  • Ты уверен?

  • Более чем…

Оба замерли, глядя друг другу в глаза. И тот, и другой превосходно осознавали, насколько опасной может стать такая утечка с королевского монетного двора – особенно теперь, когда возле престола неспокойно. А потом судья опомнился и распрямился.

  • Где этот чертов часовщик?!

  • Еще не привели, - виновато развел руками стоящий рядом с городским судьей альгуасил.

Судья яростно крякнул, наклонился, ухватил Бруно за окровавленный заскорузлый ворот рубахи и рывком подтянул к себе.

  • Откуда у твоего отца эти монеты?! Ну?! Говори!

Мальчишка пошевелил разбитыми губами, но вместо слов у него получалось только невнятное сипение.

***


Бруно уже не был здесь, и он снова видел Часы.

После первого озарения – там, в бреду, он стал видеть элементы часов повсюду, так словно горожане составляли собой огромные невидимые куранты. Как и в часах, рама общественного положения крепко удерживала каждую «шестерню» в ее «пазах» – священника в храме, перевозчика возле стойла, а ремесленника в мастерской.

Как и в часах, давление нужды заставляло горожан безостановочно двигаться и, стирая свои и чужие «зубья», принуждать к движению других. И, как и в часах, каждой шестерне приходил свой срок, - как старшине басков Иньиго или, как теперь могло бы показаться со стороны, – самому Бруно.

Вот только Бруно не был шестерней. Он был Часовщиком, – даже если кое-кто этого еще не понимал.

***

Когда Олафа наконец привели, судья уже изнемогал.



  • Ко мне его! – яростно приказал он альгуасилам, держащим арестованного часовщика с двух сторон, и прищурился. – Откуда у тебя эти монеты?!

Ремесленник растерянно хлопнул рыжими ресницами.

  • Заказчик расплатился.

  • Не ври, – подался вперед судья. – Ты сам говорил, что сеньор Франсиско заплатил за клепсидру только четыре мараведи, а здесь – двадцать! Откуда ты их взял?

  • Эти деньги не за клепсидру, - пояснил мастер, - этими деньгами падре Ансельмо долг за храмовые куранты вернул.

Судья оторопело приоткрыл рот, посмотрел на Исаака, а меняла изменился в лице и оперся на руку сына.

  • Священник?..

***

Исповедник четырех обетов слышал все. И как только старый еврей закачал головой и горестно зацокал языком, Томазо подался назад и растворился в толпе.




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница