Изложение для тех (также и для неевреев), кто желает постичь смысл и содержание иудаизма в важнейший период его истории



страница15/16
Дата13.05.2018
Размер3.43 Mb.
ТипИзложение
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Божественная бесконечность


Для нас, в этой книге, Бог появляется в самом конце. Для традиции (имея в виду глубочайшие мысли и глубочайший опыт, содержащиеся в ней) дело обстоит точно так же. Рассмотрим странную историю из Талмуда. Маленький мальчик пришел однажды на урок к меламеду, учителю иврита. Учитель попросил его немного подождать, сказал, что придет чуть позже. Меламед пришел позже, чем предполагал, и мальчик устал ждать. И вот он взял Танах и открыл его наугад. Книга открылась на первой главе книги прока Иезекииля, и взгляд мальчика упал на слово хашмаль в четвертом стихе. (Это слово появляется в Танахе всего три раза, только в книге Иезекииля, и два раза из трех — в первой главе). Его смысл таинственен, но мальчик сразу же его понял. Внезапно из слова вырвался огонь — и убил его. Потому рабби решили запретить Книгу Иезекииля, поскольку она содержит первую главу, опасную для всех, кроме тех, кто мудр, стар и учен. Она слишком опасна, чтобы валяться на глазах у всех.

Что же это был за стих в Книге Иезекииля, на который поглядел тот мальчик, стих, в котором содержалось то, понятое им слово? Признаться, я сам слегка побаиваюсь процитировать его:



И увидел я: бурный ветер пришел с севера, облако огромное и огонь полыхающий, и сияние вокруг него, и как бы хашмаль посреди огня (Иезекииль 1:4)

Вульгата, католический перевод IV века, передает хашмаль как «electrum» (сплав золота и серебра; янтарь). Последующие переводы следуют за Вульгатой. Ничего лучшего не предлагает даже научный словарь Ветхого Завета Вильгельма Гезениуса, достойный восхищения плод целого столетия современных научных штудий, семнадцатое издание которого, купленное мной в дни обучения в Hochschule, лежит передо мной, пока я пишу эти слова. В современном иврите хашмалъ значит «электричество» — тоже, как я предполагаю, не без влияния Вульгаты. Но что на самом деле значит это слово в Книге Иезекииля, не знает никто. А мальчик в талмудической притче понял сразу.

О чем глава, в которой содержится этот опасный отрывок? Вся глава опасна. Называя точную дату, Иезиккиль продолжает так:

«Открылись небеса, и я увидел видения Божьи». (Иезекииль 1:1). Самому Моисею, с которым «Говорил Господь лицом к лицу, как говорит человек с другом своим», было сказано, что «ты лица Моего видеть не можешь, потому что человек не может видеть лица Моего и остаться в живых». (Исход 33:11, 20). А Иезекииль начинает именно так, как мы процитировали, и вся глава посвящена тому, как он видел разверзшиеся небеса. Раввины не могут запретить чтение этой главы — в конце концов, это Танах. Но они сделали все, что могли, чтобы она читалась теми, для кого представляет наименьшую опасность: благочестивыми, учеными и, может быть, прежде всего, зрелыми людьми. Может быть, последние в меньшей степени склонны впадать в опасный энтузиазм. А если с ними случится то же, что с тем мальчиком, — они, по крайней мере, прожили долгую жизнь. Последнее рассуждение — мое собственное, но мне кажется, что оно соответствует традиционному образу мыслей. Это, если угодно, мидраш на мидраш.

Есть еще одна глава Танаха, изучение которой рабби рекомендуют только благочестивым, ученым и зрелым людям — это первая глава Книги Бытия. «В начале Бог...» Полностью стих читается, конечно, так: «В начале Бог сотворил небо и землю». Можно прочитать этот текст. Можно также поверить его содержанию. Но как его понимать? «В начале» — когда? «Бог» — кто? «Сотвороил» — как? Во всем первом стихе Танаха только слова «небо и землю» сразу же понятны, и, с помощью простого опыта, мифологии или современной науки, род человеческий с незапамятных времен старается сделать их понятными. Но земля и небо — с нами. Бог, Создатель их обоих — нет. Понять его как Создателя — это требует опасного усилия, и если кто-то при этом может уцелеть, то лишь благочестивые ученые, умудренные летами люди. Следовательно, даже в Книге Он лишь в одном смысле находится в начале; в другом смысле Он — в конце. Может быть, лишь Он и есть настоящий полный конец. Говоря о человеческом существовании по эту сторону вечности, Исайя утверждает следующее:



«Ибо мысли Мои не ваши мысли, и не ваши пути пути Мои слово Господа. Ибо, как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших и мысли мои мыслей Ваших». (Исайя 55:8-9)

Можно задать себе вопрос — какая опасность содержится в первой книге Бытия, — но ответ найти непросто. Гомеровские боги настолько близки к человеку, что вызывают чувство кровного родства, если не презрение. Их наследник — Фалес, первый греческий философ, чью фразу — «мир полон богов» — мы уже цитировали: боги в мире, а не вне его. Даже бог Аристотеля не за пределами мира: «первопричина мира», он мог быть понят как таковой, и потому скорее был частью мира. Следовательно, опасность первой главы Танаха заключается в том, что она подвержена влиянию Греко-римских спекуляций, заключающемуся в сведении бесконечного Творца неба и земли к конечности неба и земли. Потому в этом отношении мы можем пойти дальше рабби и утверждать, что опасность исходит от философии как таковой, современной — так же, как древней, поскольку она пытается выстроить систему, объясняющую не только мир, но и Бога. Кстати, мы можем сказать, что современная наука ближе к раввинам, чем подобные философские системы, поскольку, копаясь в небесах, чтобы объяснить их все глубже, они воздерживаются от суждений о наивысших материях. Даже самые идеологически ограниченные западные ученые смеются над советским космонавтом, который отрицает существование Бога, потому что не смог увидеть его в космосе. Близость, которая может существовать между современным агностицизмом и традиционным иудаизмом иллюстирируется замечанием Альберта Эйнштейна, замечанием, которое мы уже цитировали, но еще не объясняли. «Что изменится в космосе, — спросили его, — если человек исчезнет?» «Некому будет слушать Моцарта» — ответил он. Космос современной науки начинается с безразличия, — затем короткий момент, когда написана, сыграна, услышана музыка Моцарта, — и тем же безразличием кончается. С космической точки зрения трудно представить себе более глубокую трагедию. Но все же, если что-то возвышенное есть, даже когда все кончено — момент Моцарта был, конечно же, моментом вечности.

Это трагическое, но возвышающее положение напоминает один из двух известных гимнов, которыми по традиции кончается синагогальная служба. Первый, Йигдал, мы цитировали ближе к началу этой книги (см. гл. 1, раздел 2). Второй, Адон Олам, уместно процитировать здесь, когда книга подходит к концу.

Вечен Бог, кто правил прежде, чем создание было создано. Когда все было сотворено по воле Его, имя Его стало Царь; и когда все кончится, Он один, несравненный, будет править. Он был, есть и будет славен превыше всего.

Вечность начинается с Богом, содержит краткий миг, когда Он есть Бог и Царь сотворенного мира (и зовется так теми, кто сознает его) и кончается — если можно говорить о конце вечности — Богом, и Им одним. Сходство очевидно. Однако очевидно и различие. У Эйнштейна остается неясным, может ли исчезнуть сама вселенная. Для молитвы Адон Олам это может произойти и произойдет. И то, что Он, кто вечно есть Господь — даже когда ему не над чем быть Господом — в вечности, «прежде чем создание было создано», и в вечности, «когда все кончится», — это, конечно, метафора, но метафора, уникальная по важности. Для Эйнштейна человеческий момент в вечности состоит из сочинения, исполнения и восприятия музыки Моцарта. Для Адон Олам он состоит из молитвы. Это также всего лишь момент, но он свободен от трагизма. Ибо метафора, именующая Бога «Господом», даже когда не будет ничего, подразумевает, что в тот краткий момент, когда молитва звучала, она была услышана.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница