Книга «Владельцы мызы Подобино»


Остались лишь воспоминания



страница16/17
Дата09.08.2019
Размер1.86 Mb.
#127010
ТипКнига
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17

Остались лишь воспоминания
Что было, видели деды, что будет, увидят внуки.
Последний владелец имения Подобино Владимир Константинович Неведомский родился в 1886 году, его брат Николай Константинович Неведомский родился в 1889 году, они рано остались полными сиротами. Владимир Константинович являлся наследником имения. В 1911-1914 годах они с женой подружились с Н.С. Гумилевым и Д.В. Кузьминым-Караваевым.

Жена Владимира Константиновича Вера Алексеевна Неведомская-Королькова позднее написала воспоминания об этих встречах.

Встретились первый раз с Гумилевым и Ахматовой они летом 1911 года. В.А. Неведомская-Королькова писала, что Слепнево, скорее всего, было не барское имение, а дача. После чая молодежь пошла на конюшню, смотреть лошадей, верховых лошадей не было, были рабочие лошади. Потом пошли к старому пруду, заросшему тиной. Гумилев и Ахматова читали свои стихи. Перед отъездом договорились, что Гумилев и Ахматова приедут к ним в Подобино на второй же день.

У Ахматовой строгое лицо послушницы из староверческого скита. Все черты слишком острые, чтобы назвать лицо красивым. Серые глаза без улыбки. Ей могло быть тогда 21-22 года. За столом она молчала, и сразу почувствовалось, что в семье мужа она чужая. В этой патриархальной семье и сам Николай Степанович, и его жена были, как белые вороны. Мать огорчилась тем, что сын не хотел служить ни в гвардии, ни по дипломатической части, а стал поэтом, пропадает в Африке и жену привел какую-то чудную: тоже пишет стихи, всё молчит, ходит то в темном ситцевом платье вроде сарафана, то в экстравагантных парижских туалетах (тогда носили узкие юбки с разрезом). Конечно, успех "Жемчугов" и "Четок" произвел в семье впечатление, однако отчужденность все же так и оставалась. 

Подобино было совсем не похоже на Слепнево, Подобино – подлинное «дворянское гнездо», старый барский дом с ампирными колоннами, громадный запущенный парк, верховые лошади и свобода. Владимир Неведомский в 24 года распоряжался имением самостоятельно.

Тетушки, приезжавшие на лето, сидели по своим комнатам и не вмешивались в жизнь молодежи. Между многочисленными тетушками, приезжавшими на лето в нашу усадьбу, была очаровательная тетя Пофинька. Ей было тогда 86 лет.В молодости у нее был какой-то бурный роман, в результате которого она не вышла замуж и законсервировалась, как маленькая, сухенькая мумия. На плечах всегда кружевная мантилька, на руках митенки, на голове кружевная косынка и поверх ее — даже в комнате — шляпа, чтобы свет не слепил глаза.

Нам было известно, что тетя Пофинька в течение 50 лет вела дневник на французском языке. Мы все — члены семьи и наши гости — фигурировали в этом дневнике, и Гумилёву страшно хотелось узнать, как мы все отражаемся в мозгу тети Пофиньки. Он повел регулярную осаду на старушку, гулял с нею по аллеям, держал шерсть, которую она сматывала в клубок, наводил ее на воспоминания молодости. Не прошло и недели, как он стал ее фаворитом и приглашался в комнату тети Пофиньки слушать выдержки из заветного дневника. Кончился этот флирт весьма забавно: в одной беседе тетя Пофинька ополчилась на гигантские шаги, (ходьба на ходулях – А.Г.) которыми мы тогда увлекались, но которые по ее мнению были «неприличными». Для убедительности она рассказала ряд случаев — поломанные ноги, расшибленные головы — все, якобы, на гигантских шагах. Николай Степанович слушал очень внимательно и, наконец, серьезно и задумчиво произнес: «Теперь я понимаю, почему в Тверской губернии так мало помещиков: оказывается, 50 процентов их погибло на гигантских шагах!» Этой иронии тетя Пофинька никогда не простила Николаю Степановичу, и дневник ее закрылся для него навсегда.

Была и другая тетушка — тетя Соня Неведомская, для своих 76 лет очень еще живая и восприимчивая. Сначала она возмущалась современной поэзией. Потом — нет, нет, да вдруг и попросит: «Пожалуйста, душка, прочти мне… как это: «Как будто не все пересчитаны звезды, как будто весь мир не открыт до конца…» Под конец нашей жизни в Подобине, то есть накануне мировой войны, тетя Соня уже знала наизусть многие стихи Гумилёва и полюбила их.

Гумилёв мог развернуться, дать волю своей фантазии. Его стихи и личное обаяние совсем околдовали нас – писала Вера Алексеевна, и ему удалось внести элемент сказочности в нашу жизнь. Он постоянно выдумывал какую-нибудь затею, игру, в которой мы все становились действующими лицами. И, в конце концов, мы стали видеться почти ежедневно. Началось с игры в "цирк". В Слепневе с верховыми лошадьми дело обстояло плохо: выездных лошадей не было, и Николай Степанович должен был вести длинные дипломатические переговоры с приказчиком, чтобы получить под верх пару полурабочих лошадей. У нас же в Подобине, кроме наших с мужем двух верховых лошадей, всегда имелось еще несколько молодых лошадей, которые предоставлялись гостям. Лошади, правда, были еще мало объезженные, но никто этим не смущался. Николай Степанович ездить верхом, собственно говоря, не умел, но у него было полное отсутствие страха. Он садился на любую лошадь, становился на седло и проделывал самые головоломные упражнения. Высота барьера его никогда не останавливала, и он не раз падал вместе с лошадью. 

Здесь в Подобино Гумилев мог развернуться, дать волю своей фантазии. Он постоянно выдумывал какую-нибудь игру, затею, в которой все становились действующими лицами. И, в конце концов, с ним стали видеться почти ежедневно.

В цирковую программу входили также танцы на канате, хождение колесом. Ахматова выступала как «женщина-змея»; гибкость у нее была удивительная — она легко закладывала ногу за шею, касалась затылком пяток, сохраняя при всем этом строгое лицо послушницы. Сам Гумилёв, как директор цирка, выступал в прадедушкином фраке и цилиндре, извлеченном из сундука на чердаке. Помню – вспоминала В.А. Неведомская-Королькова, раз мы заехали кавалькадой человек десять в соседний уезд, где нас не знали. Дело было в Петровки, в сенокос. Крестьяне обступили нас и стали расспрашивать — кто мы такие? Гумилёв, не задумываясь, ответил, что мы бродячий цирк и едем на ярмарку, в соседний уездный город давать представление. Крестьяне попросили нас показать наше искусство, и мы проделали перед ними всю нашу «программу». Публика пришла в восторг, и кто-то начал собирать медяки в нашу пользу. Тут мы смутились и поспешно исчезли.
Скорее всего, они побывали тогда у крестьян деревень Васюнино, Завидово и Холмцы Весьегонского уезда, что в 6 верстах от Борискова и 12 верстах от Слепнева. О ярмарке в Весьегонске были наслышаны все жители местных деревень, поэтому могли поверить путешественникам.

В конце августа 1911 года начались осенние дожди и прекратили наше кочевание по округе, вспоминала В.А. Неведомская-Королькова. Кому-то явилась мысль о домашнем театре. Мы все забрались в нашу старую библиотеку, где «последней новинкой» было одно из первых изданий Пушкина (там было тоже издание Вольтера, которое можно было читать только в лупу). Все уселись с ногами на диваны, и Николай Степанович стал сочинять пьесу.

С 1910 по 1914 год мы каждое лето проводили в Подобине и постоянно виделись с Гумилёвым. С Н. С. у нас сложились в то время очень дружеские отношения. Ахматова — в противоположность Гумилёву — всегда была замкнутой и всюду чужой. В Слепневе, в семье мужа, ей было душно скучно и неприветливо. Но и в Подобине, среди нас, она присутствовала только внешне. Оживлялась она только тогда, когда речь заходила о стихах. Гумилёв, который вообще был неспособен к зависти, ставил стихи Ахматовой в музыкальном отношении выше своих стихов.

Зимой мы с Гумилёвыми встречались редко. Они жили у матери Николая Степановича в Царском Селе; ей принадлежала там большая дача со старым садом и оранжереей. Помню, один званый вечер у них. Собрались поэты: элегантный Александр Блок, Михаил Кузмин с подведенными глазами; Клюев — подстриженный в скобку и заметно дичившийся; граф Комаровский, незадолго перед тем вышедший из клиники душевнобольных (Гумилёв считал его очень талантливым). Кто-то читал свои стихи. Но было в настроении что-то напряженное, и сам Гумилёв казался связанным.

Несколько раз встречали мы Гумилёвых в «Бродячей Собаке», где собирались поэты, художники и все, кто тянулся к художественной богеме. Там с Гумилёвым заметно считались и прислушивались к его мнению; однако я думаю, писала В.А. Неведомская-Королькова, что близкой дружбы у него не было ни с кем. Ближе других ему был, пожалуй, Блок. Как-то раз у нас с Николаем Степановичем зашла речь о пророческом элементе в творчестве Блока. Николай Степанович сказал: «Ну что ж, если над нами висит катастрофа, надо принять ее смело и просто. У меня лично никакого гнетущего чувства нет, я рад принять все, что мне будет послано роком».

Надо сказать, что в 1910-1912 гг. ни у кого из нас никакого ясного ощущения надвигавшихся потрясений не было. Те предвестники бури, которые ощущались Блоком, имели скорее характер каких-то мистических флюидов, носившихся в воздухе. Гумилёв говорил как-то о неминуемом столкновении белой расы с цветными. Ему представлялся в будущем упадок белой расы, тонущей в материализме и, как возмездие за это, восстание желтой и черной рас. Эти мысли были скорей порядка умственных выводов, а не предчувствий, но, помню, он сказал мне однажды:

«Я вижу иногда очень ясно картины и события вне круга нашей теперешней жизни; они относятся к каким-то давно прошедшим эпохам, и для меня дух этих старых времен гораздо ближе того, чем живет современный европеец. В нашем современном мире я чувствую себя гостем».

Внучатая племянница хозяйки деревни Слепнево Анны Ивановны Гумилевой Екатерина Чернова писала, что ее девочкой привезли в Слепнево в 1911 году: «Я впервые в жизни видела русскую деревню, меня поражали избы и бесконечные поля, поражали воротца при въезде в деревню, которые бросились нам открывать белоголовые ребятишки. Мы давали им пакеты с пряниками и мелкие деньги. Дорога была пыльная, солнце пекло, мне показалось, что ехали мы долго. И вот Слепнево. Проезжая дорога разрезала усадебный участок и проходила очень близко от барского дома. Если ехать от Бежецка, то дом оказывается справа, а слева был фруктовый сад. Дом был большой со старинной мебелью».

Вера Неведомская, флиртовавшая с Николаем Степановичем, как-то спросила, уж не собирается ли в монастырь его неулыба – ходит, словно монашенка, и голову повязывает по-деревенски. Гумилев передал эти слова Анне. На следующий день, вытянув из саквояжа экстравагантную, с разрезом до бедра юбку, купленную в Париже, и еще ни разу не надеванную, Анна Ахматова откромсала лиф от привезенного Гумилевым африканского балахона и, навертев все это на себя, явилась незваной на репетицию очередного циркового представления. Придумала для себя номер – женщина-змея.

Анна Андреевна Ахматова впоследствии была недовольна воспоминаниями В.А. Неведомской-Корольковой. Она писала, что мать Н.С. Гумилева никогда не говорила, что она мечтала о гвардии или дипломатической карьере своих сыновей. Анна Андреевна вовсе не собиралась шокировать приятелей и приятельниц мужа несуразными туалетами. Темный ее сарафан, сшитый на живую нитку ее киевской кузиной, был ладно скроен, как и все, что мастерила кузина. Это была единственная деревенская вещь, сарафан она забыла в Слепневе в 1911 году.

На воспоминания Веры Алексеевны Неведомской-Корольковой Анна Андреевна Ахматова писала: «В никаких цирковых программах я не участвовала. А когда все в Подобине и Дубровке валялись на сеновале, может быть, раза два демонстрировала свою гибкость. У Веры Алексеевны (Неведомской) был, по-видимому, довольно далеко зашедший флирт с Николаем Степановичем, помнится, я нашла не поддающееся двойному толкованию ее письмо к Коле, но это уже тогда было так не интересно, что об этом просто не стоит вспоминать» [208].

Тетя Соня Неведомская – без сомнения, это сестра Константина Николаевича Неведомского, его братьев и сестер, в 1912 году ей исполнилось 76 лет. Труднее определить, кто была Пофинька, которая родилась в 1826 году, так как, по воспоминаниям В.А. Неведомской-Корольковой, в 1912 году ей было 86 лет.Я не исключаю, что это могла быть младшая сестра Анны Андреевны Неведомской Пелагея Андреевна Герасимова, родившаяся в деревне Гостиницы, проживавшая в Москве и не выходившая замуж.

В настоящее время Казанская церковь в селе Головское разрушена, долгое время использовалась как молокозавод. Кладбище разорено, место захоронения Неведомских и Хилковых не сохранилось.

По свидетельству очевидцев, в 30-е годы XX века кладбище разровняли бульдозером, на его месте обустроили ледник для местного молокозавода. Сам молокозавод оборудовали в церкви, с которой сорвали кресты и верхнюю часть здания.

Неподалеку выкопали два пруда, откуда зимой рубили лед и складывали на месте бывшего кладбища. Горы льда засыпали кострой – отходами от переработки льна. Лед хранился весь сезон от зимы до зимы. Развороченные надгробные плиты местные жители деревень Горка и Дельки использовали под углы строящихся домов.

По воспоминаниям очевидцев-жителей окружающих деревень, долгое время никто не решался использовать надгробную гранитную плиту темно-коричневого цвета с могилы М.И.Хилкова. Она лежала в стороне от ледника еще в 1954 году, то есть около 20 лет после разрушения кладбища, но потом куда-то бесследно исчезла [209].



Не забывать уроков прошлого
Что имеем, не храним, потерявши плачем.
Всеготрем поколениям Неведомских удалось пожить в имении Подобино Бежецкого уезда Тверской губернии, они, как и другие дворяне, стали жертвами Октябрьской революции 1917 года. Я полагаю, что многие крестьяне поддержали революцию в октябре 1917 года, считая себя обманутыми царским правительством.

В 1861 году им обещали после выкупа земли быть крестьянами-собственниками. Но после вступления на престол в 1894 году императора Николая ΙΙ правительство и многие губернаторы стали считать, что выкупленная в результате крестьянской реформы пахотная земля и сенокосы относятся к собственности сельской общины, а не конкретных крестьян, которые могут выкупать полевые наделы у своей общины. Что крестьяне имеют в собственности только усадебный участок и усадебную оседлость – право проживания на своей усадьбе и строительства на ней дома и хозяйственных построек.

Некоторые губернаторы, в том числе Тверской губернатор П.Д. Ахлестышев, и члены правительства пошли дальше, считая, что выкупленная крестьянами земля является собственностью государства, которое передало ее сельским обществам в вечное пользование. А выкупные платежи являлись не чем иным, как уплата поземельного налога. Они предлагали вообще запретить крестьянам покупать полевые наделы у сельских обществ. В результате подобных обманов возникают стихийные протесты и совершаются революции и государственные перевороты.

К 1917 году по Бежецкому уезду было всего 143 помещика, которые владели 33 тысячами десятин земли. Наиболее крупные имения сохраняли за собой князья Мещерские – 6,4 тысячи десятин, Татищевы – 3 тысячи десятин, дворянин Трубников – 1,1 тысяч десятин. Пятнадцать помещиков имели земли в пределах одного крестьянского хозяйства по 10 десятин.

После Октябрьской революции 1917 года, в период советской власти, была уничтожена элита России – дворяне, умные, образованные люди, основа офицерского корпуса русской армии, преданы забвению все их былые заслуги. Дворяне, избежавшие после революции смерти, эмиграции, лагерей, уезжали далеко от своих родных мест, чтобы не обнаружилось их принадлежность к дворянскому сословию. В родных местах его легко можно было установить с непредсказуемыми последствиями для бывшего дворянина. Все равно, многие из них позднее не избежали ГУЛАГа, отсидев в лагерях по 10, а то и по 25 лет.

Целые династии Неведомских, Хилковых, Кузьминых-Караваевых, Дмитриевых-Мамоновых, Ушаковых и других дворян после Октябрьской революции 1917 года были объявлены чуждыми для страны элементами. Стали чужими и врагами те, кто столетиями держал страну, кто управлял ею, кто составлял ее элиту. Из Бежецкого уезда были эмигрированы или расстреляны представители 74 дворянских имений, из Тверской области – 1159 дворянских имений или около 10 тысяч человек.

2 июля 1919 года Тверское губернское управление советскими хозяйствами поручило всем райсовхозам в течение 2-х недель составить полный список имений, их принадлежность и площадь земли. В числе 74 имений Бежецкого уезда были включены имения, упомянутые в этой книге:

- сельцо Замыцкая Гора Новской волости, имение Н.Н. Апыхтина, земли 146 десятин;

- сельцо Борисково Сулежской волости, имение Кузьминых-Караваевых, земли 223 десятины;

- сельцо Слепнево Новской волости, имение Львовых, земли 113,39 десятин;

- сельцо Богородская Гора Бокаревской волости, имение Н. Колобовниковой, земли 45 десятин;

- сельцо Подобино Бокаревской волости, имение Неведомских, земли 380 десятин;

- деревня Талашманы Бокаревской волости, имение И.И. Крылова, земли 1000 десятин;

- деревня Барская Ворониха Новской волости, имение старшины Новской волости Василия Иванова, земли 47 десятин [210].

В селе Синево-Дуброво Бокаревской волости находилось два имения: имение Хилковых, земли 396 десятин, и имение Архиповой, земли 674 десятины 98 саженей. Последние, перед революцией 1917 года, владельцы второго имения в этом селе Архиповы, были внуками Ольги Николаевны Неведомской и Николая Ивановича Хилкова.

Имение Архиповой обследовали 19 марта 1919 года, в нем сохранились барский дом, людская изба, скотный двор, пятистенный амбар, сарай, два навеса на столбах, каретный сарай, молочная кухня, баня и два погреба. Барский дом одноэтажный, с 6 комнатами, обшит тесом и крытый железом. На время обследования выбиты все окна и двери, сломаны печи, вся мебель, посуда и книги украдены, в доме ничего не осталось. Людская изба также полностью разграблена.

Из сельхозмашин оставались: поломанная жнейка-сноповязка, молотилка-сортировка без привода, конная рядовая сеялка, деревянная сеялка. Из сельхозинвентаря сохранялись: пять плугов, из которых, два плуга поломанные, четыре железных бороны и ручная огородная сеялка. Земля обрабатывалась не вся, ее обрабатывали местные жители, огород размером 3 десятины полностью пустовал [211].

Дом Хилковых двухэтажный, на первом этаже 5 комнат, на втором этаже 9 комнат, все комнаты на день описи 19 мая 1919 года были с мебелью, посудой и книгами. Кроме дома описали постройки: людская изба, флигель с двумя комнатами и кухней, каретный сарай, два скотных двора, амбар, сарай, водогрейка и рига. Площадь земли составляла: сад и питомник 21 десятина, пашни 220 десятин, сенокоса 115 десятин и выгоны 40 десятин, всего 396 десятин.

Все имущество представителям советской власти сдал управляющий имением Кузьма Иванович Горячев. 6 июня 1919 года Бежецкий уездный земской отдел передал Бокаревской волости для распределения малоимущим две лошади и одну корову. А всего у Хилковых отобрали пять коров, пять лошадей, сыроваренный завод, много сельхозинвентаря, все строения и имущество, было описано даже парковая роща, чтобы не забыть изъять и ее. В том же 1919 году дом Хилковых в Синево-Дуброво сгорел или его сожгли. [212].

В деревне Панцино Бокаревской волости, что в одном километре от села Хонеево в сторону деревни Колесники, находилось имение церковного старосты села Хонеево Петра Ниловича Серова. Это имение представителями советской власти было описано 12 марта 1919 года. Земли 92 десятины, из них 35 десятин пахотной земли, вырубка из-под березового леса 25 десятин, вырубка из-под елового леса 32 десятины. Дом двухэтажный с 4 комнатами, из них одна на первом этаже и 3 комнаты на втором этаже, все комнаты с мебелью.

Кроме дома были описаны: два скотных двора, каретный сарай, сарай для сена, пятистенный хлебный амбар, молочная изба, рига и два погреба. Из скота описаны две лошади, 3 коровы, один бык и один теленок. Также представители советской власти описали один тарантас, два одра, двое саней, весь имеющийся сельхозинвентарь и сельхозмашины – косилку и веялку [213].

После того, как помещики покинули не по своей воле свое имение, местные крестьяне растаскивали мебель, посуду, сельхозинвентарь, оставшийся скот. Часть мебели ломали, стекла и посуду били, книги пускали на растопку. Потом срывали двери и рамы вместе с косяками и подоконниками, разбирали хозяйственные постройки и воровали строительный материал.

Дальнейшую судьбу дворянских имений можно наглядно проследить на примере имения Апыхтиных. Имение Замыцкая Гора бывшего владельца Николая Николаевича Апыхтина находилось в 10 верстах от уездного города Бежецк на территории Новской волости. В опись имущества имения в 1919 году были включены: барский дом, два флигеля, четыре конюшни, два хлебных амбара, два каретных двора, 3 скотных двора, два погреба. Также записаны: баня, три сенных сарая, две риги с навесами, водокачка и водогрейка.Во всех комнатах еще сохранялись мебель, книги и посуда.

Скота в 1919 году в имении уже не было, земли 146 десятин, в том числе под усадьбой 9 десятин, под пашней 76,75 десятин, под лугом 26,42 десятины, под выгоном 31,43 десятины. Под лесом, который находился на территории Чижевской волости Бежецкого уезда, за помещиком числилось 368 десятин земли. До революции 1917 года барская земля находилась в аренде, после революции имение перешло сначала в ведение земельного отдела Бежецкого уездного исполкома. Обрабатывалось 20 десятин земли, остальная земля пустовала[214].

Крестьяне деревень Замыцкая Гора, Пыли, Клепиково, Дмитровка, Бор и Киселево обратились в Бежецкий земельный комитет с просьбой передать дом Апыхтина под школу 2-ой ступени, а также под устройство народного дома, библиотеки и избы-читальни. Однако дом был передан отделу здравоохранения под организацию там дома отдыха. Из этой затеи ничего не получилось, и 11 января 1922 года дом Апыхтиных вновь передали из отдела здравоохранения земельному отделу Бежецкого уездного исполкома. За это время всю мебель, посуду и книги постепенно растащили.

С марта 1922 года стали распродавать и растаскивать барские постройки, этим распоряжалась коллегия земельного отдела, члены которой не забывали и о себе. Каретный сарай передали жителю села Сулега, члену коллегии Ф.Г. Лясенкову. Пожарный сарай – жителям деревни Село Новое. Одну половину скотного двора передали жителям деревни Село Новое Дикополову (позднее длительное время работавшему председателем местного колхоза им. Кирова – А.Г.)и Соколовой, а вторую половину – членам Новского волисполкома Гумакову и Львову.

Хлебный амбар передали жителю деревни Глазово Княжевской волости Чистякову, а большой сенной сарай – жителям деревни Замыцкая Гора Прасковье Луговкиной и Константину Михайлову. Большую конюшню – председателю правления Бежецкого отделения лесного хозяйства Арсеньеву, а малую конюшню – жителю деревни Малышево Княжевской волости Шорину. Ригу с навесом передали жительнице деревни Павлово Авдотье Виноградовой. Дом бывшего управляющего имением с пристройками – жителю деревни Замыцкая Гора Ивану Михайлову.Куда были распределены другие постройки, в документах не указано[215].

Нужно отметить, что расстояние между селом Княжево и имением Замыцкая Гора было всего 10 верст, а от деревни Малышево Княжевской волости до Замыцкой Горы – 4 версты.

Первое описание имения Слепнево бывших владельцев Варвары Ивановны Лампе и Анны Ивановны Гумилевой представители советской власти провели 12 сентября 1918 года. Сказано, что имение находится на территории Новской волости, в 16 верстах от уездного города Бежецка. Земли в имении: под садами 5 десятин, под пашней 63,29 десятины, под лугом 38,39 десятины, под выгоном одна десятина, а всего 113,39 десятины. Из них до революции 61,69 десятин были проданы гражданам разных волостей, во владении помещиков оставалось 52,33 десятины земли, она обрабатывалась наемным трудом. На день описи имение находилось в ведении земельного отдела, в нем оставалась одна лошадь и одна корова [216].

После революции в барском имении Слепнево на первом этаже была начальная школа, на втором этаже жили коммунары из ближайших русских и карельских деревень. Среди них был первый председатель коммуны Петр Ракитин из сельца Подобино и Анна Ивановна Круглова, позднее бывшая председателем карельского колхоза «За Новый Быт» (деревня Поцеп) в трудные довоенные и все военные годы.

28 ноября 1918 года представители советской власти провели опись имения старшины Новской волости Василия Иванова Барская Ворониха. Был описан пятистенный дом, крытый дранью, скотный двор и конюшня под одной крышей, погреб и вторая конюшня под одной крышей, сбруйный сарай, где хранилась лошадиная упряжь, хлебный сарай, три сенных сарая и рига с навесом. В то время у владельца имения содержались 2 лошади, 4 коровы, 2 жеребенка, еще была сохранена вся мебель, телеги, одры и сельскохозяйственный инвентарь [217].

К началу создания колхозов в 1931 году деревни Барская Ворониха не стало, она полностью распалась.

После грабежей дворянских имений, сохранилась незначительная часть архивных материалов о жизни местных дворян, большинство бумаг пошло на растопку печей в крестьянских домах.

12 ноября 1919 года сотрудник секции Бежецкого отдела народного образования по делам музеев и охраны памятников старины и искусства Иван Николаевич Постников в докладе «О состоянии архивов вБежецком уезде» писал, что он лично обследовал дворянские имения. В Подобинском имении Неведомских бумаги оказались разбросанными по разным комнатам на полу. Архивы пяти волостных правлений совершенно уничтожены: частью сожжены, частью расхищены. Остальные архивы волостных правлений разбросаны по чердакам и находятся в хаотическом состоянии [218].

В 1920 году комиссия по разборке архивных фондов приБежецком уездном отделе народного образования приступила к вывозу из усадеб бумаг и их упорядочению. Председатель комиссии И.Н. Постников в отчете за май 1920 года сообщал, что в числе других архивных материалов были перевезены в их помещения семейные архивы из помещичьих усадеб Евсюковых, Чернцова, Апыхтина, Штюрмера и Неведомских [219].

На энтузиастов, сохранявших память об истории бежецкой земли, начались гонения. 3 марта 1921 года руководитель разборочной архивной комиссии И.Н. Постников сообщал в Бежецкий отдела народного образования, что действительно в комиссии работают специалисты в деле архивоведения, служители религиозного культа Постников и Покровский. Это не противоречит п. 3 постановления Совнаркома «О порядке предоставления работ служителям религиозных культов», так как согласно редакции этого пункта на службу не допускаются служители религиозного культа лишь в отделы исполкомов. Губернское архивное управление, согласно декрету Совнаркома от 31 марта 1919 года, является самостоятельным и не зависит от губернского исполкома, а также не входит в состав отделов губисполкома.

После этого письма И.Н. Постников остался работать представителем губернского архивного управления по Бежецкому уезду [220].

После революции, примерно в 1922 году, на втором этаже дома Неведомских в бывшем имении Подобино создали коммуну «Красный Октябрь», на первом этаже открыли Краснооктябрьскую начальную школу. В 1931 году, после создания колхоза «Красный воин», их дом разобрали. Школу перевели в село Головское, где она была до строительства новой кирпичной школы в деревне Красный Октябрь в 1968 году.

*****

Одноэтажный дом крестьянина деревни Бережки Бокаревской волости Бежецкого уезда Михаила Иванова после революции 1917 года передали под фельдшерско-акушерский пункт. В двухэтажном соседнем доме его сына Василия Михайлова до 1917 года размещалось народное начальное земское училище, после революции – начальная школа. Ее в 1951-1952 годах разобрали и перевезли в село Карело-Кошево, где разместили старшие классы семилетней школы. Начальная школа оставалась в здании бывшей церковно-приходской школы возле Сретенской церкви.



Первая учительница Карело-Кошевской школы Надежда Петровна Ушакова обучала карельских детей грамоте до средины 1920-х годов.Замуж Надежда Петровна не вышла, в 1937 году она была еще жива, проживала в селе Карело-Кошево в отдельном доме из трех комнат,фасадом в сторону церкви и дома священника. После революции к ней приехала жить и работать племянница Софья Николаевна Ушакова – дочь Николая Петровича Ушакова. Она обучила и выпустила из начальной школы в семилетнюю школу карельских детей 1925, 1929, 1933, 1937 и последующих годов рождения, подготовила несколько послевоенных выпусков. Одновременно была наставницей молодой учительницы Анны Петровны Старостиной.

В предвоенные годы и во время Великой Отечественной войны, кроме Софьи Николаевны, учителями начальных классов школы работали: Александра Васильевна Тененгольц (Тихомирова), дочь бывшего местного дьякона, вышедшая замуж за поволжского немца Иосифа Марковича Тененгольца, Анна Петровна Старостина и Анастасия Григорьевна Васильева, которая снимала одну из трех комнат в доме Ушаковых.

Софья Николаевна Ушакова замуж так и не вышла, как и ее тетка, Надежда Петровна. Последний выпуск четвероклассников из начальной школы Софья Николаевна Ушакова провела весной 1951 года, умерла она в 1953 году. В 1951 году к С.Ф. Ушаковой на лето приезжала ее племянница Елена, студентка Ленинградского государственного университета, мать которой проживала тогда в городе Бежецке. Похоронены обе Ушаковы на кладбище села Карело-Кошево. Последними жителями в их доме была семья учительницы Градовой Лидии Михайловны [221].

Учительницы Карело-Кошевской школы Надежда Петровна и Софья Николаевна Ушаковы наглядно демонстрировали тесную связь поколений, связь крестьянского и дворянского сословий, связь двух народов – русских и карел. Они обучали грамоте наших родителей, плохо владевших русским языком, их братьев и сестер. Наши деревенские жители с теплом отзывались о своих первых учительницах начальных классов Ушаковых, которые в тяжелые послереволюционные, предвоенные и военные голодные годы не только давали карельским детям знания, но и подкармливали учеников, выпекая дома булочки и пироги, иногда помогали деньгами их родителям.

В Карело-Кошевская школе обучали и воспитывали детей 107 лет с 1885 года до 1992 года, когда построили новую каменную школу в Бережках, в полукилометре от старой. Но новая школа просуществовала всего 19 лет, ее закрыли в 2011 году.На месте бывшей церковно-приходской школы в селе Карело-Кошево энтузиасты установили памятный знак всем учителям Карело-Кошевской школы, в том числе и Ушаковым, работавшим с 1885 года до средины 1950-х годов.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница