Iii. 1921-1924 Теократическая монархия и революция в Монголии



Скачать 376.87 Kb.
страница2/3
Дата28.04.2018
Размер376.87 Kb.
1   2   3

В 1921-1924 в Монголии работал уполномоченный КИМа А.Г. Старков. Между тем, Коминтерн не имел подобного постоянного представителя вплоть до 1924 года! Примечательно также, что первый съезд Союза Молодёжи проходил в 1922, а первый съезд Народной Партии фактически в 192340! За «успехами» Союза стояли и более серьёзные планы Коминтерна, который в этот период вёл двойную игру на монгольской арене – с одной стороны, поддерживая и направляя МНП, с другой, готовя ей замену – СРМ. Союз Молодёжи ориентировался на захват власти и «превращение» в правительственную партию. Возможность преобразований всех сторон внутренней жизни патриархальной и отсталой Монголии коминтерновцы ставили в зависимость от успеха Союза Молодёжи. Средств на этот эксперимент было потрачено немало. Впоследствии коминтерновцы признали, что, не зная Монголии, с самого начала неправильно поставили вопрос о «воспитании СРМ в духе борьбы с НРП», захвате власти и «всяких левых лозунгов, вроде европеизации той же культуры…»41

Политическая конфронтация РСМ и МНП в 1921–1924 отображает социальные противоречия этого периода. Монгольская политическая элита была разделена на два лагеря: жадных до власти ультралевых экстремистов, (РСМ и часть МНП), и «националистов-прогрессистов», стремящихся к независимости Монголии (часть МНП и правительства). Первые были за переход к республиканской форме правления, вторые – за сохранение монархического строя. Представитель КИМа Старков, будучи сам революционером с «юношеским пылом», образно охарактеризовал РСМ как «партию кочевников», а МНП как «партию оседлых и дворянских сословий»42. Конечно, этим популяризаторским противопоставлением Старков пытался добавить дров в огонь политических распрей монгольской верхушки, однако, позволим себе ниже некоторые рассуждения на сей счёт. «Кочевничество» в этом контексте следует понимать аллегорически, как особый социальный тип, для которого характерна мобильность, отход от традиций, энтузиазм, восприимчивость к новым веяниям времени, желание активно участвовать в политической жизни и добиваться власти, преодолевая все существующие социальные и нравственные барьеры. Такое «кочевничество» обычно носит возрастной характер и свойственно людям с подростковым менталитетом. А какой был возрастной состав членов Союза? (да и МНП)? Среди них сложно было найти кого-нибудь старше тридцати. Работники Коминтерна и КИМа в 20-ых годах в Монголии «делали серьёзную ставку на молодых, смелых, решительных и энергичных», их же они и «вытаскивали, учили выпрямляться и приспосабливаться»43.

Вообще, социально-политический сценарий захвата власти в центре активными молодыми людьми при общей пассивности основной массы населения, в особенности на периферии, и дальнейшего осуществления передачи власти и передела собственности полулегальным путём, - слишком часто и регулярно повторяется в истории некоторых государств и народов. Более того, как считают некоторые исследователи, в отдельных странах этот «случайный» сюжет эволюционировал до уровня системы. К таким странам порой относят и Россию. Некоторые сторонники этой точки зрения отмечают, что Россия в свою очередь позаимствовала эту социально-политическую модель у кочевников Центральной Азии, т. е. политические и культурные традиции России имеют корни в монгольских степях в не меньшей степени, чем в Византии. Преемственность политических традиций Золотой Орды в Московской Руси отмечало не мало историков44, некоторые из которых пошли ещё дальше и предположили, что «деспотизм Советского государства в ХХ веке является в значительной степени логической кульминацией одного из его наиболее важных корней, деспотизма Монгольской империи, который в XIII веке был установлен на русской почве…»45 Эти предположения, возможно, наконец, дадут ответ на вопрос: почему исповедуемый большевиками принцип передела власти-собственности средствами широкомасштабного террора столь благополучно прижился на монгольской почве. Не потому ли, что Советская Россия «вернула» Монголии «саму себя» – тот принцип политической жизни и существования социума («интеграции большого количества населения, рассеянного по огромным степям, в единый военно-политический механизм» при сильной власти)46, который на время был «отнят» у монголов маньчжурами. Конечно, подобное историческое сравнение остаётся не более чем неразработанной гипотезой, и в рамках данной работы мы не ставим задачу её развить, оставляя эту тему для будущего исследования. Тем не менее, мы уверены, что понимание особенностей интеграции кочевого общества может пролить свет на природу МНП и РСМ.

Природа же ГВО не замедлила проявиться. 29 июля 1922 Народное правительство «для всеобщего сведения» опубликовало «Обращение по поводу распространения слухов», в котором припугнуло «князей, лам, чиновников – всех» «законами и средствами», способными образумить «легкомысленных и несознательных», тех, кто «станет поперёк дороги…»47 30 августа 1922 по делу, сфабрикованному ГВО, расстреляли 15 человек. Эта первая политическая репрессия новой власти была направлена против первого премьер-министра этой власти (революция пожирает своих героев) Д. Бодо. Вместе с ним за дело революции сложили свои головы и другие «борцы» – Д. Чагдоржав, У. Дэндэв, Да лама Пунцагдорж… Здесь и в дальнейшем мы не будем углубляться в описание всех перипетий внутрипартийной борьбы, тем более что политический аспект темы подробно освещён в работах С.К. Рощина и Д. Дашпурэва48. Отметим другое. Документально известно, что главным «застрельщиком» кампании против Бодо был С. Данзан. Почему эти два лидера партии не могли смириться с разницей во взглядах друг друга, подобно кукушатам пытаясь выбросить соперника из гнезда? Первый трагический жребий судьбы выпал Бодо, но вскоре придёт очередь и Данзана, а потом этот сценарий ликвидации бывших товарищей будет неоднократно повторяться. Напоминает ли это внутрипартийную борьбу в Советском Союзе? А может быть старые страницы истории: месть Чингисхана своим обидчикам, его расправы с могущественными соперниками или бывшими закадычными друзьями49? Вероятно, многим покажется не совсем корректным такой исторический параллелизм. Но столь ли корректна точка зрения о том, что СССР привнёс весь ужас коммунистических репрессий в монгольскую историю ХХ века? На наш взгляд, принцип уничтожения всех противников (и союзников) на пути к власти был заложен в саму структуру кочевого общества50, а политика Советского Союза и Коминтерна только возбудила дремавшие силы в монгольской степи…

Зато советские и коминтерновские работники учили монгол новым современным методам государственной идеологической пропаганды. Осенью 1920 вышел первый выпуск «Монгольской Правды», а летом 1921 начинает печататься еженедельная газета ЦК МНП на монгольском языке51.

Русские революционеры поощряли своих младших монгольских братьев митинговать и праздновать: 8 сентября 1921 в Урге состоялся большой митинг, на котором Данзан «разоблачил деятельность Унгерна и призвал монгол учиться», а 7 ноября столица праздновала четвёртую годовщину Великой Октябрьской Ссоциалистической Революции, и на главной площади собралось 6 тысяч человек52.

Собрать кочевников на праздник не так уж трудно. Гораздо сложнее отучить их собираться, - именно это пытались сделать члены СРМ в отношении посещения буддийских храмов, выполнения обрядов, соблюдения ритуалов и т.д. Ещё более устойчивыми были традиционные социально-экономические отношения, араты продолжали исполнять повинности и платить налоги князьям и монастырям. Судопроизводство осуществлялось по старым законам, с применением пыток и телесных наказаний. (Поэтому большевики и хотели извлечь пункт об общей подсудности (и общих налогах) из монгольского проекта по экстерриториальности русских.)53

В первые годы революции коминтерновские работники в поисках широкой платформы для своего молодого «детища» - МНП не имели иного выхода, как сохранять титулы князей и высших лам, прибегать к их административному опыту и услугам, участвовать в их междоусобной борьбе, используя её для укрепления своих позиций и авторитета МНП. Монгольские духовные иерархи и крупные влиятельные князья в свою очередь считали, что прибегли к поддержке России в борьбе против Китая за свои национальные интересы.

Об общественной жизни в России и революции 1917 превалирующее большинство князей и лам (за исключением некоторых членов МНП и правительства) если и знали что-то, то это были разрозненные сведения, почерпнутые из бесед с путешественниками, торговцами, бурятскими буддистами, а также из редких книг и газет, издававшихся на монгольском языке. В глазах населения дружба с Советским Союзом была традиционным обращением Внешней Монголии к старшему соседу в сложный период (хотя многих монгол смущало убийство царя), а МНП была новой политической группировкой, хотя и несколько непонятной. Дезинтеграция страны и сильное корпоративное управление монастырей на местах зажигало «зелёный свет» деятельности революционеров в центре. Удержание власти Народным правительством в Урге и стало возможным благодаря «лояльному», в целом, отношению князей и высших лам четырёх аймаков. Занятые, в первую очередь, своими «домашними» делами, привыкшие к тому, что проблемы центра их не касаются, они в начале 20-ых так и не поняли, что произошло, какие перемены грядут в их жизни.

Характерно, что саботаж отдельных князей носил пассивный характер (князь Тушету-ханского аймака Дархан-цинь-ван). Некоторые князья спокойно и безразлично восприняли новое правительство (Ширнин-Дамдин, Намсрай). Многие, вдохновлённые изгнанием китайцев со своей земли (как владетельный князь Цэцэн-хан), выражали желание помогать и содействовать мероприятиям Народного правительства, которое порой вызывало в Ургу отдельных хутухт и князей (Бату-Сури-Хубилгана). Ургинским властям с некоторыми удавалось договориться, кого-то купить, от кого-то, наоборот, получить деньги... Члены правительства состояли в личных и деловых (финансовых) отношениях с отдельными князьями и хутухтами, и в таких случаях последние назначались на новые административные должности. Так, Дугар-бэйсе из Цэцэн-ханского аймака благодаря протежированию со стороны Бодо и Чойбалсана в 1922 получил должность командира и сановника пограничного охранного отряда в Дариганге54. Чойбалсан стремился проводить в аймачную администрацию «своих» кандидатов из Союза Молодёжи (военный губернатор Цэцэн-ханского аймака сын Хатан-батора-вана был его протеже).

Некоторые владетельные князья и высшие духовные иерархи становились членами партии, при этом оставаясь её явными и прямыми (скрытыми и косвенными были практически все) идеологическим противником (Ламжаб-гун, назначенный сановником Улясутайского округа).

Были и другие князья, хутухты и командиры, инстинктивно правильно почувствовавшие направление ветра перемен и поспешившие примкнуть к партии и новому правительству, стать проводниками их политики на местах. Например, бывший командир Юго-западного охранного отряда Дамдин был назначен в 1922 военным губернатором Тушэту-ханского аймака и стал одним из основоположников первой парт ячейки в районе Эрдэнэ-Дзу. По замечанию Э. Ринчино, эта ячейка отличалась особой активностью и «состояла из бедняков и середняков»55. Насаждением парт ячеек промышляли и ламы (Цоржи-лама-Санджап-Джансан), причём, в таких случаях революционная пропаганда имела особый успех, так как аратам её несли их учителя, наставники и врачи - ламы.

Отдельные сообразительные карьеристы среди ноёнов и хутухт пытались прорваться в высшие эшелоны новой власти, записываясь в её прислужники. Так, невладетельный князь Дугар-бэйсе, состоявший при старом правительстве пограничным сановником в Кяхте, превратился в ревностного сторонника революции в Монголии, публично выступал с речами, резкой критикой и обвинениями в адрес теократов, работал следователем ГВО. Он был и Управделами ЦК партии, и заседал в министерствах, а в 1922 его назначили председателем сейма Сайн-нойон-ханского аймака. Как и многие другие «агенты» новой власти Дугар-бэйсе имел репутацию человека нечистого на руку, что не смущало партийных идеологов в те времена. Взаимовыгодное «сотрудничество» Дугар-бэйсе с партией, на наш взгляд, довольно метко охарактеризовал Ринчино: «Партия в своих верхах портит его постольку, поскольку он ей служит»56. О восприятии монгольскими князьями и религиозными иерархами революционного правительства и МНП как временных союзников в достижении своих частных целей можно судить и по деятельности Дугар-бэйсе на новых административных должностях: он продолжал вести старую тяжбу с одним хошунным князем. Противники Дугар-бэйсе утверждали, что «желание получать княжество является единственным мотивом революционности»57 Дугар-бэйсе.

Были и князья, демонстрировавшие страх перед новыми порядками, боявшиеся политической и военной расправы (в особенности после случая с Бодо). Например, князь Сайн-нойон-ханского аймака Далай-чойн-хор, будучи непопулярен среди населения из-за своих китаефильских взглядов, стал ещё менее популярен, совершив ряд «чудаковатых» поступков: распустил своих батраков и домашних слуг, начал вести себя как простолюдин – ходить в старых рванных шубах, сам собирать аргал для топлива58. Этими поступками Далай-чойн-хор пытался продемонстрировать своё согласие с революционным правительством и его идеями социального равенства. Однако это равенство никак не соответствовало традициям монгольского общества, социально-возрастной иерархией, правилам поведения, которые князю подобало соблюдать должным образом. Вместе с тем, цель странного князя была достигнута, он оказался на специальном учёте в Народном правительстве и ГВО…

Некоторые представители духовенства признавали платформу Народной Партии назло своим коллегам-конкурентам (в Шабинском ведомстве было много интриг, религиозных разногласий и личных распрей). Дараб-Нбандид-Гэгэн из Сайн-нойн-ханского аймака даже сочинил брошюру под названием «О светлой правде демократии», в которой очернил Богдо-Гэгэна, изобразив его как «сильного мира сего», приносящего страдания бедному народу59. Презрение, которое испытывали отдельные буддийские иерархи к Богдо-Гэгэну, ведшему далеко неблагочестивый и святой образ жизни, подталкивало их к сотрудничеству с Народным правительством, вплоть до поддержки республиканского строя.

Так или иначе, пока Богдо-Гэгэн оставался номинальным владыкой Монголии, а в правительстве были ламы (после Бодо пост премьера занимал Джалханза-хутухта из Дзасакту-ханского аймака), у большинства владетельных духовных иерархов (Дараб-Нбандид-Гэгэн, Дильба-хутухта, Бату-сури-хубилган и др.) была надежда, что «своих» не забудут и не обидят.

Особо взрывоопасные социальные элементы монгольского общества, как, например, Джа-лама60, физически ликвидировались новой властью.

По завершении военных действий на территории Монголии Народное правительство в 1923 приступило к активному реформированию старой социально-административной системы. Административное деление страны сохранялось, в целом, в прежних границах вплоть до 1931. 10 юрт (как и при Чингисхане) составляли минимальную административную единицу - арван, 50 юрт объединялись в баг, 150 – в сомон. Из сомонов формировались хошуны, из хошунов – аймаки. Границы основных четырёх аймаков – Дзасакту-ханского, Сайн-нойон-ханского, Тушэту-ханского и Цэцэн-ханского оставались прежними, только сами аймаки стали именоваться соответственно – Хан-тайшир-ульский, Цэцэрлэг-Мандальульский, Богд-хан-ульский и Хан-Хэнтэй-ульский аймаки. Из Кобдоского округа сформировали пятый аймак – Чандманьульский. Для него, как и для Дариганги были выработаны особые положения. Исключения пришлось сделать и для Шабинского ведомства, однако увидевшее свет в 1923 «Положение о Шаби» по ряду вопросов приравняло права шабинаров к сомонным аратам: аннулировалось право шабинаров на свободное кочевание.

Важной вехой в политической истории монгольской революции явился новый закон о местном самоуправлении. 5 января 1923 Народное правительство утвердило два взаимосвязанных указа – «Положение о местном самоуправлении» и «Положение о правах владетельных и невладетельных князей». Суть этих документов заключалась в ликвидации правления хошунных ноёнов и замене их новым институтом выборных местных начальников, кандидатуры которых должны были утверждаться в центре. Кандидатов должны были выдвигать народные собрания аратов – хуралы. Сформировать такие местные органы власти, заставить их функционировать в условиях корпоративной системы традиционного кочевого общества было крайне сложно. В 1924 местные хуралы имели во-многом номинальное, демонстративное значение.

Продолжалась национализация государственного аппарата. Вводились ограничения иностранной торговли, преимущества на рынке отдавались русским компаниям. 1 ноября 1923 открылся Госторг. В 1924 было принято решение об организации государственного кредитного учреждения, ввели запрет на обращение китайских кредитных билетов. В том же году начались госпосевы. В налоговой сфере господствовало так называемое «подоходно-прогрессивное обложение», призванное выбить экономический фундамент из-под ног князей и богатых аратов. С определёнными льготами налогом облагались и монастыри. Бороться с иностранным капиталом (преимущественно китайским) монгольские революционеры по примеру Советской России решили с помощью национально кооперации. Монгольский Центральный Кооператив (Монценкоп) был создан ещё в декабре 1921 при 70 членах-пайщиках. В 1921-1924 гг. наблюдался рост кооператива, однако, капитал его увеличивался в основном благодаря правительственным ссудам. Существование Монценкопа было на данном этапе не было в достаточной степени продуктивно, и рынок он завоевал далеко не сразу61. В 1924 Москва предоставила Монценкопу право импорта товаров транзитом через Советский Союз. Товары, завозившиеся из России, реализовывались в Монголии по более низким ценам, нежели в странах-производителях62. СССР содействовал монголам и в создании торгово-промышленного банка на акционерных началах. Вообще, финансовая поддержка, оказываемая Советским Союзом новой политической элите Монголии, являлась немаловажным условием продвижения СССР и Коминтерна в Монголии. Большевики аннулировали монгольский долг русскому царю в 5 млн. рублей, выдавали ссуды революционному правительству (оформляя их в качестве секретного дополнения к совместным соглашениям), погашение которых (монгольскими продуктами!) растягивалось на долгие годы.

Вышеперечисленные мероприятия Народного правительства не уменьшили существующий разрыв между партией и правительством с одной стороны и народом с другой. Жизнь простого населения не улучшалась от «упрочнения правительства и установления государственного контроля»63. Увеличение таможенных пошлин не способствовало росту благосостояния аратов. Несмотря на правительственные постановления об отмене круговой поруки в случаях хищений и при погашении долгов отдельных несостоятельных должников64, взяточничество и насилие при сборе долгов не исчезали. Официально правительство отменило право ванов, гунов, тайджи и лам владеть аратами-хамджилга и использовать труд аратов в принудительном порядке. Однако термин «хамджилга» продолжал фигурировать в документах, а у отдельных лам Шабинского ведомства оставались печати на владение хамджилга65, что позволяет судить о сохранении элементов домашнего рабства. Даже ограничения в исполнении уртонной повинности не облегчали положения пастухов.Традиционные повинности в реальности не ослабевали, а приобщение к новой власти выливалось в членские взносы, составлявшие существенную статью доходов бюджетов местных парт ячеек и революционных союзов66.

Все социальные и экономические перемены в Монголии проходили на фоне острой политической борьбы МНП и СРМ, «националистов-прогрессистов» и «революционной молодёжи», сторонников теократической монархии и республиканской формы правления, «противников» Коминтерна и его «союзников». Стратегия социальных преобразований монгольского общества путём нивелирования политического и экономического влияния привилегированных слоёв (с их последующим физическим уничтожением), «расслоения ламства» и воспитания аратов уже жила в умах (и на бумаге) советских и коминтерновских деятелей. Реформы 1921-1924 были «полумерами», возможными в тех условиях, а разговоры в верхах о будущем Монголии велись гораздо более серьёзные. Обстановку накаляла и внутрипартийная борьба.

В начале 20-ых в Монголии новые политические и социальные факторы, привнесённые извне стратегией Советской России и Коминтерна, получили лишь незначительное, точечное развитие, и, в сущности, не изменили образа традиционного монгольского общества. Более того, и СРМ, и ГВО, и новое правительство, и даже МНП, многими с самого начала воспринимались не в духе революционных преобразований, а в рамках традиционных представлений о политических изменениях в центре, освобождения от китайцев и неких скоротечных перемен. Усиление социального гнёта на местах только подтверждало подобный сценарий. Осознание глобальности происходящего приходило со всё возрастающим давлением со стороны Советского Союза и Коминтерна. Во время переговоров с советскими представителями о поставках оружия и предоставлении долгосрочных кредитов, монгольские делегаты порой прямо задавали вопрос: «Что мы за это должны?», и получали ответ о бескорыстной помощи трудящемуся монгольскому народу67. При этом обе стороны были далеко не наивны.

Служебные записки некоторых советских работников в Монголии (в особенности, представителей КИМа и негласного «консультанта» ГВО Э. Ринчино) были выдержаны в самоуверенном тоне дирижеров монгольской политики. «Привлекая» на государственную службу представителей княжества и ламства, они оправдывались: «Мы намеренно добивались создания в тех же тёмных массах идеологической путаницы и неразберихи (и князь, и святой, а идут вместе с нарревправительством…), чтобы на почве этой же путаницы и сдвига народной идеологии выдвинуть новую революционную идеологию»68. Хотя эти слова Ринично, написанные в 1924, - суть политическая игра со своим оппонентом Т. Рыскуловым, в них сдержится и доля истины. Ринчино не прав в том, что именно советские работники добились «путаницы и неразберихи» в умах монголов. Это состояние социального хаоса, неравновесия системы было характерно для Монголии первой четверти ХХ века, а политика Советской России и Коминтерна явилась тем внешним фактором, который приобрёл решающее значение в переструктурализации монгольского общества. Верно то, что «ни князь, ни святой», вступая в соглашение с новой революционной властью, не ведали, не могли предвидеть довольно быстрого исхода этого «альянса», хотя «первые звонки» грядущей расправы уже прозвенели (дело Бодо). По всей видимости, они надеялись, что союз с Советской Россией был временной мерой, «исторической необходимостью» в смутное время, то, что эти времена растянуться на целый век и принципиально изменят культурные ориентиры монголов, они начнут осознавать только в конце 20-ых.

В 1924 произошли важные события, имевшие символическое значение. 20 мая скончался Богдо-Гэгэн, «продемонстрировав всю тленность мира сего» (советские ведомства не выразили официальных соболезнований по поводу кончины духовного лидера и владыки Монголии). 3 июня состоялся Пленум ЦК, принявший решение об установлении республиканского правления в Монголии, а 4 августа на III съезде МНП ликвидировали «отслужившую» группировку Данзана (который в 1922 был один из первых, активно выступавших за республиканскую форму правления) и озвучили фактическое принятие советской стратегии на «некапиталистическое развитие».

III съезд стал исходом политической борьбы между левым крылом СРМ (во главе со Старковым и С. Буяннэмэхом) и правым крылом Народной Партии (Данзан). Победителем вышла третья сила – левое крыло НРП. III съезд продемонстрировал кризис партии, которая не была в полной мере «революционной» (такой, какой её хотел видеть Коминтерн). Попытка группы Данзана придать партии националистические черты, «развернуть» её с курса «некапиталистического развития», была названа Коминтерном «правой опасностью». Таким образом, в жизнь монгольского общества были привнесены новые методы политической борьбы, - в последующие годы ярлык «левый» – «правый» станет первым инструментом по уничтожению оппонента. На III съезде одновременно с победой группы Цэрэндоржа (будущие «правые») оформилась и их оппозиция – «молодое крыло МНП»69 (будущие «левые»).




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница