Ион Деген Наследники Асклепия о врачах и врачевании



страница9/10
Дата09.05.2018
Размер1.99 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Воспоминания невыездного
Заговорил о гомеопатах и вспомнил забавную историю.

Летом 1976 года я получил из Томска приглашение прочитать лекцию о лечебном действии магнитных полей в школе-семинаре, запланированном на ноябрь месяц. Мне не очень хотелось «высовываться», так как одной ногой я уже ощущал себя в Израиле. Но у меня были очень добрые отношения с учеными, занимавшимися этой проблемой. Естественно, мне хотелось увидеться с ними, попрощаться перед отлетом в другую галактику. Можно ли было в то время предположить, что когда-нибудь представится возможность встретиться с друзьями? Я обратился к своему главному врачу и спросил, даст ли он мне командировку. Главный врач угрюмо буркнул:

— Нет денег.



Ну что ж, судьба. Можно не «высовываться».

Подошел день начала школы-семинара. Я уже даже думать забыл о нем. И вдруг дома телефонный звонок. Приятный женский голос:

— Ион Лазаревич? Здравствуйте. Сейчас с вами будет говорить министр здравоохранения СССР, академик Борис Васильевич Петровский.



Пауза. Щелчок. И гневный мужской голос:

— Вы почему не в Томске? — Ни тебе «здравствуйте», ни обращения. К чему? Эту функцию уже выполнила секретарша. Ну, а академику вовсе не обязательно быть интеллигентным человеком.

— Главный врач не дал командировки. Говорит, что нет денег.

— Немедленно вылетайте.

— Не могу лететь. Могу поехать поездом. — (А школа-семинар уже началась. А поездом из Киева в Томск трое или четверо суток езды).

— Почему это не можете лететь?

— У меня черепное ранение. Осколок в мозгу. Я не переношу полетов.

Молчание. Я даже подумал, что министр поверил моему вранью, что в академике вдруг проснулся врач-хирург, что он сейчас освободит меня от командировки. Но молчание быстро испарилось.

— Не дурите. Вылетайте немедленно. — Трубка умолкла. Поскольку не было «здравствуйте», не понадобилось и «до свидания». Как-никак культурный человек. Академик.



Минут через пятнадцать позвонил заместитель министра здравоохранения Украины. С ним мы были в хороших отношениях. Он поздоровался. Возможно потому, что еще не был академиком. Или потому, что до него не говорила со мной его секретарша.

— Иди к своему дурню и получи командировочные. Билет для тебя заказали. Вечером вылетишь в Москву, а оттуда — в Томск.



Я пошел к своему дурню. Вид у главного врача был соответствующий. Не знаю, кто снимал с него стружку — Москва или Киев.

— Что же вы мне не сказали?

— Я вам показал письмо, но вы заявили, что нет денег.

— Вот вам командировка. Зайдите в бухгалтерию и получите деньги.

— Сколько?

— Как положено. Два шестьдесят в сутки.

— Два шестьдесят в сутки — это рядовому врачу. А я доктор медицинских наук. Десять рублей.

Впервые и единственный раз в жизни я был стяжателем. Но должен признаться: мне было очень приятно хоть раз поставить дурня — главного врача в безвыходное положение.

— Это вымогательство.

— Как хотите. Мне вовсе не хочется лететь в Томск.

В это трудно поверить (знавшие моего главного врача не могли поверить), но я получил командировочные из расчета десять рублей в сутки.

В Томск я прилетел на вторые сутки работы школы-семинара. Устал. Не выспался после ночного полета из Москвы. К лекции я, естественно, не подготовился. Даже не взял слайды. Ладно, решил, что-нибудь отбарабаню.

Почти не отдохнув, пришел на послеобеденное заседание. Приятная встреча с коллегами-учеными. Лекция о биологических ритмах. Читал профессор Васильев из Томского университета. Я был потрясен. Какой блеск! Какая эрудиция! Какое изложение материала! Какой язык! И на таком фоне завтра утром будет моя лекция? Позор! Зачем я прилетел? Я ведь даже не знаю, с чего начать.

Но тут Господь преподнес мне подарок. Вслед за профессором Васильевым выступил профессор, заведующий кафедрой фармакологии Калининского медицинского института. Такой гневной атаки на гомеопатию мне еще никогда не приходилось наблюдать. И аргументы все те же — ничтожное количество лекарственного вещества. Но в основном — бездоказательная ругань. Я уже знал, как начну лекцию.

Утро следующего дня. Всего в семинаре участвовали сто человек, но меня предупредили, что аудитория будет расширенная. И все же такого количества слушателей ни я, ни даже руководители не предвидели. Не могли же они знать, что лекция будет перенасыщена крамолой?

— Уважаемый коллега из Калинина вчера обрушился на гомеопатов, — начал я. — Об этом направлении медицины у меня нет ни представления, ни понятия. Но вот предо мною в первом ряду сидят четыре профессора-хирурга. Два из них — член-корры Академии медицинских наук. Посмею обратиться к ним с вопросом: возможно ли ликвидировать атерому, не прибегая к оперативному вмешательству? — Как я и предполагал, ответ был отрицательным. — Спасибо. А я видел пять человек, которых видный киевский врач-гомеопат избавил от атеромы, не прибегая к ножу. Но вот в недавно вышедшей и переведенной на русский язык книге «Оккультизм в медицине» автор, профессор Прокоп, заведующий кафедрой в Университете имени Гумбольта в Берлине, причисляет гомеопатию к оккультным наукам. Аргументов у него, разумеется, нет, как не было их вчера у уважаемого лектора. Вернее, есть только один аргумент: гомеопаты не могут объяснить механизм действия их метода. А может ли уважаемый коллега-фармаколог объяснить механизм действия аспирина, который с успехом применяется уже сто лет? (В 1976 году данные о фармакодинамике аспирина еще не были на нынешнем уровне). — А что мы знаем о механизме влияния лучевой терапии на клетки и ткани? Но наше незнание ведь не останавливает нас от применения, скажем, рентгенотерапии. В книге Прокопа, из которой дохнуло на меня зловонное немецко-нацистское прошлое, высокомерие сочетается с малограмотностью. Я не стал бы упоминать эту книгу, в которой и магнитотерапия причислена к оккультизму, если бы восторженное предисловие к ней не написал Герой Социалистического Труда академик Снежневский.



По аудитории прошла заметная волна. Еще бы! Здесь каждому были известны научные титулы этого мерзавца. Но многие лишь догадывались о его звании в КГБ. Это он запирал диссидентов в психиатрические больницы особого назначения. Это по его указанию, а возможно и методике, здоровых нормальных людей насильно вводимыми лекарствами лишали человеческой личности. Для меня не было разницы между Снежневским и Менгеле. Это были убийцы с врачебными дипломами, самые невероятные и самые страшные из всех убийц.

Прошедшая по аудитории волна объяснялась тем, что упоминание Снежневского в таком контексте было несомненной крамолой. Но она была не единственной во вступительной части моей лекции. Излагая историю магнитотерапии, я упомянул Галена, греческого врача конца первого начала второго века нашей эры, который написал, что лечение водянки магнитами было известно евреям в древнейшие времена. Что такое древнейшие времена с точки зрения античного врача? Что подразумевал Гален под термином водянка? Где найти соответствующие источники?

Вероятно, в пору Галена они были в Александрийской библиотеке, основанной во времена Птолемеев. Но, завоевав Александрию в восьмом веке, арабы уничтожили библиотеку, одно из чудес света. Их предводитель заявил, что все, достойное описания, есть в Коране. А если этого нет в Коране, значит не достойно упоминания и подлежит сожжению. Даже два слова «евреи» и «арабы» в таком контексте в ту пору были крамолой. А я продолжал:

— Но есть книга, которая не горит. Это Библия. В четвертой книге царств описывается, как древний врачеватель, пророк Элиша в девятом веке до нашей эры произвел первую в мире реанимацию, в том числе наложив на лоб ребенка магнит.



Позже, излагая возможности магнитотерапии, я снова упомянул пророка Элишу, так как сослался на замечательную работу моего способного и трудолюбивого диссертанта о влиянии магнитных полей на экспериментальных животных в терминальном состоянии.

Приятно, когда лекцию хорошо принимают. Но эту — было особенно приятно.

Уже в Киеве я получил магнитофонные бобины с записью и впервые услышал себя в качестве лектора. Вероятно, не только я получил и не только я услышал. Курировавший меня интеллигентный майор КГБ по-отечески пожурил за арабов и евреев, за академика Снежневского и за ссылки на Библию. А я по-швейковски простодушно возражал, что даже генеральный секретарь ЦК КПСС цитировал из Библии пророка Исайю: «Перекуют мечи на орала».

Прошло пять лет. В Рио-де-Жанейро проходил Пятнадцатый конгресс SICOT (Интернациональный Союз Хирургов-Ортопедов-Травматологов). В Советском Союзе я был абсолютно невыездным. Меня даже не выпустили в Польшу, когда я получил официальное приглашение Вроцлавского университета и министерства здравоохранения страны-сателлита прочитать курс лекций. А тут на Конгрессе я был представителем Израиля.

В кулуарах в перерыве после моего доклада от группы японских ортопедов, стоявших в нескольких метрах от нас, отделился мужчина средних лет и подошел ко мне. На табличке, прикрепленной к лацкану его пиджака, я прочел: «Проф. Охаши. Япония». Мне были знакомы его работы. Профессор Охаши поздравил меня с докладом и спросил:

— Как вы добрались до Рио-де-Жанейро?



Посчитав его вопрос простой любезностью, я ответил:

— Спасибо. Хорошо.



Он улыбнулся.

— Нет, я имею в виду, каким видом транспорта вы сюда добрались?

— Самолетом. Из Израиля в Нью-Йорк, а оттуда — в Рио-де-Жанейро.

Профессор Охаши что-то сказал по-японски своим коллегам. Улыбки засветились на их лицах.

— В 1975 году — (то есть за год до школы-семинара в Томске) — мы пригласили вас на конгресс в Киото. Зная советские нравы, приглашение было послано на адрес министерства здравоохранения Советского Союза. В нем сообщалось, что ваше участие в конгрессе бесплатно, мы оплачиваем полет в оба конца, ваше пребывание в гостинице и питание бесплатно, и от имени императора Японии вам будет вручена небольшая сумма денег на карманные расходы. Вскоре мы получили ответ, подписанный министром здравоохранения. Он благодарил за приглашение и выразил сожаление по поводу невозможности вашего участия в конгрессе, так как черепное ранение с наличием инородного тела в мозгу не позволяет вам лететь.



Я рассмеялся и уверил профессора Охаши в том, что даже не имел представления о приглашении. Вот когда мне стала ясна причина странной паузы во время телефонного разговора министра-академика товарища Петровского. Вероятно, в тот момент он размышлял, где и как произошла утечка информации, дошедшая до меня. Но я-то узнал об этом только сейчас, пять лет спустя.
Обрезание
Многое я узнавал с большим опозданием. Даже мое еврейство. Я ощущал его инстинктивно, не имея о нем представления. Я ощущал антисемитское выталкивание меня из окружающей среды, не понимая, почему оно происходит. Ведь абсолютно ничем, и в первую очередь — мировоззрением, я не отличался от большинства, окружавших меня. Но вслух я гордился моим еврейством только потому, что меня постоянно ущемляли как еврея. Во многих случаях именно это было причиной моей фронды.

Однажды позвонила мне заведующая детской поликлиникой. Вера Леонтьевна была фанатично предана здравоохранению. Хороший врач-педиатр. Но именно детская поликлиника была делом всей ее жизни. Я относился к ней с величайшим уважением.

— Ион Лазаревич, обращаюсь к вам с большой просьбой.

— Ваша просьба для меня приказ.

— У меня в поликлинике сейчас находится младенец с тяжелейшим парафимозом. Может быть, вы даже слышите его крик. Я прошу вас прооперировать его.

— Вера Леонтьевна, вы, вероятно, забыли, что я не уролог, а ортопед.

— Ничего я не забыла. Отец ребенка о-о-очень влиятельная личность. Он требует, понимаете, не просит, а требует, чтобы прооперировали именно вы.

— Вера Леонтьевна, вам отлично известно мое отношение к о-о-очень влиятельным личностям. Пошлите его…

— Я не могу послать. От них зависит наша поликлиника. Пожалуйста, не откажите мне. Пожалейте, в конце концов.

— Ладно. Пусть приготовят все к операции. Еду.

Бедный младенец изнемогал от крика. Головка полового члена, ущемленная воспалившейся крайней плотью, была уже темно-синего цвета. Оперировал я в боксе, отгороженном стеной то ли из сухой штукатурки, то ли из прессшпана. Звукопроницаемость идеальная. Почти сразу после рассечения крайней плоти младенец перестал кричать. Удаляя препуциум и накладывая стерильную салфетку, из озорства, зная, что меня слышит о-о-очень влиятельный, я запел арию Карася из оперы «Запорожец за Дунаем»: «Тэпэр я турок, нэ козак…». Но этого мне показалось мало. Я взял ребенка на руки и вынес родителям. Мама намеревалась взять его. Я сделал вид, что не заметил, и вручил ребенка отцу:

— Примите своего еврея.



Отец, возможно даже благодарный за то, что я избавил его младенца от страданий, готов был убить меня. Шутка ли! Сказать такому высоконачальственному украинцу, что его обрезанный сын — еврей.

Я был уверен, что эта циркумцизия будет единственной в моей врачебной практике. Я ведь ортопед.

Ночь на 31 января 1977 года. С Феликсом, другом моего свояка, мы сидели в ресторане пограничной станции Чоп. Счет выпитого уже давно был потерян. Но это не улучшало настроения. Мы знали, что поезд, слава Богу, уже мчится по Чехословакии, увозя семью сестры моей жены подальше от Советского Союза. Весь день, до самого момента, когда они вошли в зал таможенного досмотра, я не переставал капать Саше на мозги, объясняя, что евреи должны ехать в Израиль, а не в какую-то Америку. Но Саша отвечал, что я успел сделать его антисоветчиком, а не сионистом.

Я вовсе не собирался делать Сашу антисоветчиком. Я уже давно потерял интерес к стране, за которую пошел воевать в шестнадцать лет, за которую обильно пролил кровь, которой своими работами принес немалый капитал. Я уже осознал себя евреем, то есть — гражданином Израиля. Я объяснял Саше, талантливейшему человеку, который не только не был востребован своей проклятой страной, но даже отвергнут ею, что еврей принадлежит Земле Израиля, а Земля Израиля принадлежит еврею. Тщетно. Поезд сейчас увозил их по пути в Америку. Но, слава Всевышнему, они уже вырвались на свободу. А что ждет меня? Получим ли мы разрешение на выезд? Станем ли отказниками и будем загнивать в тюрьме, занимающей одну шестую суши земного шара?

Часа в четыре ночи, или утра мы вышли на морозный перрон. Поезд уже был подан. Но посадка начнется только за сорок минут до отхода. Так положено. Что им до людей, которые могли бы не окоченевать на морозе, а зайти в вагон и уснуть на своей полке?

Наконец, посадка. С Феликсом мы вошли в пустое купе, разделись и провалились в сон.

Не знаю, что разбудило меня. Возможно то, что поезд стоял. Станция Львов. С верхней полки, чуть ли не касаясь моего лица, свисало одеяло. Это раздражало меня. На полке над Феликсом лежал этакий цыган с копной волос на красивой голове. И это меня почему-то раздражало. На столике рядом со мной стояла бутылка водки. Я посмотрел на часы. Девять часов утра. Скоты! Не успевают глаза продрать, а водка уже готова! Я встал, взял зубную щетку, пасту, бритву и направился в уборную. С верхней надо мной полки меня внимательно осмотрел мужик с грубыми чертами лица и лапищами рук. Скоты! Сейчас вылакают водку! Черт его знает, то ли страна дерьмовая и проклятая потому, что в ней такой народ, то ли эта патологическая непригодная для жизни страна создает такой народ.

Я вернулся в купе. Феликс ушел в уборную. Мужик, стоя у столика с водкой, спросил меня:

— Вы хто будытэ по национальности?



Ах ты сволочь! Тварь такая спившаяся! Национальность моя тебя интересует? Никогда раньше я не отвечал так гордо:

— Я еврей!

— Ну, що я тоби сказав? — обратился мужик к цыгану. И, как подброшенный катапультой, он взлетел на свою полку, покопался в вещах, спустился вниз и протянул мне …

Я чуть не свалился на пол. Израильская виза с фотографией мужика, Хаима Фаркаша.

— Мы з братом идэмо у Москву, в голландське посольство.



Вернулся Феликс. Визу продемонстрировали и ему. Эффект не надо описывать. Наверно, и мое лицо выражало такое же обалдение. У нас была бутылка шампанского, не пропущенная таможней. Я почему-то забыл о характеристике народа, хлещущего водку, не успев продрать глаза. Обе бутылки были осушены в мгновенье ока.

Не прошло и часа, как мы знали биографии обоих братьев из Закарпатья. Только тогда мне стало известно, что среди лесорубов, которых с Мордехаем Тверским мы лечили во время летней практики после четвертого курса, были и евреи. Только тогда я узнал, что Фаркаши, Гебеши, Немеши и прочие не обязательно мадьяры. Как раз наоборот.

Мы уже подъезжали к Киеву, когда красавец-цыган, рассматривая мою визитную карточку, попросил:

— Доктор, в Киеве у меня есть друг Володя. Он тоже врач. Окончил медицинский факультет Ужгородского университета. У него родился сын. Так вот… Так вы не могли бы сделать мальчику обрезание?



Я вспомнил сделанную мною циркумцизию и рассмеялся:

— Смогу!



Через два дня ко мне пришел Володя, славный парень. Он предложил привезти меня к нему на Чоколовку. Но я уверил его в том, что завтра после работы приеду сам.

Двухкомнатная «хрущоба», в которой разместились молодые и родители жены. Пять человек. Все в сборе.

Вторая в моей врачебной практике циркумцизия была легче и проще первой.

Володя долго топтался, прежде чем выдавить из себя:

— Сколько я должен вам уплатить?



Я преподал ему начала деонтологии:

— Вам не стыдно задать такой вопрос? Врач. Вы тоже будете брать у врачей гонорар? У вас есть представление о клятве Гиппократа? Но ко всему еще обрезание — это богоугодное дело, Мицва.

— Простите. Я просто думал… У нас есть хорошее береговское вино. Вы не откажетесь выпить?

— Конечно, не откажусь. Более того, положено выпить.



Вино было чудесным. Отличный гонорар.

Месяца через два после циркумцизии, сделанной сыну доктора Володи, у меня раздался телефонный звонок. Из Новосибирска звонил друг и однокурсник Володи. Звонил он по такому же поводу. Вещи не назывались своими именем. Я поздравил его с рождением сына, но сказал, что, к сожалению, сейчас не могу быть полезным, так как, подав документы на выезд в Израиль, прекратил врачебную деятельность.

Спустя несколько месяцев, уже в Израиле я закончил операцию и снял маску. Здесь же в операционной ко мне подошел молодой врач.

— Здравствуйте, Ион Лазаревич, я тот самый друг Володи, который звонил вам из Новосибирска.

— Здравствуйте. Поздравляю с приездом. А как брит-мила?

— Все в порядке. В Израиле с этим нет проблем.


Наркотизатор
Кстати, говоря о гонорарах и упомянув удивительную курительную трубку, я пообещал рассказать при случае, за что получил ее. Да и воспоминание о брит-мила, об обрезании, вызвало соответствующие ассоциации.

Операция по поводу повреждения крестовидных связок коленного сустава технически не сложнее других больших ортопедических вмешательств. Но у нее есть специфика, делающая исходы операции проблематичными. Она требует буквально ювелирной точности. Если вновь образованная связка чуть длиннее, не будет достигнут необходимый эффект, не будет устранен симптом «выдвижного ящика». Если связка окажется чуть короче, коленный сустав будет тугоподвижным, болезненным и так же подвергнется деформации, как и не оперированный сустав с порванной крестовидной связкой.

Коллеги объясняли хорошие исходы после моих операций по поводу разрыва крестовидной связки везением. Иногда, правда, говорили, что интуитивно я точно определяю длину созданной мною связки. Почему-то не хотели верить, что удачи связаны с хорошей зрительной памятью. Я прочно запомнил взаимоотношения всех компонентов коленного сустава не только во время операций, но и при вскрытиях.

Имея рентгеновскую установку с электронно-лучевыми преобразователями, можно обойтись без везения, без интуиции и даже без памяти. Во время операции надо просто под контролем телевизионного экрана придать суставной щели оперируемого сустава точно такую же величину, как на другом, здоровом суставе, и после этого зафиксировать свободный конец вновь образованной связки. Эту идею я высказываю впервые по простой причине: в Киеве у меня не было рентгеновского аппарата с электронно-лучевым преобразователем, в Израиле у меня не было пациентов с разрывом крестовидной связки. Если какой-нибудь грамотный ортопед случайно прочтет эти строки, я разрешаю ему присвоить себе идею и, набрав статистически достоверное количество наблюдений, опубликовать оригинальную статью.

Итак, закончено вступление, необходимое для представления, за что я получил курительную трубку, а главное — для продолжения этой истории.

Однажды пришел ко мне главный хирург киевского горздравотдела. Если я не ошибаюсь, это произошло в 1965-ом или в 1966-м году. С доктором Варфоломеевым, отличным человеком и хорошим врачом, мы были в приятельских отношениях.

— У меня к тебе большая просьба, — сказал он. — Я прошу тебя прооперировать восемнадцатилетнего парня с разрывом крестовидных связок.

— Если я правильно понимаю, парень не живет в районе обслуживания нашей больницы.

— Ты понимаешь правильно. Парень даже не живет в Киеве. Он живет в Москве. Именно в Москве его отцу, очень большому военачальнику, порекомендовали обратиться к тебе. Так что это не я сделал тебе подлость.

— Исключено. Я обслуживаю только пациентов, живущих в районе нашей больницы.

— Только? А спортсмены из Еревана?

— Они были госпитализированы во врачебно-физкультурном диспансере. Я только оперировал.

— А твои друзья из Гагры? Может быть, продолжить перечень?

— Так это же с твоего разрешения или даже по твоему приказу.

— Ладно. Сделай одолжение лично мне.

— При одном условии. Ты дашь мне отличного наркотизатора.

— Нет проблем. Я тебе дам не отличного наркотизатора, а лучшего в Киеве.



Пациент оказался воспитанным скромным юношей, исключением в среде, в которой он рос. Вечером накануне операции позвонил доктор Варфоломеев:

— Завтра в восемь утра у тебя будет лучший киевский анестезиолог, доктор Марк Тверской.



Не родственник ли Моти Тверского, — подумал я. Впрочем, если он даже просто похож на своего однофамильца, это меня вполне устраивает.

Действительно, в восемь часов утра пришел… Но кто? Мальчишка! Красивый юный сефардский еврей. И это лучший киевский анестезиолог? Ну, погоди, Варфоломеев! Дорого тебе обойдется этот розыгрыш! Деваться уже было некуда. Анестезиолог попросил меня рассказать ему вкратце основные этапы операции. Я кипел, стараясь не выдать своих чувств, стараясь не обострить обстановку. Лучший анестезиолог! Не мог прочитать в ортопедическом руководстве ход операции! Я был так зол, что даже не подумал о несправедливости своего требования. Анестезиолог, если ему это необходимо, о ходе операции справляется у хирурга. Достаточно у него своих учебников и руководств.

Марк Тверской внимательно выслушал меня и сказал:

— Спасибо. Можете мыться.



Я мыл руки, и, казалось, вода кипит на них, до такой степени гнева я был доведен розыгрышем этого подлеца Варфоломеева. Этого я ему не прощу!

Ассистентка тоже мылась молча, понимая мое настроение.

Через десять минут мы вошли в операционную. Тишина. Не может быть! Пациент спит. Трубка, к которой присоединен шланг наркотизационного аппарата, введена в трахею. Марк Тверской сидит на своем месте так, словно ничего не совершил. Нет, не сделал, а именно совершил!

Никогда до этого мне не приходилось оперировать в таких идеальных условиях. Незадолго до конца операции доктор Тверской спросил, сколько минут мне еще осталось работать. Я ответил, что примерно восемь минут.

Операция окончена. Черепичкой накладываю салфетки на зашитую рану. В этот момент за простыней, отгораживающей голову пациента, раздался его голос:

— Ион Лазаревич, когда будет операция?



Я обалдел. Такого наркоза я еще не видел. Даже не представлял себе. Такого наркоза просто не может быть! Это же не анестезиолог, а фокусник. Расцелую Варфоломеева!

Доктора Тверского я пригласил к нам домой пообедать. За обедом, естественно, мы слегка выпили. Я рассыпался в комплиментах. Марк грустно посмотрел на меня.

— Хорошо вам. Вы уже знамениты. К вам из Москвы присылают больных на операции. А что ждет меня? У меня нет будущего.

— У вас есть будущее. В Израиле.

Марк с недоумением посмотрел на меня и не проронил ни слова.

Прошло одиннадцать или двенадцать лет. Мы уже около месяца были гражданами Израиля. По Закону о возвращении евреи здесь становятся гражданами, ступив на землю, завещанную нам Всевышним. Мой друг доктор Захар Коган пригласил нас на брит-мила, на обрезание своего младшего внука. Впервые в жизни мы присутствовали на таком торжестве. Я не представлял себе, что по этому поводу роскошный банкетный зал может быть заполнен таким количеством гостей. Более трех сотен.

Торжество уже было в полном разгаре, когда в зал вошел доктор Марк Тверской. Он подошел к нашему столику, поднял бокал с вином, попросил у притихшей аудитории внимания и начал:

— Главный хирург Киевского горздравотдела приказал мне обеспечить наркоз во время операции, которую будет делать доктор Деген. Больной из Москвы. Сын большого военачальника. У меня поджилки тряслись. Не из-за больного. Я был наслышан, что доктор Деген — страшный человек, инвалид Отечественной войны, что любое начальство он может послать куда угодно, так как у него в мозгу осколок, что он установил у себя армейскую дисциплину, что он даже может ударить своей увесистой палкой. И вот операция. Я еще не видел в операционной такой спокойной обстановки, такой атмосферы всеобщего уважения, такой доброжелательности. После операции доктор Деген пригласил меня к себе пообедать. Супруга Иона Лазаревича накормила нас чудесным обедом.

— Яичница с ветчинорубленной колбасой, — тихо прокомментировала жена. Марк улыбнулся и продолжал:

— Во время беседы, когда Ион Лазаревич чрезмерно восхищался моим наркозом, я сказал, что, в отличие от него, у меня нет будущего. Доктор Деген возразил мне, сказав, что будущее мое в Израиле. Вот когда я понял, что у него действительно в мозгу осколок. В то время не побояться сказать такое человеку, которого видишь впервые? Да и вообще, кто тогда слышал что-нибудь об Израиле? Более трех лет я в Израиле. Счастливых лет. И вот сейчас на этом замечательном торжестве впервые в Израиле я встретил Иона Лазаревича, моего благодетеля, человека, который подал мне мысль о моем будущем. Я произношу тост за его здоровье!



Мне очень приятно, что я тогда не ошибся, увидев будущее доктора Марка Тверского в Израиле.

На брит-мила я познакомил двух Тверских — Мордехая и Марка. Они понравились друг другу.

Марк заведует анестезиологическим отделением больницы. В бывшем Советском Союзе заведующий отделением был всего-навсего администратором. Эту должность мог занимать даже никудышный врачишко. На Западе заведующий отделением — это высококвалифицированный специалист, как правило — профессор. Авторитет Марка в Израиле непререкаем. Приехав с дипломом кандидата медицинских наук и автоматически получив третью степень — Ph.D., он не удовлетворился этим и на полтора года поехал в США, сделал там прекрасную экспериментальную работу, оформил ее в диссертацию, защитил и получил еще один диплом Ph.D., на сей раз уже американский.

В Израиле я узнал, что этот талантливый врач к тому же еще талантливый поэт. С удовольствием я перечитываю сборник умных эпиграмм, каламбуров и пародий на стихи различных поэтов, пародий порой добродушных, порой едких и очень злых. «Треп от забот иудейских» — так озаглавил Тверской-Ямской свой сборник. Надеясь не вызвать гнев автора, посмею процитировать одну из его эпиграмм:
Покойников лягая для проформы,

Меняются в Кремле руководители,

Но остаются ленинские нормы

В отдельно взятом спецраспределителе.
А гонорар за операцию, замечательную курительную трубку по справедливости мне следовало бы разделить с наркотизатором Марком Тверским. Но как ее разделишь?


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница