Чешская идентичность: лингвокультурологический аспект (на материале немецкоязычного романа Л. Мониковой "Die Fassade"


Русские вкрапления и места культурной памяти в романе



страница3/6
Дата22.06.2019
Размер1.15 Mb.
ТипОсновная образовательная программа
1   2   3   4   5   6

2.3. Русские вкрапления и места культурной памяти в романе

Элементы русской культуры кажутся нам в романе особенно примечательными, так как именно они имеют наибольшее число вариантов оформления, что делает их особенно интересным предметом исследования.

По выбору языка обозначения элементы русской культуры в романе можно разделить на 4 типа:

1. Оформленные по правилам немецкого языка, уже вошедшие в язык и употребляемые с артиклем по правилам немецкой грамматики (напр., mit der Nagaika [Moníková 1987:74] (рус. «С нагайкой») или переведенные на немецкий язык (напр., «Die toten Seelen» [Moníková 1987:79] (рус. «Мёртвые души»));

2. Транскрибированные по правилам немецкого языка и взятые в кавычки (напр., строка из песни: «Schiroka strana moja rodnaja» [Moníková 1987:306]);

3. Транскрибированные по правилам чешского языка (или с частичным использованием правил чешского языка) и взятые в кавычки (напр., «dorožka» [Moníková 1987:89]);

4. Русские вкрапления – на русском языке с использованием кириллицы (напр., «Чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст» [Moníková 1987:74]).

Эти особенности, связанные с выбором языка вкраплений, можно расширить и другими, более формальными особенностями, такими как кавычки и курсив. Эти незначительные, казалось бы, элементы используются автором осторожно и продуманно, и потому нередко расширяют или искажают смысл слов, которые обрамляют.

Обилие способов оформления вкраплений в романе наталкивает на гипотезу о том, что способы оформления иноязычных вкраплений, реалий и цитат имеют не меньшее значение, чем сами вкрапления.

К первому типу, то есть к русским элементам культуры, названия которых вошли в немецкий язык и которые употребляются по правилам немецкой грамматики (то есть не являющиеся русскими вкраплениями), относятся многие упомянутые в романе произведения искусства русских авторов. Иногда эти произведения искусства лишь упоминаются героями романа, которые обнаруживают высокую образованность в сфере культуры не только своей родной страны, но и всего мира, иногда же становятся толчком для последующего обсуждения, выводящего на сложные философские вопросы.

Среди встречающихся русских произведений искусства можно назвать:


  • Повесть «Капитанская дочка» Die Hauptsmannstochter») А.С. Пушкина; [Moníková 1987:74];

  • роман «Бесы» Die Dämonen») Ф.М.Достоевского [Moníková 1987:69];

  • рассказ «Судьба человека» („Das Schicksal eines Menschen) М.А.Шолохова [Moníková 1987:263];

  • поэму «Мёртвые души» («Die toten Seelen») Н.В. Гоголя 79 [Moníková 1987:79] и др.

Названия этих произведений даны в принятом в Германии переводе и потому являются узнаваемыми и понятными для «основных» читателей немецкоязычного романа. Автор не стремится добиться ощущения отстранения, и потому восприятие таких элементов русской культуры у немецкоязычных читателей оказывается нейтральным. Также автор не использует для передачи названия этих произведений чешский алфавит или чешский перевод, что говорит о некоторой чуждости героев по отношению к этим произведениям, их они не воспринимают как относящиеся к своей культуре. Такое оформление произведений искусства указывает на важность в романе в первую очередь смысла этих произведений, т.е. важен сам факт их упоминания, а не их специфическая оформленность.

Несмотря на это, стоит вновь отметить, что оформление названий произведений искусства всё же играет свою роль в романе, однако, в первую очередь, в соотнесении с названиями чешских произведений, так как они единственные даны автором на языке оригинала - чешском (напр., die Babi



kavon B. Němcová [Moníková 1987:132]).

К этому же типу мы отнесем имена знаменитых русских личностей, которые даны на немецком языке, т.е. с помощью латиницы: Pugatschow [Moníková 1987:74], „Batko“ Machno [Moníková 1987:76], Dostojewski [Moníková 1987:69] и др. Автор, используя привычное немецкое написание русских имен, не стремится каким-то образом особо указать на их принадлежность к русской культуре. Кроме того, большинство используемых Либуше Мониковой имен так или иначе знакомы немецкому образованному читателю, и потому их употребление в тексте также достаточно нейтрально.

Также к этому типу относятся упоминания героев русских сказок, русского фольклора, которые, судя по всему, прочно вошли в кругозор немецкого читателя, так как многие из них полностью освоены немецким языком:


  • Schöne Wassilissa;

  • Baba Jaga;

  • Bogatyrs;

  • Kostej der Unsterbliche [Moníková 1987:265].

Судя по всему, этих фольклорных героев персонажи романа также не воспринимают как «родных», несмотря на то, что многие фольклорные герои совпадают в восточнославянских и западнославянских сказках, как например, упомянутая в списке Баба Яга: «русской Бабе-Яге соответствуют польская “Babojędza” (Jędza), украинская Баба-Язя (Язя, Язі-баба), словенская Jaga baba (Ježi baba)» [Сидорова 2015] и др. В чешском написании её имя будет звучать как Ježibaba.

Однако некоторые герои, имея похожие названия, различаются по сути: «Если в русской мифологии Кощей Бессмертный — это злой чародей, чаще всего являющийся похитителем невесты главного персонажа, то у чехов он является владыкой подземного царства, появляется из воды, а также имеет медную бороду (сказка «Меднобородый»)» [Сидорова 2015]. Похожая ситуация и с Василисой, и с богатырями: в чешском фольклоре эти персонажи если и встречаются, то играют там куда меньшую роль.

Таким образом, если во втором случае выбор немецкого языка понятен: Либуше Моникова не считает русского Кощея Бессмертного таким же, каким он предстает в чешском фольклоре, что логично и подтверждается фактами чешского фольклора, не воспринимает Василису и богатырей относящимися к чешской культуре, и потому использует нейтральное «немецкое» написание, то в первом случае, используя при упоминании Бабы Яги «нейтральный» немецкий язык, писательница заставляет нас задуматься.

Пытается ли Либуше Моникова, отказываясь от чешского написания известных в Чехии фольклорных героев, искусственно отделиться от русской культуры, а точнее от славянской, то есть общей для Чехии и России? Возможно, учитывая, что такая представительница фольклора, как княгиня Либуше, упомянута в романе с использованием чешского языка – но она является достоянием одной лишь чешской культуры. Вполне вероятно, что Либуше Моникова, стремясь выделить чешскую культуру среди мировой, указать на её самобытность, пытается сделать это и с фольклором – выделить его из разряда общего, славянского. Однако возможно и то, что просто приведенные в романе фольклорные персонажи не столь знакомы чешскому читателю, не столь близки ему, как русскому, или же Либуше Моникова считает образ Бабы Яги в русском фольклоре сильно отличающимся от её образа в чешском.

Итак, к первому типу использования в тексте русских элементов мы отнесем русские произведения искусства, имена русских культурных и политических деятелей, а также имена героев фольклора.

Ко второму типу, то есть к элементам русской культуры, транскрибированным по-немецки, относится наибольшее количество упомянутых в романе культурных реалий и иноязычных вкраплений, при этом большая их часть так или иначе связана с историческими событиями того времени. Так, к этому типу мы отнесем военные газеты, песни и др.

Названия русских газет, представленные в романе, чаще всего сначала даны по-русски, но транскрибированы по-немецки, затем же даётся их немецкий перевод:


  • Krassnaja EvropaRotes Evropa [Moníková 1987:72],

  • Nasch Putj – Unser Weg [Moníková 1987:72].

Таким приемом автор достигает двух целей: усилить атмосферу и колорит описываемого времени, позволить немецкоязычному читателю услышать звуковую оболочку слова и в то же время с помощью перевода дать понимание происходящего немецкоязычным читателям. Интересно, что Либуше Моникова не дает перевод названий чешских газет в тексте, что логично: главные герои романа, чехи, не нуждаются в нём. Поэтому в данном случае тот факт, что автор добавляет после русского вкрапления перевод, усиливает чувство чуждости героев по отношению к этим названиям.

Цитаты из военных и советских песен в романе часто также служат для поддержания определенной атмосферы, но также нередко нужны для раскрытия персонажей, их культурного фона. Ярким примером в данном случае будет цитата из военной песни: «Путь-дорожка, фронтовая».

Эта цитата встречается в романе несколько раз в следующих видах: Putj dorožka, frontovaja [Moníková 1987:89] и Putj doroschka, frontovaja [Moníková 1987:307] , и это, пожалуй, главное доказательство того, что выбор автором того или иного оформления является неслучайным и имеет немалое значение для понимания романа.

В первом случае, т.е. с использованием элементов чешской транслитерации цитаты, автор раскрывает характер одной чешки (и в этом случае это иноязычное вкрапление мы отнесем к третьему типу), во втором случае (немецкая транслитерация) упоминание песни является лишь поводом для продолжения диалога. Кроме того, по выбору способа транслитерации читатель понимает степень близости этой песни для разных героев: выбор чешской транслитерации говорит о более тесной связи данной песни с культурой Чехии в сознании героя, выбор немецкой транслитерации (нейтральной) указывает на отдаленность произведения от чешской культуры.

Таким образом, в зависимости от выбора языка транслитерации, одна и та же цитата может вбирать в себя разные смыслы и иметь совершенно разное значение для героя.

Среди вкраплений такого рода, связанных с песнями, мы также назовем: «Katjuscha» [Moníková 1987:306] , «Kalinka»[Moníková 1987:306], «Schiroka strana moja rodnaja» [Moníková 1987:306] , «Otschi tschornyje» [Moníková 1987:307] и «My jedim, jedim, jedim, v daljokie kraja» [Moníková 1987:370] .

Еще одним ярким примером русской исторической реалии в тексте романа является слово «каторга» (die Katorga):

«Stalin war aus der zaristischen „Katorga“ jedesmal geflohen…“ («Сталин каждый раз сбегал с царской каторги») [Moníková 1987:392].

Автор устремляет внимание читателя к слову «каторга» двумя способами: во-первых, Либуше Моникова даёт его по-русски, хотя в немецком языке существует аналог этого понятия, и во-вторых, она заключает его в кавычки, что делает из обычного слова «каторга» термин, присущий лишь русской культуре. Заключение в кавычки слов, не предназначенных для этого в повседневной речи, - нередкий прием в романе „Die Fassade“. С помощью него автор достигает большего отстранения, выделяет данный элемент культуры из ряда общемировых и делает из него реалию определенной культуры. И автор достигает своей цели: внимательный читатель при чтении остановится, «споткнётся» на этом слове и обязательно задумается о смысле, который вкладывала в него Либуше Моникова. Так, например, она поступает и со словом «былины»:

«…die Russen sprechen alle, als wären sie den «Byliny» entsprungen» [Moníková 1987:338]. («Все русские разговаривают так, будто они выскочили из былин».)

Но, как говорилось выше, подобные дополнительные средства для усиления отстранения Либуше Моникова использует нечасто.

Однако, даже если слово «каторга», возможно, будет известно немецкому образованному читателю (его очень редко всё же используют в исторических работах), то пример ниже представляет собой другой случай:

«Auf den kleinen Stationen… stehen vermummte Babuschki mit heißen Getränken, Klobasen…» (рус. «На небольших остановках… стоят укутанные бабушки с горячими напитками, колбасой…») [Moníková 1987:413]. В этом случае писательница на мгновение становится на точку зрения русского жителя, который, в отличие от представителей других народов, часто называет лиц пожилого возраста (или даже просто других людей) наименованиями родства («бабушка» вместо «старушка», «дядя» вместо «мужчина»). Однако, к сожалению, немецкоязычному читателю, который может воспроизвести звучание слова, не удастся, если тот не знает русского языка, понять, кем же являются эти самые Babuschki.

Похожий пример мы встречаем в романе во время хоккейного матча, когда Либуше Моникова дает читателю возможность услышать, что кричат на трибунах болельщики:

- Scheibu! Scheibu! [Moníková 1987:325]

Автор не дает перевода на немецкий, таким образом, значение данных слов останется для немецкого читателя, скорее всего, непонятным. Однако у него есть возможность «услышать» русскую речь и как бы поприсутствовать на матче.

Другой пример:

«Die Muschiki haben die Eisenahnstrecke beendet...» [Moníková 1987:414] (рус. «Мужики закончили строительство железной дороги»). В данном случае Либуше Моникова передает не просто колорит современной жизни в СССР, но отсылает читателя к царскому времени. Слово «мужик» существует в немецком языке как реалия русской культуры, однако оно малоупотребительно и будет понятно, скорее всего, лишь знатоку русской истории.

Если продолжать рассмотрение вкраплений, раскрывающих русский колорит, то еще одно слово-вкрапление, на которое Либуше Моникова обращает внимание читателя – слово «Tschastuschka» [Moníková 1987:351], которое она берет в кавычки. Здесь стоит отметить, что в немецком языке слово Tschastuschka существует в таком написании, но относится, в первую очередь, к славянской культуре. Для определения несколько похожего жанра в Германии используют слово «Scherzlied». Интересно то, что Либуше Моникова берет представленное слово в кавычки, несмотря на наличие этого слова (пусть и не столь употребительного) в немецком языке (как это произошло и со словом «каторга»). То есть в данном случае мы снова имеем намеренное усиление внимания читателя, Либуше Моникова создает из слова «частушка» некую очень экзотическую реалию, выставляя слово «частушка» как некий термин.

Либуше Моникова передает колорит не только собственно русской жизни, но и жизни советской. Так, автор, например, вставляет в текст романа элементы слоганов советских плакатов (Njeruschimaja druschbа - [Moníková 1987:312]), при этом помогая немецкоязычному читателю собственным переводом (unverbrüchliche Freundschaft), представляет читателю надпись на товаре, сделанном в СССР Pioner. Sdelano v SSSR» - [Moníková 1987:366]), при этом перевод на немецкий в данном случае отсутствует.

Вкрапления такого типа нередко встречаются в романе при передаче прямой речи или внутреннего монолога героев. При этом Либуше Моникова нередко использует такой прием в романе: вкрапления русского языка остаются без всякого пояснения и перевода. Однако не всегда денотат настолько скрыт от читателя; часто он может догадаться о значении (или хотя бы о коннотациях, присутствующих в данной языковой единице) по определенным формальным признакам или ближнему контексту.

Например, в речи одного из советских граждан, проскальзывает слово «голубчик» („golubtschik[Moníková 1987:]). Транслитерация дана по-немецки, однако автор не указывает перевода, и ближний контекст не способен помочь в понимании значения данного слова. Единственное, что может сразу понять немецкоязычный читатель по синтаксису – что данная языковая единица – обращение. Но автор не просто вставляет русское слово в немецкую речь, Либуше Моникова усиливает привлечение внимания читателя к нему посредством курсива. И это формальное средство увеличивает отстранение языковой единицы, наделяя в данном случае обращение новыми коннотациями, которые становятся понятны из предшествующего общения с советским гражданином и сюжетных перипетий. Слово «голубчик» несёт в себе особый эмоциональный заряд, в котором и поддельная любезность, и неприятная таинственность, и раздражение, и отчаяние.

В случаях, когда привлечение внимания не требуется и русское вкрапление в речи используется лишь для создания местного и исторического колорита, автор не использует ни курсив, ни кавычки, и оформляет русское слово по правилам немецкого языка, как, например, в речи другого советского гражданина:

- …Bist Wegbereiter, Molodez! [Moníková 1987:333] (рус. «Будешь первопроходцем, молодец!»)

Или в речи другой русской женщины:

- Batjuschka Komissar, dann erschieß uns bitte gleich. [Moníková 1987:72] (рус. «Батюшка комиссар, тогда расстреляй нас, пожалуйста, сразу»).

Итак, ко второму типу русских вкраплений в романе мы отнесем русские печатные издания, цитаты из песен, а также некоторые особенности быта, истории, культуры, которые служат для поддержания автором определенной атмосферы, для усиления культурного колорита, и также чувства читательской вовлеченности в описываемые события.

К третьему типу относятся русские вкрапления, транскрибированные по-чешски, и потому наиболее часто служащие для раскрытия языковой личности персонажей.

Разумеется, вкрапления русской речи в романе встречаются особенно часто во второй части произведения, в которой главные герои оказываются в СССР и вынуждены общаться по-русски. Иногда автор вводит в речь героев целые предложения на русском, иногда это единичные вкрапления в реплике или монологе.

Одним из ярких примеров такого единичного вкрапления является слово «сейчас» Sěj

as» - [Moníková 1987:237]) во внутреннем монологе одного из главных героев. Прибыв в СССР, он недоволен постоянным повтором этого слова в ответ на разнообразные вопросы и просьбы. Автор сразу же вслед за вводом данной языковой единицы даёт её перевод на немецкий язык (hat Zeit). В данном случае этот перевод важен, так как слово «сейчас» в монологе героя приобретает всё новые смыслы и коннотации, приближается по своей полноте к концепту времени в русской культуре. Герой романа выражает свою позицию не столько к слову, которое так раздражает, сколько к устоявшейся модели поведения людей в чуждой ему стране.

Кроме того, здесь важным является и тот факт, что транслитерация русской языковой единицы дана на чешском языке: это в который раз подчеркивает для читателя чешскую идентичность героя.

Такой прием встречается в романе не один раз. Этот же герой, говоря по-русски, часто транскрибирует речь по-чешски. Например, его диалог со стюардессой выглядит следующим образом (с некоторыми опущениями):

- Na progulku?



- Njet, kak dolgo jiščo? [Moníková 1987:238]

Автор не даёт перевода реплик, но и не превращает диалог в нечитаемую для многих немецкоговорящих читателей русскую речь с использованием кириллицы. Для немецкоязычного читателя даже по ближнему контексту нет возможности понять, о чем говорят персонажи, однако есть возможность воспроизвести звуковую форму диалога; денотат стёрт, но это позволяет выдвинуть на первый план остальные составляющие высказывания, что, видимо, и было основной задачей Либуше Мониковой. Следовательно, автор преследует в данном случае две цели: погрузить читателя в атмосферу советской жизни и вновь подчеркнуть особенности языковой личности одного из главных героев.

Помимо уже названных элементов культуры, в тексте романа встречаются также реалии из быта русской жизни, названия русской еды и напитков, географические наименования, природные явления на территории СССР и другие. Однако такие включения столь немногочисленны (и часто единичны), что создавать под каждый тип реалии отдельную группу не имеет смысла. Кроме того, данные реалии по своей функции повторяют вышеперечисленные или схожи с ними.

Так, например, название аэропорта «Šeremetjevo» [Moníková 1987:237], включенное во внутренний монолог одного из персонажей, раскрывает с помощью чешской транскрипции его национальную принадлежность. А часто используемое во второй части романа слово «закуска» (Sakuska - [Moníková 1987:312]), взятое к тому же в кавычки, служит для создания русского колорита, указывает на важность этого явления в русской культуре.

Интересен еще один случай такого рода вкраплений в тексте: слово čaj в словосочетании «mit Kwass, Čaj und Salzgurken» [Moníková 1987:409] (рус. «С квасом, чаем и солеными огурцами»). Интересно здесь то, что «čaj» можно определить не только как чешскую транслитерацию русского слова, но и как чешское вкрапление. Мы склонны считать, что это, скорее, чешская транслитерация, так как данное словосочетание встречается во второй части романа, во время пребывания героев в России. Вся еда, которая описывается в этом отрывке, относится к русской культуре, однако сочетание приведенных выше трех слов кажется нам очень занимательным. Первое слово «квас» - русская реалия, закрепившаяся в немецком языке как отдельная лексема (пусть и не очень употребительная), «чай» - транслитерированное слово, не являющееся реалией, и словосочетание «соленые огурцы» - полностью переведенное на немецкий язык. Возникает закономерный вопрос, почему же только одно слово между двумя другими дано через чешскую транслитерацию? Возможно, дело в том, что только этот предмет чех не воспринимает как чуждый, даже экзотический, в отличие от двух других. В данном случае через чешскую транслитерацию может проявляться близость данного элемента быта русской культуры – чешской.

Итак, третий тип русских вкраплений характерен тем, что подобного рода вставные элементы, скорее всего, связаны с языковой личностью героя-чеха или близки чешской культуре. К таким элементам мы отнесем различные русские предметы быта, культуры, которые, однако, даны через призму иного языкового восприятия.

К четвертому типу, то есть к собственно русским вкраплениям на русском языке, относится небольшое число вкраплений, которые также встречаются только во второй части романа.

К этой группе мы отнесем цитаты из русских произведений («Капитанская дочка» А.С. Пушкина, «Железная дорога» Н.А.  Некрасова, «Тарас Бульба» Н.В. Гоголя), встречающиеся в романе и написанные по-русски:



  1. «Чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст» [Moníková 1987:74].

  2. «Быстро лечу я по рельсам чугунным, Думаю думу свою» [Moníková 1987:414]

  3. «Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!» [Moníková 1987:76]

  4. «Сибирь, я не боюсь тебя, ты тоже русская земля!» [Moníková 1987:243]

Во всех случаях автор сначала вводит русский текст, и лишь затем его перевод на немецкий язык. Такой порядок уверяет нас в том, что единственной целью русского вкрапления было передать русский колорит и, возможно, чуждость культуры и языка воспринимающим, так как немецкоязычный читатель не сможет понять смысла написанного без перевода.

В таких случаях Либуше Моникова не использует курсив или кавычки, однако это и не требуется: высокая дистанцированность написанного и без этого достигается самим языком написания.

Итак, автору требовалось подчеркнуть национальность говорящего и чуждость звучания для слушающих. Интересно сознавать, что немецкоязычный читатель, не знающий русского языка, воспримет такого рода иноязычные вкрапления как набор символов. Сила отстранения для читателя в таком случае будет чрезвычайно высока.

Однако, как видим, примеры такого рода в романе весьма немногочисленны (в противном случае, читатель, скорее всего, утомился бы или заскучал), и этот факт добавляет чувство отстранения при использовании данного приема.

Итак, к четвертому типу русских вкраплений относятся цитаты из русских произведений и одна реплика героя. Вкрапления такого рода характерны наибольшей силой отстранения.

Подводя небольшой итог по теме русских вкраплений, отметим, что элементы русской культуры в романе встречаются едва ли не чаще, чем чешские. Конечно, это обусловлено самим сюжетом романа и пребыванием персонажей на территории СССР, но в то же время столь подробная картины русской жизни в романе играет роль четко прописанной «другой» стороны, с которой сравнивается чешская самобытность. Это не удивительно: во-первых, на контрастном фоне намного ярче вырисовываются отличные от него черты, а во-вторых, обилие деталей русской жизни ярко показывает, сколько различий, по мнению автора, существует в этих двух славянских культурах. То есть, на наш взгляд, русские вкрапления служат созданию в романе «другого», «чужого» мира, и мы отметим, что эта тенденция представлять русскую культуру в свете «чужого», как отмечается в современных социолингвистических исследованиях, продолжается до сих пор [Форет].



Каталог: bitstream -> 11701
11701 -> Проблемы перевода пользовательских соглашений
11701 -> Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций
11701 -> Притулюк Юлия Леонидовна Туризм в Абхазии: основные аспекты и перспективы развития Выпускная квалификационная работа бакалавра
11701 -> Оценка выводов компьютерной экспертизы и их использование в доказательстве мошенничества
11701 -> Костная пластика на нижней челюсти с использованием малоберцовой кости и гребня подвздошной кости
11701 -> Выбор вида и способа анестезии на детском стоматологическом приеме


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница