Коммуникационная функция насилия в сфере политического



Скачать 166.28 Kb.
страница1/4
Дата10.04.2019
Размер166.28 Kb.
#79729
ТипРеферат
  1   2   3   4

Санкт-Петербургский государственный университет

Коммуникационная функция насилия в сфере политического

Выпускная квалификационная работа

по основной образовательной программе



ВМ.5576 «Прикладная этика»

Исполнитель:

Студентка 2 курса магистратуры

по направлению 47.04.02 «Прикладная этика»

Долоцкая Наталия Алексеевна

Научный руководитель:

Кандидат философских наук,

доцент Щукин Денис Андреевич

Рецензент:

Кандидат философских наук,

доцент Бондаренко Лилия Ивановна

Санкт-Петербург

2017

Содержание.



Введение…………………………………………………….………………….3

Глава 1. Феномен насилия как этико-философский и социально-политический конструкт……………………………………………..………..9

1.1. Вариабельность атрибуции феномена насилия в рамках различных дискурсивных систем……………………………………………………….....9

1.2. Классификации насилия: конфигуративность и разноуровневость….30

Глава 2. Классификационный анализ коммуникации как способ выявления корреляции с феноменом насилия……………………..……….39

2.1. Теоретические модели и функциональная составляющая коммуникации…………………………………………………………...……39

2.2. Коммуникативные аспекты насилия……………………….…………...51

Глава 3. Коммуникационные функции в контексте различных уровней насилия…………………………………………...……………………………63

3.1. Гибридизация насилия в концепциях В.Беньямина и С.Жижека….…63

3.2. Уровни насилия и функции коммуникации…………………………....68

Заключение…………………………………………………………………..78Список литературы…………………………………………………...…….83
Введение.

Современная социально-политическая обстановка может быть охарактеризована как нестабильная, устойчивость и стратегическая прогнозируемость которой невозможна из-за иррациональных взрывов агрессии и насилия. Демократическое уважение прав и свобод оказывается неосуществимым в силу столкновения с необходимостью обеспечения безопасности и защиты граждан, которое предполагает усиление властных полномочий. В то же самое время, при ином ракурсе рассмотрения, использование властью любых возможных причин для расширения границ влияния ставит вопрос об осуществлении насильственных актов со стороны государственных структур.

Нельзя не отметить, что осмысление феномена насилия, являющегося центральным для данной работы, имеет богатую историю в философской и политической мысли. Проблема насилия разрабатывалась еще со времен античности, когда такие философы как Сократ, Платон1 и Аристотель2 задумывались о вопросах соотношения государства, человека и общества. В эпоху Средневековья П.Абеляр3, Ф.Аквинский4, Св.Августин5 рассматривали насилие как проявление политического в его взаимодействии с христианскими заповедями. Уже в концепции Н.Макиавелли6, где насилие анализируется как одно из средств власти, можно проследить современные тенденции в интерпретации политического насилия как легитимирующегося законом. Также следует отметить, что данный автор не оценивает насилие как моральное зло. Т.Гоббс7 рассматривал насилие как одно из важнейших средств существования в состоянии “войны всех против всех”. Ж.-Ж. Руссо8 напротив полагал, что общественная жизнь благодаря неравному положению людей способствует распространению насилия. Ж.Сорель9, М.Бакунин10, К.Маркс11, Ф.Энгельс12, Г.Маркузе13 также рассматривали насилие как средство, но уже для завоевания государственной власти. У М.Вебера14 и Г.Спенсера15 можно встретить такое понимание насилия, как средства удержания власти. Антропологический подход, предполагающий, что насилие выводится из самой природы человеческих отношений, просматривается в концепциях Ж.П.Сартра16, К.Ясперса17 и Х.Ортеги-и-Гассета18. П.Бурдье19, М.Вебер, М.Фуко20, Э.Гидденс21 связывают политическое насилие с социальными процессами.

Также следует упомянуть о противоположном течении в понимании насилия - этике ненасилия. Наиболее яркими представителями, разрабатывающими данную проблематику являются Л.Н.Толстой22, И.Ильин23, М.Ганди24, М.Л.Кинг25.

Однако, трактовка насилия выступающего как средство для установления или удержания власти непосредственного актора или группы лиц, задающего основной вектор в рассмотрении насилия, не позволяет анализировать насилие в его междисциплинарной и многоаспектной вариативности. Маркировка данного феномена как деструктивного и аморального выносит насилие за рамки этического анализа. Подобная одномерность и односторонность исследования избегает вопроса о возможной конструктивной роли насильственных актов.

Коммуникацию в политической сфере также как и феномен насилия нельзя признать малоизученной темой в русле философского анализа. Политическая коммуникация как одно из средств власти использовалось со времен античности и не потеряла актуальности в настоящее время. К проблеме коммуникации в политической сфере обращались такие значимые авторы как Аристотель26, Н.Макиавелли27, Т.Гоббс28, Ш.Л.Монтескье29, Дж.Локк30, Дж.Ст.Милль31, К.Маркс32, М.Вебер33, Т.Парсонс34, П.Сорокин35, Г.Лассуэлл36 и многие другие.

В рамках данной работы коммуникативная составляющая насилия, трактуемая как некоторый возможный канал связи в области политического, может быть понята как одно из воплощений именно конструктивной социально-этической составляющей.

Объектом исследования является феномен насилия. Предметом выступает коммуникационная функция насилия в сфере политического.

Целью данной работы является анализ феномена насилия с точки зрения его коммуникативных характеристик, где под коммуникацией понимается не просто канал связи, а социально-этический конструкт, влияющий на формирование всего морального дискурса.

Коммуникационная функция насилия в сфере политического позволяет раскрыть необходимость данного феномена в политическом дискурсе, отказавшись от оценки насилия исключительно как средства для достижения или удержания власти.

Из цели вытекают задачи исследования:


  • концептуализировать феномен насилия в контексте социологических, политологических и философских исследований;

  • определить общетеоретические подходы и методики изучения насилия в сфере политического;

  • раскрыть механизм манифестирования насилия в сфере политического как абсолютного морального зла;

  • классифицировать концепции коммуникации в рамках изучения насилия в сфере политического;

  • проанализировать существующие концепции функций коммуникации (функций языка);

  • выявить место насилия в структуре политической коммуникации;

  • рассмотреть насилие в сфере политического как аккумулирующее в себе различные функции коммуникации.

Совокупность методов исследования определена согласно поставленным целям и задачам, а также с учетом предмета и объекта настоящей работы. Одним из основополагающих методов выбран метод классификации, на основании которого были проанализированы различные концепции насилия и коммуникации. Другим методологическим принципом данной работы является структурно-функциональный подход, который позволяет рассматривать насилие в сфере политического в единстве связей и отношений с другими явлениями и сферами.

Следует оговорить, что на основании концепций К.Шмитта37, Ю.Хабермаса38 и Ш.Муфф39, в работе проводится концептуальное разграничение политики и политического, где политическое определяется как онтологическое по своему существу, связанное с ассоциацией (солидарностью) и диссоциацией определенных групп в публичном пространстве, а политика как онтическое образование, включающее многообразие различных практик.

На основе всего вышесказанного можно говорить о гипотезах исследования:


  • насилие является не только средством достижения или удержания власти (ее инструментом), но и определенным социальным конструктом, несущим в себе потенцию для акта коммуникации;

  • пути и способы проявления насилия напрямую зависят от главенствующей функции или цели каждого конкретного акта;

  • виды насилия не являются статичными и могут изменяться, трансформируясь из одного вида в другой.

Диссертация состоит из трех глав, введения и заключения. В первой главе дается общий обзор существующих концепций насилия и приводится несколько возможных классификаций данного феномена, среди которых основополагающими являются концепции С.Жижека и В.Беньямина. Во второй главе анализируется понятие коммуникации в его концептуальной многозначности, выделяются основные функции вербальной и невербальной коммуникации, которые находят свое отражение и в феномене насилия. В третьей главе освещаются коммуникативные функции различных уровней насилия.

Научная новизна исследования заключается в новаторской трактовке насилия в рамках этического поля, что достигается с помощью концептуализации насилия как феномена, несущего в себе коммуникативный аспект.

Теоретическая и практическая значимость заключается в возможности применения методики и результатов исследования для оценки и интерпретации “насильственных” политических актов.
Глава 1. Феномен насилия как этико-философский и социально-политический конструкт.
1.1. Вариабельность атрибуции феномена насилия в рамках различных дискурсивных систем.

Нельзя не отметить, что осмысление феномена насилия, являющегося центральным для данной работы, имеет богатую историю в философской и политической мысли. В целях более полного концептуального анализа насилия следует подробнее обратиться к различным интерпретациям данного феномена. Так, насилие может рассматриваться как физическое или психологическое угнетение, которое предполагает господство одного живого существа над другим, дислоцирующееся как на макро-, так и на микроуровне. «Насилие неотъемлемо от агрессии, являясь фазой ее эскалации. Насилие не существует вне агрессии, и наоборот. … Насилие – фаза в развертывании агрессивного поведения (в том, конечно, случае, если оно «разворачивается»)»40. Первостепенным фактором в этологической трактовке является прямая связь с физиологической склонностью субъекта к агрессии. Такой же точки зрения придерживается К.Лоренц, который трактует агрессию, как инстинкт борьбы, «направленный против собратьев по виду»41. Агрессия (и насилие как ее выражение) - врожденный инстинкт, который служит сохранению жизни.

В противоположных категориях насилие интерпретируется как один из видов девиантного поведения (интерпретируемого в русле психологии), отклонения от стандарта, нормы. Так, к наиболее тиражированным примерам можно отнести мазохизм и садизм в рамках одного из видов насилия - сексуального - или «семейное» насилие на бытовом уровне, а в более общем смысле и крайнюю форму «аморального» поведения - терроризм.

Рассмотрение насилия в качестве вида или способа девиантного поведения также распространено в социологическим дискурсе, который может быть представлен теорией аномии (Э.Дюркгейм, Р.Мертон). Основоположником теории является Э.Дюркгейм, который в исследовании сущности самоубийства42, проиллюстрировал тезис о том, что несоответствие жизненного опыта людей и регулятивного механизма социальных норм приводит к дезориентации и социальной дезорганизации, воплощенной в нарушении коллективного порядка, проявляющейся в различных формах девиантного поведения.Р.Мертон развил концепцию аномии в культурологическом русле43, акцентируя причину девиаций, которой является разрыв между культурными целями общества и социально одобряемыми средствами достижения целей.


К концепциям девиации также можно причислить теории стигматизации и наклеивания ярлыков Г.Беккера44, рассматривающего ее политологический аспект. Девиация, по мнению автора, обусловлена навязыванием стандартов поведения со стороны влиятельных групп общества. Основным здесь представляется объяснение обретения статуса девианта в социальной группе.

Теория относительной депривации (Т.Р. Гарр и Дж.Дэвис) и фрустрационный подход (Дж.Доллард, Н.Миллер45) могут быть представлены как единая концепция, где источником насилия считаются препятствия, которые не позволяют субъекту достичь цели. Социальные группы прибегают к насильственным действиям при разрыве между своим статусом (тем, что они есть) и собственной оценкой (тем, что они заслуживают). Т.Р. Гарр определяет относительную депривацию как расхождение между ценностными ожиданиями и ценностными возможностями. Выделяется три вида относительной депривации: убывающая (стремления на прежнем уровне, сокращение возможностей), устремленная (рост ожиданий, стабильность возможностей) и прогрессивная (развитие стремлений, снижение возможностей). Фрустрация - условие, которое блокирует достижение желаемого. Попытка снятия блока активизирует политическое насилие (агрессию), которое определяется как “ряд событий, общим свойством которых является реальное или угрожаемое применение силовых акций46”. Потенциал политического насилия детерминируется склонностями социальной группы к насилию над другой группой. Для оценки политического насилия Гарром используется три переменные: степень участия (масштаб), разрушительный уровень (интенсивность), время насилия (продолжительность). Таким образом насилие предстает как следствие индивидуальной неудовлетворенности, которая политизируется на публичном уровне и далее реализуется в насильственных актах. «...чем выше интенсивность депривации, тем больше размеры насилия»47.


В рамках структурного подхода (Н.Смелзер, И.Гальтунг) насилие зависит от социально-экономической и политической структуры конкретного общества. Основанием теории коллективного действия Н.Смелзера является тезис о том, что насилие, конфликты и иные антагонизмы внутри общества есть следствие отсутствия равновесия между макросоциальными структурами. Среди факторов оценки уровня антагонистических настроений общества выделяются следующие: фактор структурного напряжения (влияние политических и экономических причин), фактор структурного восприятия (уровень терпимости институтов власти к оппозиции), фактор предвзятости (система взглядов, как аргумент насильственных действий ради устранения «несправедливости»), факторы ускорения (события, ускоряющие конфликт), фактор мобилизации участия (способность оппозиционных сил к объединению), фактор неэффективности социального контроля (способности власти подавлять антисистемное насилие)48.

Ю.Гальтунг разделяет насилие на два вида: прямое или непосредственное, предполагающее субъекта насилия, и косвенное или структурное, когда такового нет. «Персонифицированному насилию присущи изменения и динамизм - это не только гребешки на волнах, но и волны в целом спокойной воде. Структурное насилие - тихое, оно не проявляется открыто, а является фактически неподвижным - это тихий омут»49. Гальтунг строит модель политического насилия с помощью треугольника, образуемого переменными: противоречия, отношение, поведение. Противоречия - по сути, конфликт целей, отношение - напряженность в эмоциональных терминах, поведение - непосредственно угрозы и применение силы. Политическое насилие предстает в концепции Ю.Гальтунга как динамическое образование, где каждому из трансформируемых элементов соответствует свой вид насилия: прямое, структурное или культурное.

Концепцией аккумулирующей в себе этологический (или инстинктивистский) и бихевиористский подходы можно назвать позицию Э.Фромма. Агрессия понимается автором как ответ на угрозу, то есть действие, не подразумевающее инициацию насильственного акта. «Побудитель» (субъект насильственного акта) осуществляет некоторую деструкцию. Фромм называет оба этих вида агрессией (чем продуцирует терминологические неточности) и различает на основании приведенного выше определения два вида. Первый вид генетически заложен в человеке, как ответ на ситуацию, содержащую в себе угрозу жизни. Такая оборонительная (доброкачественная в терминологии Фромма) агрессия «служит делу выживания индивида и рода; она имеет биологические формы проявления и затухает, как только исчезает опасность»50. Противоположный вид агрессии (злокачественная) предполагает деструктивность и жестокость, характерную именно для человека и не имеющую биологического объяснения, а также четкой цели. Доброкачественную агрессию, как некоторый инстинкт или природное начало, можно сравнить с пониманием агрессии у Лоренца. Примечательным является то, что к доброкачественному виду Фромм также относит войну как «некий вариант косвенного протеста против несправедливости, неравенства и скуки»51. В целом, позицию Фромма относительно «синдрома» насилия можно обозначить как результат столкновения социальных условий и экзистенциальных потребностей человека, которое каузально объясняется нереализацией внутренней свободы и отказом от собственной уникальности. Насилие в данном случае выступает как некоторая экзистенциальная товарная марка человека.

Источником политического насилия в институциональном подходе (С.Хангтингтон) является разрыв между уровнем развития политических институтов и процессом трансформации экономической и социальной систем, что характерно для обществ, находящихся на переходном этапе развития. Это продуцируется несоответствием уровня политического развития темпам политической активности в обществе, где при оценке последней учитываются такие факторы как рост уровня образованности населения, экономический рост, усиление роли СМИ и социальной мобильности. Так «экономическое развитие усиливает экономическое неравенство, а при этом социальная мобилизация подрывает его легитимность. Таким образом, оба эти аспекта модернизации вместе способствуют политической нестабильности»52, а значит, и росту уровня политического насилия. Методом предотвращения роста политического насилия служит усиление роли политических институтов.

Теория рационального выбора (Д.Гупта53) рассматривает насилие как наилучший способ решения конфликта в рамках политического процесса. Однако участие в актах политического насилия служит не только благу общества с точки зрения «снятия» социальной напряженности, инициируемой конфликтом, но и позволяет участникам получить дополнительные блага, в том числе повышение статуса, общественной роли или материального благосостояния.

Насилие, как объективная данность, которую общество должно подавлять и контролировать, представлено в исследовании насилия Р.Жирара, а также в концепции З.Фрейда.

Жертвоприношение в первобытных обществах, по мнению Р.Жирара, играет роль переноса насилия, которое в ином случае грозит поразить само общество. Такая «заместительная» жертва позволяет временно снизить уровень внутреннего насилия путем переключения на приносимую жертву. Сама суть жертвоприношения находится в этом сдвиге или замене объекта, который скрыт с целью действительности этого акта. «“Хитрое” использование некоторых свойств насилия — в частности, его способности смещаться с одного объекта на другой — скрыто за костной оболочкой ритуального жертвоприношения»54. Насилие всегда нуждается в удовлетворении, так как без возможности разрядки происходит его количественное накопление, которое в конечном итоге эксплицируется вовне.

Ключевым в понимании насилия для Жирара является его соотнесенность с местью. В современном обществе нельзя обнаружить обряды жертвоприношения, которые бы снижали уровень насильственного напряжения и блокировали бы месть. Замещающим жертвоприношения становится система правосудия, рационализирующая в наказании завуалированную (кристаллизованную) месть, основным свойством которой можно назвать одноразовость, не влекущую за собой порочный круг нового насилия. «Между состояниями ненасилия и насилия в первобытных обществах нет того автоматического и всемогущего клапана, каким служат наши институты, которые регулируют нас тем жестче, чем меньше мы помним об их роли»55. Конец насилию невозможно положить без обращения к самому насилию. Этим тезисом Жирар сближается с теоретиками ненасилия, однако вывод делается прямо противоположный: ограничительные механизмы или “защитные клапаны”, служащие для сдерживания и контроля насилия, сами являются его орудиями, необходимыми в каждом обществе.

Рассмотрение позиции З.Фрейда в отношении насилия в соотнесенности с критикой Р.Жирара открывает новые исследовательские перспективы. Если для Фрейда все движущие мотивы, так или иначе, связаны с либидо, то для Жирара таковым мотивом является насилие, которое первично, в том числе, и по отношению к сексуальности. Полемика ведется Жираром не только по отношению к индивидуальному насилию Фрейда, но и к коллективному насилию Ницше.

В концепции Ницше Жирара привлекает понимание того, что насилие мифов и ритуалов и насилие евангельских страстей имеет одну и ту же природу коллективного насилия, но с различной интерпретацией. «Дионис против “распятого”: вот где противостояние. Разница между ними кроется не в самом мученичестве, а в его смысле. В одном случае сама жизнь, ее вечная плодовитость и вечное возвращение, определяет мучение, разрушение, желание уничтожить. В другом случае страдание, “распятие” невинного используется как аргумент против жизни, как формула ее проклятия»56. Различие интерпретации такого типа насилия предполагает и различие позиций по отношению к жертве: дионисийское одобрение и евангельское отвержение. Ницше в христианском неприятии усматривает ресентимент, с чем не согласен Жирар. Он, однако, оправдывает критику «заботы о жертвах», так как она не позволяет отойти от христианства и перейти от упадка к прогрессу57.

Утилитаристская концепция насилия, трактующая данный феномен как благо для большего количества людей, представлена в воззрениях Н.Макиавелли. В трактате «Государь», где данный феномен рассматривается наиболее полно, насилие не несет в себе яркий негативный оттенок и не оценивается в терминах морального зла. Предваряя анализ насилия в концепции Макиавелли, следует упомянуть взгляды автора на человеческую природу. Человек, согласно его этической доктрине, изначально склонен к эгоизму, что не может не сказываться на государственном и общественном устройстве. Именно для контроля/борьбы с этой природной сущностью и необходимо использовать насилие, которое не принимает форму преступной деятельности, а держится исключительно в рамках «государственного насилия». Рассуждая о качествах, необходимых правителю, Макиавелли следующим образом анализирует антагонизм милосердия/жестокости: «... государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица»58. Таким образом, насилие оправдывается с помощью отсылки к благу большего числа людей, а сущностно благодаря государственному благу. Подобная «легитимация» насилия как средства политической власти не оправдывает его с точки зрения насилия как самоцели. Макиавелли считает насилие лишь способом «исправления» той или иной политической ситуации в крайних случаях (а исторические реалии Италии того времени можно отнести к таковым) и только на благо народа, без стремления к укреплению тирании. «Поистине государь, ищущий мирской славы, должен желать завладеть городом развращенным - не для того, чтобы его окончательно испортить, как это сделал Цезарь, но дабы, подобно Ромулу, полностью преобразовать его»59.

Легитимное насилие является каузальным продолжением утилитаристской теории. Позиция рассмотрения насилия как средства удержания власти поддерживалась и М.Вебером. Однако, немецкий социолог интересен не как еще одно имя в классификации распространенных подходов к насилию, а как инноватор в области выявлении связующих элементов насилия и государства. Это сделано на основании анализа концептов власти и легитимности, где легитимность является «сопровождающей» социологической характеристикой власти, предоставляющей ей монополию на насилие. Легитимность подразумевает признание власти на основании ее происхождения и способов функционирования, которые обеспечивают согласованные схемы действий и принятия решений в государственных структурах, а также активные внешние социальные отношения. «Государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области - область включается в признак - претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что право на физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам настолько, насколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство»60. Легитимное насилие предстаёт не просто как признак государства, но и как его обязательное и неотъемлемое свойство. «... обращение к насилию и средствам принуждения … свойственно каждому политическому союзу»61. В определении насилия Вебера есть и социальный оттенок, которой придается за счет апелляции к господству одних людей над другими: «государство … есть отношение господства людей над людьми, опирающееся на легитимное (то есть считающееся легитимным) насилие как средство»62.

К.Ясперс выступает как последователь идей Вебера по отношению к легитимному насилию, развивая его мысль в «Духовной ситуации времени». Следствием присвоения государством монополии на легитимное насилие стало «...исключение применения насилия из человеческого существования <…> и рост насилия в единственном месте, чье существование подчеркнуто выражает, что без насилия или возможного насилия существование людей невозможно»63. Такая миграция насилия и обнажение места его дислокации позволяет говорить не только об изменении степени концентрации этого субстрата, но и о модификации восприятия индивида в качестве субъекта, который трансформируется в «средство технического осуществления насилия»64.

К концепциям, рассматривающим насилие как неотъемлемую составляющую политической системы можно отнести и позицию Раймона Арона. В контексте анализа системы международных отношений в политическом дискурсе Р.Арон исходит из концептуального разграничения могущества и силы, где за первым закрепляется динамичное, деятельностное содержание, присущее отношениям, а второму приписывается средственный аспект орудий или вооружений. Автором также анализируется могущество, как основное понятие, где сила выступает как один из его возможных коррелятов.

Насилие в политологической концепции Арона имеет главенствующее значение, выступая как некоторый системообразующий феномен. «Политические объединения, конституционные режимы обязаны своим происхождением насилию»65. Имеется в виду то количество войн и революционных действий, которые привели к «настоящему» «процветающему» объединению. Однако, по мнению Р.Арона, современная ситуация в международных отношениях скорее описывается восклицанием: «Ты не посмеешь меня принудить!», которое не столько выражает большую направленность на угрозу, чем на реальное действие, сколько демонстрирует тотальность такой дипломатии, использующей как политические, так и экономические, и психологические методы, всегда подразумевающие насилие в различной степени его проявления.
«Я буду различать символическое насилие и подпольное, или рассеянное насилие. Символическое выражается в том, что уже получило название дипломатии канонерок»66. Символическое насилие разрастается там, где для подчинения другого достаточно символа без применения силы (сила выступает как некоторая демонстрация). «Подпольное насилие - всякого рода покушения, совершаемые тайно - всегда рассеянно; рассеянное насилие со стороны партизан совершается открыто»67. Такое подпольное насилие может быть отнесено к теневой политике как на государственном, так и на общественном уровне. Наиболее существенным в позиции данного автора видится тезис о необходимости насилия в политическом дискурсе как на внутригосударственном, так и на международном уровне.

Т.Гоббс, также обращаясь к анализу политического организма, выделяет догосударственное «естественное состояние» людей, в рамках которого они выступают как равные существа, склонные к удовлетворению своих эгоистичных интересов. Государство (как результат добровольного соглашения или как результат завоевания) есть способ борьбы с состоянием «войны всех против всех». Насилие же в этом естественном состоянии является средством. Таким образом, насилие превращается из естественного и деструктивного в созидательное и регулирующее государственное насилие, поскольку «должна быть какая-нибудь принудительная власть, которая угрозой наказания, принуждала бы всех в одинаковой мере к выполнению соглашений»68. Из этого можно заключить, что насилие выступает гарантом сохранения государства.

Субъектный подход к пониманию насилия характеризуется разделением между насилием и властью на основании действующих субъектов. Действия народа или общества по отношению к легитимным структурам маркируются как насилие, в то время как симметричные действия легитимных структур могут быть названы проявлением власти или силы. К авторам, так или иначе, разделяющим данных подход можно отнести Ж.Сореля, М.Бакунина, К.Маркса и Х.Арендт.

Так, в «Размышлениях о насилии» Ж.Сореля вопрос терминологии разделения предметных областей силы и насилия разрешается дифференциацией посредством действующих лиц (власть и повстанцы). «Тогда мы можем сказать, что сила имеет целью установить социальный порядок, основанный на власти меньшинства, а насилие направлено на уничтожение этого порядка»69. Сорель настаивает на необходимости социальной катастрофы и насилия, где понятийно насилие исключается из контекста государства и власти (то есть легитимных властных институций). Любое участие в действии данных структур не соотносится с главной задачей пролетариата, которая заключается в обострении общественных противоречий. Насилие, по сравнению с силой, оценивается положительно, так как является прямым действием, ведущим к разрушению старого порядка. Однако, волевой порыв, выражающийся в борьбе, невозможен без объединения людей, которое достигается посредством мифа. Насилие как раз и выступает таким «объединяющим» мифом.

Миф находится на границе рационального и нерационального, служит скрепляющим элементом реальности и идеи. Он также является основным средством мобилизации масс. Но миф следует понимать не только как активатор мобильности, но и как базисный элемент общественного устройства, которое основывается на некоторой группе образов (мифов) и собственно мобилизации, как воли народа. Однако не следует трактовать миф как опору определенной доктрины. Он резко противостоит теоретическим конструкциям и реализует свою потенцию исключительно в действии.

Если рассматривать насилие на уровне социального, то следует упомянуть два положения, которые являются базисом для данного концепта: это идеи пролетариата, как собственника насилия, и всеобщей стачки, как основного метода. Стачка, по мнению Сореля, имеет множество общих черт с войной. Одной из них может выступать отсутствие ненависти и мстительности. Уничтожение другого, в смысле его физического истребления, не является сущностью насилия, а выступает как его побочное следствие. Итак, в концепции Сореля насилие рассматривается как средство противостояния врагу и мотивация к действию.

Подобным образом трактует насилие и Карл Маркс. Для него «насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым»70. Данную цитату можно интерпретировать с точки зрения определения насилия как средства построения нового общества и государства. Но насилие рассматривается как средство не только в политическом дискурсе, который для Маркса является побочным, но и в экономическом, где «насилие есть экономическая потенция»71, обеспечивающая один класс средствами производства, на основании которых строится его господство и принуждение другого класса. Одним из самых концентрированных видов насилия является государство, которое использует политическое насилие как средство управления.
К определению насилия в его корреляции с политическим обращается и Х.Арендт. В своем эссе «О насилии» она исходит из тезиса о недифференцированности власти и насилии в современном теоретическом (как политологическом, так и философском) аппарате. Одним из первых различений, приводимых автором, являются средства, используемые властью и насилием: власть держится на поддержке народа, в то время как насилие может быть осуществлено только за счет орудий. Причиной терминологической неточности среди понятий власть, мощь, сила, авторитет и насилие Арендт называет одну и ту же функцию, которую они в себе несут, что, однако, не означает их сущностной (феноменологической) идентичности.

Насилие рассматривается Арендт в его инструментальном качестве. Сущностно данный феномен близок к мощи и проявляется как результат ее наращивания, ее верхняя точка. «...поскольку орудия насилия, подобно всем другим орудиям, создаются и используются с целью умножения естественной мощи, пока на последней стадии своего развития не становятся способны ее, т. е. мощь, заместить»72.

Подобное терминологическое определение рассмотренных феноменов акцентирует внимание исключительно на внешних свойствах и характеристиках, сущностно не определяя их. Так, наибольшие вопросы возникают относительно разграничения понятий власть/насилие. Арендт специфицирует власть за счет ссылки на народ и его представительство, что в рамках рассматриваемой концепции позволяет маркировать данный феномен исключительно как политический. Однако комментарий относительно понятийной близости словосочетания «властный человек» и понятия «мощи» вызывают некоторые сомнения. В русском языке мощь может быть определена как «сила или мощность» и не имеет четкой ориентации на другого. В то время как «власть» даже рассмотренная вне политического дискурса подразумевает подчинение воли другого. Определение насилия, связанного с мощью, искусственно сужает данный феномен, низводя его до уровня инструмента власти, главенствующим фактором которого является поддержание или установление некоторой системы, то есть некоторым образом радикальная демонстрация независимости.

В теории социального конфликта, представленной Р.Дарендорфом, конфликт каузально возможен благодаря различию социальных ролей и властных полномочий, и может быть решен посредством формирования квази-групп, их дальнейшей кристаллизации и трансформации в группировки, с формированием последующей идентичности каждой из сторон. Две определяющие независимые переменные конфликта - интенсивность и насильственность. Вектором насильственности определяется форма конфликта, то есть те средства, которые используются для осуществления своих интересов. «...некоторые пункты на шкале насильственности: война, гражданская война, вообще вооруженная борьба с угрозой для жизни участников, вероятно, обозначают один полюс; беседа, дискуссия и переговоры в соответствии с правилами вежливости и с открытой аргументацией — другой»73. Конфликт в обыденном понимании определяется как столкновение, облеченное в форму крайней степени насильственности. Подобное понимание конфликта отсылает к трактовке феномена насилия как фактора сплоченности в концепциях Маркса и Сореля, рассмотренных ранее.

Отталкиваясь от зиммелевской интерпретации конфликта как необязательно дисфункционального социального процесса, а скорее способствующего образованию и стабилизации группы, Л.Козер приходит к выводу, что конфликт не только влияет на образование группы, но и поддерживает ее границы и самотождественность. Если говорить, про интериоризацию, то взаимодействие с другими группами упрочняет ее идентичность. «Характерные структуры враждебности и взаимные антагонизмы помогают сохранять социальные разделения и системы стратификации. Такие устойчивые структуры антагонизмов предотвращают постепенное размывание границ между группами в социальной системе и закрепляют определенное положение различных подсистем внутри системы в целом»74.

Таким образом, конфликт понимается как некоторая функциональная часть социальной системы, которая помогает членам группы экстериоризировать собственную враждебность и недовольство. Однако, со структурной точки зрения, конфликт не является хаотичным социальным образованием. Для стабилизации враждебных эмоций создаются особые институты, именуемые автором «защитными клапанами». «Они предоставляют как замещающие объекты, в отношении которых допустимо выражение враждебности, так и средства такого выражения»75.

К рассмотрению насилия в теории конфликта также можно отнести работу «Человек как враг» Г.Зиммеля, где враждебность, также как и симпатия, выступают как естественные и исторически обусловленные состояния. Причем, характерным для вражды является проекция причины на другой объект и как следствие сублимационный характер действия: «...что невозможно правильно понять, является ли мнимый предмет спора его действительным поводом или всего только выходом для уже существующей вражды»76. Это отсылает к уже упоминаемой концепции фрустрационного подхода, где насильственные действия сублимируются и воздействуют на вторичную причину или направлены на некоррелируемый побочный объект.

Основным тезисом Т.Адорно является насильственный характер подчинения элементов (или частного) целостности (или общности). Целое подавляет элементы посредством нивелирования инаковости или особенности единичного до полной тождественности. Такое принуждение связывается с понятийным опосредованием, которое моделирует в том числе и социальную действительность. «Противоречие типа противоречия между определением, которое индивид знает как дефиницию самости, как свое собственное, и определением, которое навязывается ему обществом, – определением "роли", невозможно привести к единству без манипуляции, промежуточных коммутаций скудных поверхностных понятий, которые умеют преодолевать существенные различия»77. Пример противоречия приводится автором и в отношении экономики и принципа обмена, который как способствует прогрессу и развитию общества, так и уничтожает его. Анализ Освенцима, как крайней формы и степени насилия, приводит к выводу (подтверждению тезиса) о действительной взаимообусловленности векторальной направленности тождественности мышления и насилия. «Освенцим утвердил философему чистой тождественности, которая есть смерть»78.

Еще одним подходом антропологической направленности интерпретации насилия может быть назван экологический подход, представленный Роем Раппапортом79, который выявляет корреляцию между состоянием человеческих коллективов и доступностью природных ресурсов на примере Новой Гвинеи, где увеличение населения имеет следствием конфликты, основанные на стремлении получения земли, доступной для жизни.
Постструктуралисты, хоть и не работают в терминах насилия существующих дискурсов и систем, но, тем не менее, затрагивают эту проблематику. Так, в статье «Порядок дискурса», М.Фуко описывает различные способы исключения из дискурса и выделяет следующие из них: запрет, разделение и отбрасывание, а также оппозиция ложного и истинного. Несмотря на существование различных способов исключения, наиболее фундаментальным выступает оппозиция истинного и ложного, и присущая ей «воля к истине». Воля к истине не является маргинальной социальной сущностью, а имеет свою опору в институциональной поддержке, среди которых можно указать на пласт определенных практик: система книг, библиотек, научные сообщества, лаборатории, а также педагогика. Последнее позволяет провести параллель с концепцией П.Бурдье, где система образования, а также педагогика, как ее несомненная составляющая, представляют один из наиболее существенных ариалов символического насилия, продуцируемого посредством навязывания культурной составляющей. Однако система образования как публичный институт несет в себе и политическое звено, оказывающее непосредственное влияние на дискурсивное пространство. «Любая система образования является политическим способом поддержания или изменения форм присвоения дискурсов - со всеми знаниями и силами, которые они за собой влекут»80.

Также следует упомянуть о противоположном, всем рассматриваемым ранее концепциям, течении в понимании насилия - этике ненасилия. Наиболее яркими представителями, разрабатывающими данную проблематику, являются Л.Н.Толстой, И.Ильин, М.Ганди, М.Л.Кинг. При анализе взглядов этих мыслителей А.А.Гусейнов исходит из тезиса о том, что «этика насилия» изначально невозможна, и сама этика предстает как совпадающая по своему объему с ненасилием81. Это связано, по мнению автора, с синонимичностью ненасилия и добра, как центрального концепта любой этической системы. Ненасилие есть наиболее действенное средство борьбы за справедливость, которое преобразовывает как отдельного индивида, так и общественные институты. Таким образом, в этике ненасилия насилие маркируется как абсолютное зло (абстрактное этическое понятие), которое необходимо избегать всеми возможными средствами. Однако вопрос об интерпретации практического воплощения этики ненасилия исключительно как “ненасильственных” добродетельных действий остается дискуссионным.

После проведенного анализа существующих концепций насилия можно прийти к следующим выводам. В контексте данной работы не представляется возможным понимание насилия в терминах этологического или биологического подхода по причине приписанности феномена насилия исключительно другому, не пересекающемуся с этическим, дискурсу. Противоположная теория девиантного поведения, как отклонения от определенной нормы отсылает к строгой нормативности системы (психологической или социальной), где насилие маркируется с помощью несоответсвия выделенной норме. Такой подход изначально ориентирован на негативное отношение к феномену, искусственно сужая его до рамок «осуждаемого». Более адекватным поставленным целям и задачам представляется рассмотрение насилия как разрыва между статусом и реальным положением социальной группы. Однако данную теорию следует отнести скорее к причинам возникновения насилия, нежели к его сущностной характеристики. Соглашаясь с тем, что насилие коррелирует с социально-экономической и политической структурой каждого конкретного общества такое понимание насилия можно скорее маркировать как причины его п(р)оявления. Взгляды Э.Фромма на насилия остаются внутри личностной проблематики на стороне конкретного индивида, хотя и имеется некоторая связь с социальными условиями. Подобный взгляд не позволяет перейти на уровень этического, для которого необходим Другой или Иной. Институциональный подход, напротив, остается на макроуровне, не позволяя спуститься на уровень ниже. Теория рационального выбора, также как и иные утилитаристские (в грубом понимании узкого практицизма) версии сосредотачивают внимание на мотивации индивидов, обобщая моральную составляющую до эгоистического себялюбия.

Позиция Р.Жирара будет учитываться далее как один из способов функционирования насилия в социуме (замещающее свойство насилия, накопления, а также ограничительные механизмы). Рассмотрение власти как права нелегитимного насилия низводит его до средственного уровня, переводя проблематику в целе-средственное поле, что также относится и к концепции Х.Арендт. Теоретики постмодерна искусственно расширяют насилие, проецируя его на любой символический механизм. Существенным представляется позиция Арона, настаивающего на насильственном образовании всей политической системы. В субъектном подходе, отказывающим легитимным структурам в клеймении их действий как насильственных (за счет чего появляется некоторый «перекос», позволяющий трактовать насилие исключительно как «незаконное» поведение), примечательным является сепарирование Сорелем насилия и ненависти к объекту насилия, что вызывает аллюзию на концепты войны и врага, имеющие схожие черты. Анализ насилия в теории конфликта происходит на основании крайнего несогласия нескольких сторон, что очерчивает поле реализации насильственных актов исключительно как рациональных действий в сфере борьбы за собственные интересы. К схожему выводу стремится экологический подход.

Таким образом, понятие насилия даже в политическом дискурсе остается в сфере нормативного, так как включает в себя и «духовные» элементы в виде угрозы насильственных акций. Насилие определяется как принуждение свободной воли без принятия, принуждаемого воздействия. Разграничение между силой и насилием проводится на основании направленности, где сила выступает как потенция, а насилие - реализация. Не стоит также противопоставлять разум и насилие, так как в некотором роде «вызов насилия бросают тем, кто может ответить на него с честью»82.

1.2. Классификации насилия: конфигуративность и разноуровневость.

Проблема классификации насилия, решение которой необходимо в рамках формирования методологии изучения данного феномена, поднимается в различных научных дискурсах. Так, в словаре политологии выделяются следующие виды насилия: государственное и оппозиционное, единичное и массовое, внешние и внутренние войны, а также революционное, этническое, геноцид и этноцид, бунты, восстания, перевороты, путчи83. Принадлежность к тому или иному выделенному виду определяется на основании субъекта (государственное, революционное, единичное) или объекта (геноцид, восстания) насилия. Превалирует склонность к субъектному основанию разделения.

К классификациям насилия можно причислить и рассматриваемую ранее позицию Ю.Гальтунга относительно непосредственного и структурного насилия, разделяемого на основании при(от)сутсвия субъекта.

Психолог С.Фешбах84 классифицирует агрессивное поведение (= насилие) на основании трех функций: враждебной (главное - причинение вреда), инструментальной (решение собственной проблемы), экспрессивной (форма выражения себя). Первостепенным, с точки зрения обозначенной задачи исследования, является выделение экспрессивной функции насилия, которая посредством экстернализации субъекта насилия предполагает существование Другого в пространстве репрезентации.

Т.Гарр разделяет государственное насилие, которое направлено на поддержание самой системы, и насилие, где государство является объектом насилия, в рамках которого современные страны имеют тенденцию к внутренним войнам, заговорам и беспорядками, где войны и беспорядки отличаются по степени организации, а войны и заговоры размером масштабности85.

В статье «Типология политического насилия»86 представлен многоаспектный анализ политического насилия. Данный феномен классифицируется по различным основаниям: сфера действия (внутреннее или межгосударственное насилие), субъект насилия (государственное и негосударственное насилие), степень организованности (стихийное и структурированное насилие), количество участников (индивидуальное, коллективное, массовое насилие), мотив (оборонительное и агрессивное/наступательное насилие), масштаб актов (единичное и массовое насилие), интенсивность (высокая, средняя, низкая), социальная принадлежность субъекта (социально-классовое, этническое и религиозное насилие), социальные последствия (реформистское, радикальное и консервативное насилие), способ воздействия на объект (демонстративное и инструментальное насилие), средства (вооруженное и невооруженное). Однако, следует отметить, что несмотря на обширность рассматриваемых видов, данная типология не задает сущностные характеристики анализируемого феномена, отражая лишь его внешние атрибуты.

В.Беньямином, в качестве исходной точки «Критики насилия», выделяется право на забастовку, делегируемое организованному рабочему классу как один из современных (для автора) способов реализации права на насилие. Однако право на забастовку имеет двоякую трактовку: со стороны государства и рабочего класса. Для государства «речь идет не о праве на насилие, а скорее об ограничении опосредованного насилия со стороны работодателя»87, то есть о некотором отчуждении от работодателя в терминологии собственных прав. Если обращаться к точке зрения рабочих, то для данного класса забастовка представляет насилие как средство для достижения определенных целей. Столкновение этих двух интерпретации со стороны власти и «управляемых» достигает наивысшей степени интенсивности в трактовке революционной забастовки, по отношению к которой рабочий класс апеллирует к легальности проведения подобных актов, государство же ссылается на расширительное понимание забастовок и занимает по отношению к ним враждебную позицию, которая, безусловно, связана с угрозой его собственного существования.

Определение насилия звучит следующим образом: «...любое поведение, когда оно активно, следует называть насилием, если оно осуществляет предоставленное ему право, чтобы свергнуть правопорядок, дающий ему же это право, когда же оно пассивно, его также следует называть насилием, если оно — в смысле представленного выше соображения — является шантажом»88. Следует особо отметить, что автор опровергает понимание насилия исключительно как феномена несущего некоторый «грабительский» оттенок, подрывающий существующий правопорядок. Наряду с подрывом существующей системы насилие также устанавливает и модифицирует правовые отношения. Именно правоустанавливающий характер насилия и вызывает страх со стороны государства. В противоположность правоустанавливающему насилию выделяется правоподдерживающее, определяемое посредством ссылки на принуждение. «Принуждение состоит в применении насилия как средства для достижения правовых целей»89. Правоподдерживающее насилие связано с угрозой.

Переплетение этих видов насилия обнаруживается в смертной казни, которая несмотря на правоподдерживающую функцию, также склонна к правоустанавливающей деятельности благодаря силе утверждения права через власть над жизнью и смертью. Но более явное «противоестественное» сочетание демонстрируется Беньямином на примере института полиции, где отсутствует разделение двух обозначенных выше видов насилия. «Если в отношении правоустанавливающего насилия выдвигается требование победоносно утверждать себя, то правоподдерживающее насилие подлежит ограничению: оно не должно определять для себя новые цели»90. Именно эти условия не выполняются в случае полиции, что позволяет говорить об аморфности, поскольку любое насилие, используемое как средство должно иметь либо правоустанавливающий, либо правоподдерживающий статус. В ином случае его следует признать бессильным.

Существенным для данной работы является вывод Беньямина о том, что кажущаяся дихотомия насилия с точки зрения связи с правовой системой имеет скорее смысл диахронии или того, что называется «законом колебания». Правоподдерживающее насилие в своей попытке контрнасилия правоустанавливающего характера, подрывает его в самом себе.

Классификация насилия только с точки зрения средства, в концепции Беньямина, не является полной. Дополняющей функцией насилия можно назвать манифестацию, выраженную в мифическом и божественном насилии. Мифическое насилие берет свое начало в древнегреческой мифологии, где насилие не является разрушительным и сближается с правоустанавливающим. «Правоустановление является установлением власти, и в этом отношении оно есть акт непосредственной манифестации насилия»91. Противостоящее ему божественное насилие - правоуничтожающее, разрушающее, устанавливаемые мифическим насилием пределы, и искупляющее вину и грех. Фокус кровавого мифического насилия направлен на жизнь, в то время как для божественного это субъект жизни, сам живущий. Одна из форм божественного насилия - воспитание, которое не несет в себе непосредственной корреляции с правовой системой.

С.Жижек выстраивает собственную концепцию насилия в том числе и на основании анализа феномена насилия, проведенного В.Беньямином. Жижек задается вопросом, есть ли в концепции божественного насилия скрытое указание на рессентимент, который раскрывается в несколько иной, по сравнению с ницшеанской, трактовке: как упорствование «в беспрестанном обличении несправедливости»92 и дополняет триаду наказание/возмездие - прощение - забвение. Чистое божественное насилие в лице убийства не попадает ни под объяснительную слабость личной идиосинкратической патологии, ни под классификацию преступления, ни под маркировку сакральной жертвой. Ошибочно относить этот вид насилия к религиозной проблематике или этическому закону высшей справедливости. Божественное насилие выносит человека за границы закона, поскольку превышает измерение обычной естественной жизни. «Божественное насилие — выражение чистого порыва, неподвластности смерти, это превышение жизни, которое обрушивается на «голую жизнь», регулируемую законом»93.

Существующая оппозиция между мифическим и божественным насилием выражается в терминах средства и знака. Мифическое насилие устанавливает некий социальный порядок с помощью всеобщего Закона как средства. Божественное насилие - знак этической «расшатанности» мира, не нуждающийся в средствах, и не имеющий глубинного смысла.

Исходя из предыдущих тезисов, логичным выводом будет презентация мифического насилия как порядка Бытия (его устанавливающего и гарантирующего), а божественного как принадлежащего Событию, то есть выходящему за рамки установленных норм и порядков. «...то, что посторонний наблюдатель сочтет чистым взрывом насилия, может быть божественным для тех, кто в этот акт вовлечен — нет большого Другого, кто гарантировал бы божественную природу насилия, и риск интерпретации его как божественного целиком ложится на плечи субъекта»94. Таким образом, божественное насилие внеморально вследствие своего «непересечения» с большим Другим. Онтически это проявляется через немедленную реакцию на ситуацию, требующую правосудия или мести, субъектом, который внеположен структурированному социальному дискурсу.

В рамках собственной классификации насилия Славой Жижек выделяет три наиболее существенных вида: субъективное (непосредственное или явленное), символическое и системное (или объективное) насилие, различание которых основывается непосредственно на онтологических качествах и способах функционирования. Субъективное насилие, являясь «зримой вершиной» данного треугольника, включает в себя (корректнее сказать базируется на) два других вида. Символическое насилие выражается в языке и формах, которые образуют определенное структурированное поле, не пускающего индивида за (не дающее увидеть) свои границы. Дом бытия в качестве источника насилия не является надуманным и чрезмерно расширенным пониманием данного феномена, по мнению Жижека, а служит его базисным основанием, или одной из причин проявления субъективного насилия.

Системное насилие связано с непосредственным действием экономических и политических систем. Такой вид насилия, называемый иначе объективным, выступает в тесном сотрудничестве с субъективным насилием, которое становится видимым только на ненасильственном нулевом уровне. «Объективное насилие невидимо, поскольку оно поддерживает тот самый стандарт нулевого уровня, благодаря которому мы воспринимаем нечто как субъективное насилие»95. К разновидностям системного насилия относятся как и прямое физическое насилие, так и формы принуждения, поддерживающие отношения господства, в том числе угрозы насилия. Опасность системного насилия - в невозможности приписанности конкретному агенту, в маске анонимности. Жижек объясняет такую двойственность с помощью ссылки на лакановское разделение реальности и Реального, где реальность есть непосредственная социальная реальность (совершаемые насильственные акты, поражающие жестокостью), а Реальное - абстрактная логика действия реальности (объективное системное насилие). «Социально-символическое насилие в чистом виде проявляется в своей противоположности как самопроизвольность среды, в которой мы живем, как воздух, которым мы дышим»96. Те, кого Жижек называет «либеральными коммунистами» (некий новый класс, иначе называемый богемной буржуазией, с акцентом на тот или иной признак) и популяризированные медийными средствами яростные фундаменталисты является сторонами одной медали, где первые создают благоприятную среду для действий вторых.

В качестве примера символического насилия Жижек апеллирует к реакции мусульманской общественности на карикатуры на Мухаммеда, опубликованные в 2005 году в датской газете. В реакции исламистов происходит некоторая подмена или замещение: возмущение вызвали не сами карикатуры, а фигура или образ Запада, который стал их источником. Методика символизации чего бы то ни было несет в себе насильственный аспект. Вещь, определяемая посредством языка, упрощается, искусственно сводясь к какой-либо специфической черте, что представляет это свойство как существующее самостоятельно, вне целого самой вещи. Та область значения, которая ей приписывается, является внешней для вещи. Однако, насильственный характер по отношению к определению насилия в вербальном аспекте не есть вторичное искажение, а может быть определен как основное средство любого вида насилия. «Сама по себе реальность в своем глупом присутствии никогда не бывает невыносимой: такой ее делает язык, его символизация»97.

Вопрос символического измерения (в том числе, и в контексте анализа феномена насилия) тесно связан с разделением означающего и означаемого, где ошибочным является полагание того, что «означающее обязано оправдать свое существование ссылкой на какое бы то ни было значение»98. Между означающим и означаемым существуют некоторая преграда, нуждающаяся в преодолении, работать с которой удобнее всего посредством языка (или лингвистики/лингвистерии). Легитимность подобного подхода основывается на следующем: означающее структурно однородно языку, что достигается благодаря их артикуляции, понимаемой как синхроническая система входящих в их состав единиц или элементов. Таким образом, необходимость анализа символического насилия задает вектор некоторой лингвистической направленности.

На основании проанализированных классификаций насилия как многоаспектного феномена, можно сделать вывод о том, что внешние атрибуты насильственных актов, такие как количество участвующих, их религиозная или этническая принадлежность, вооруженность участников, позволяя методологически работать с данным феноменом, оставляют исследователя на самом верхнем «видимом» уровне субъективного насилия. В то время как объективное (или системное) и символическое насилие, являющиеся базисом для надстройки субъективного, остаются неявленными. И если мифическое насилие устанавливает социальный порядок, то божественное насилие является Событием, которое демонстрирует неидеальность и подрываемость этого порядка. Такая классификация насилия выходит за рамки субъективного и предоставляет возможность более полного анализа исследуемого феномена.

Интересным представляется возможная связь насилия и коммуникации. Символическое насилие, наиболее полное воплощение которого можно обнаружить благодаря языковой составляющей, позволяет предположить возможную связь этого феномена с коммуникацией.



Каталог: bitstream -> 11701
11701 -> Проблемы перевода пользовательских соглашений
11701 -> Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций
11701 -> Притулюк Юлия Леонидовна Туризм в Абхазии: основные аспекты и перспективы развития Выпускная квалификационная работа бакалавра
11701 -> Оценка выводов компьютерной экспертизы и их использование в доказательстве мошенничества
11701 -> Костная пластика на нижней челюсти с использованием малоберцовой кости и гребня подвздошной кости
11701 -> Выбор вида и способа анестезии на детском стоматологическом приеме

Скачать 166.28 Kb.

Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница