Леонид саксон



страница1/19
Дата09.08.2019
Размер2.08 Mb.
#128420
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

ЛЕОНИД САКСОН
А С Ф О Д Е Л Ь , часть IV

Аксель, Кри и проект «Луна»

Фэнтэзи-роман
Лиши меня костей, о Божий меч!

Пускай уходят в небо, как стволы.

Им сердце, вслед за странной их красой

Стремясь, поёт хвалы.
От крови отдели. Бежит во тьме

Рекою древней красная вода,

И море ей увидеть суждено,

Но солнце — никогда.
Дай мне глаза, чтоб видел я свои,

Вращение живых моих зеркал.

Невероятней всех земных чудес,

Ужасен их кристалл.
И душу отними, чтоб я узрел

Грехи, из ран текущие, — спасти

Меня в отважном жизненном бою

И странника в пути.
Г.К. Честертон, «The Sword of Surprise»*

(*Все переводы и прочие стихи без именных ссылок

принадлежат автору данного романа. — Л.С.)

ГЛАВА I. ЛУННЫЙ СВЕТ

Поставить точку. Заботливо оглядеть комнату не носится ли в воздухе что-то важное, незаписанное. (Иногда оно есть). Спокойный и серебристый лунный свет льётся на открытую страницу тетради.

— Не трогай, мальчик, не трогай моей прохлады крахмальной,* пробормотал Аксель, вставая. Да я и не собираюсь, в общем... (* Ф.Г. Лорка. «Романс о Луне, Луне». Пер. А. Гелескула. — Л.С.)

Он и правда не собирался бродить по спящему Мюнхену, искать приключений, петь воображаемые серенады и драться на реальных дуэлях. Хотя всё это в пятнадцать лет достижимо... Но серьёзный поэт ничего такого ночью не делает. Он сидит и пишет. Устранив любые внешние раздражители.

При мысли о раздражителях Аксель досадливо вздохнул и оглядел портреты над письменным столом: нет ли в их глазах осуждения? Лорд Байрон выше таких вещей, особенно учитывая его привычки. Девочка с чёлкой тоже, а наколдованное цветное фото Кри недаром смотрит брату в глаза задумчиво, мечтательно, дерзко.

— Мм... — ещё раз досадливо вздохнул Аксель. — М!

И двинулся к двери, стараясь ступать как можно тише. Скользнул мимо чулана для швабр (из-под двери виднелась полоска света) и, можно сказать, из воздуха возник у гостиной. Он понимал, что его поведение низко, но всё же жадно прислушался. Услышать хоть звук почти нереально, когда дверь плотно закрыта, а за ней даже и вполсилы работает телевизор. Короче, юноша мог бы не тратить времени, постучать и войти.

И он постучал — что делал вот уже год, с того самого дня, когда застал целующихся Кри и Октавио.

— Входи, Акси, — промурлыкала Кри. Человеку с таким голосом, сами понимаете, скрывать нечего. Он вздохнул и вошёл.

Злоумышленники сидели приблизительно в метре друг от друга и глядели на неяркий экран. Одежда их была в идеальном порядке, но опытный акселев взгляд прежде всего учитывал губы. Припухшие, глянцевые, как у актёров на съёмочной площадке. Ну, дальше что?

— Не надо приглушать звук, — сказал Аксель. — Мне не мешает...

— А мы и не приглушаем.

Экран жил будничной жизнью: кто-то крался по тёмному дому, светя фонариком. Но поединком вроде не пахло. Мужчина постучал в дверь, и в светлую щель начало медленно наплывать женское лицо. Мы растём. Вместо ТОГО подавай нам ЭТО.

— Тебя раздражает... — чуть хрипло сказала Кри, невидяще глядя на него голубыми, сейчас почти чёрными глазами. Губы её начинали предательски бледнеть, но у Октавио оставались такими же красными, как вишни: южанин... Всё-таки Акселю стало чуть спокойней.

— Меня? С чего бы?

— Так посмотри с нами! — ласково сказала она.

— Спасибо, я просто зашёл попрощаться на ночь.

— Спокойной ночи, Акси! Да, если прилетит Ноэ, или ещё что-то такое произойдёт, так ты уж к нам загляни. Не жди до утра, ага? — Методика Дженни Винтер: просить, чтобы добиться обратного. А теперь иди, Акси, куда тебе только хочется! И просто — иди.

— Конечно, — пообещал он полу. — Загляну...

— А у тебя всё в порядке? — спросила она без дураков. — Ты по ночам бываешь какой-то странный...

— М, — успокоительно буркнул Аксель.

— Что-то ты стал часто мычать.

— Кри, — взялся за штурвал умный Тав, — мало ли, какое у Акси настроение?

— Мало, — сказала Кри, немного поразмышляв. — Я его лучше знаю! Чем ты.

— Ну, я пойду, — дружелюбно, гордо и одиноко сказал Аксель. И они провожали его глазами, пока он шёл. Пока он закрывал дверь.

Не трогай, мальчик, не трогай...Лунный свет, раздражающий, ненужный и свинский, в по-свински пустынном коридоре, который не ведёт никуда, где стоит бывать. «Жаль, что я не вампир, — решил Аксель, бредя к себе. — Любая ночь принадлежит им!» Но в действительности ночь принадлежала Октавио и его всегда одинаковым губам.

Внезапно он обнаружил себя в чулане у Шворка. Ещё немного, и можно стать лунатиком.

— Это я, — сообщил он, как будто Шворк был слепой.

— Добрый вечер, Акси, — флегматично ответил пёс, закрывая и добротно отодвигая книгу. — Присядь! — кивнул он на заранее перевёрнутое ведро, которое столько всего знало. — Сегодня какая-то беспокойная луна, не находишь?

Аксель сел и скрестил голые ноги. Шворк молча выдохнул из пасти запотевшую кока-колу, стакан, и вручил ему.

— Спасибо, можно и без стакана... Что сегодня?

— «Очень старый человек с огромными крыльями». Написано здорово, слов нет, но я не могу представить себе старого ангела. Зачем он? Ты опять не в своей тарелке, Акси...

— А «Осень патриарха» уже прочёл?

— Да. Там у героя есть одна любопытная черта.

— М?

— Когда его спрашивали о чём-то, он отвечал: «А вы как думаете?» Ещё бы... раз он погряз в преступлениях! — довольно-таки бестактно добавил пёс. А может, хотел показать, что ни на кого не намекает?



— Наверно, я погряз в лунном свете. Они опять целовались...

Шворк молчал.

— Не то, чтобы меня это волновало, — пояснил Аксель. — Но у меня есть свой долг!

— Конечно, Акси.

— В первый раз, когда я застал их, — продолжал Аксель, — я обратил внимание на Тави. Он всё же вёл себя очень...

— Уважительно, — подсказал пёс.

— Да! Я даже не думал... Я думал, долгий поцелуй — это страсть!

— Не могу ни согласиться, ни опровергнуть, как любит говорить моя Кэти: собачья жизнь лишена подобных вещей. Но если ты всё время приходишь именно к такой формуле...

— Всё время?

— В пятый раз с начала весны. И мне ни капли не надоело тебя слушать! Ты говоришь очень яркими словами...

— Не может быть, чтобы в пятый!

— Я даже подытожил некоторые твои выводы. И вот что у меня вышло: нельзя быть точно уверенным ни в каких вещах, — слегка монотонно стал цитировать пёс. — С одной стороны, есть масса обычных поцелуев, которыми названые братья провожают на ночь сестёр...

— Ну уж нет! — усмехнулся Аксель. — Забудь, дружище, забудь! Он целовал её в губы, ясно? И у неё глаза были чёрные! А не синие...Таких глаз я у Кри не видел ни в какой ярости.

— Ты хочешь помешать им? — спросил Шворк, выдержав паузу.

— Нет.

— Но тогда какие проблемы, Акси? Нужно доверять своим близким, о чём ты справедливо упоминал не далее, как пятнадцатого июня. Они — разумные люди...



— Она — нет, — уточнил Аксель. — Он — да!

— Может быть, тебя беспокоит...Только не обижайся...

— М?

— Может быть, тебе немного завидно?



— Мне не немного завидно, — вздохнул Аксель. — Я просто с ума схожу от зависти, и если бы ты был человеком, я никогда, НИКОГДА не сказал бы тебе ни слова! — Он закрыл глаза, а когда открыл их от какого-то притягательного звука, перед ним слабо шипела новая кока-кола. Он снова вздохнул и начал пить.

— Но, Акси, — сострадательно молвил Шворк, — неужели нет никого, кто помог бы тебе... справиться с твоим одиночеством?

— Да, есть. Дженни Винтер сходит по мне с ума...

— Так говорит Кри, — дополнил пёс.

— Я и без Кри вижу! Хотя она делает всё, чтоб сбить меня со следа.

Шворк молча мерцал красными глазами, не мешая ни одним неуместным словом.

— Она притворяется, будто ей интересны мои стихи, — мрачно продолжал Аксель, — а я теперь даже не узнаю, нравятся ли они ей на самом деле. Рефлекс уже у неё... Читает при мне умные книги, но мне совсем не приятно. Мне обидно! И даже старается не говорить гадостей, тратя на такой подвиг все свои силы!

— О-о, — уважительно кивнул пёс с видом американца, которому сообщили, что вон та вазочка стоит тысячу двести фунтов. — Но это же страшно тяжело, Акси! Разве постоянное насилие над собой не заслуживает награды?

— Я не награда! Я живой человек. А главное... — Аксель вздохнул. — Её не хватит надолго. Всё время ломать себя — кто же такое выдержит? Ещё и отыграться потом захочет, вот увидишь... И кроме того, — уже спокойно добавил он, — я не хочу, чтоб из-за меня притворялись. Где тут любовь? Просто дурацкая комедия! Любовь никогда не лжёт. «Бери меня такой, какая есть!» — вот её девиз.

— Акси... мне всё же кажется, для того, чтобы судить о любви, стоит испытать её самому. А если даже ты прав — не все ведь умны, как ты. Дженни надо помочь...

— Помочь? — ядовито повторил Аксель. — Если я начну играть в эти игры, пёсик, помогать придётся мне! Я начну её жалеть. Уговаривать себя, будто жить без неё не могу. Привыкну с ней целоваться... — Он запнулся.

— Но она тебе нравится, или нет? — мягко спросил Шворк.

— Я не знаю, — хрипло сознался юноша. — Она сильнее меня. Я её боюсь!

— Сомневаюсь... — протянул Шворк. — Сомневаюсь, Акси! Просто она лучше знает, чего хочет. И готова на всё, чтобы заполучить желаемое. Но скажу тебе по-мужски: сила — совсем в другом... Кстати, а как же твоя поэма? Ведь ты назвал её «Дженни»!

— Ну, поэма... Имя тут ничего не значит. Дженни — единственная девочка, с которой я регулярно общаюсь, кроме Кри. И я рассуждаю в поэме не столько о ней, сколько о женщинах и любви вообще! Вернее, даже не я...

Поскольку всё предыдущее бедный пудель слышал в вариациях не пять раз, а все пятьсот, то последние слова представились ему пальмовым островком в Сахаре. И он жадно вцепился в них:

— Не ты? Разве ты пишешь не один?

Аксель испытующе покосился на него. Но стоило ли вести такие речи, утаивая от друга клочки растерзанной тайны? Которые, может, важнее её самой...

— Мне во всей поэме принадлежит от силы строк двадцать-тридцать, — решился он наконец. — И не самых лучших...А прочие семь или восемь тысяч — не мои!

Он тяжело вздохнул, однако в лице его было больше облегчения, чем стыда.

— Кто-то диктует мне её по ночам. Практически без пауз и исправлений!

— Вот как? — Похоже, пёс не особенно удивился. — Мне кажется, долго гадать не нужно, Акси! Дедушка Гуго...

— Дедушка Гуго здесь ни при чём! — отрезал Аксель. — Он давно оставил меня в покое, и правильно сделал. Поэт должен писать сам! Мне помогает кто-то другой, а кто — не знаю.

— Зачем же ты принимаешь его помощь, если ты — за самостоятельность?

— Спроси что-нибудь полегче! Может, мне просто интересно, кто он такой.

— Хм... Любопытно! А догадки какие-нибудь есть?

— Пока я знаю о нём только одно: у меня не получилось овладеть Спенсеровой строфой, которой я задумал написать «Дженни», а он ею владеет.

— Но для чего она тебе, Акси?

— Хо! Это одна из самых шикарных вещей в мировой поэзии! — возбуждённо ответил тот. — Её придумал в шестнадцатом веке Эдмунд Спенсер — «принц поэтов». А Байрон написал ею «Чайльд Гарольда». И она помогает мне понять массу разных вещей... не хуже, чем разговоры с Томасом! В его времена так ещё, правда, не писали, но он чувствует кое-что, о чём мы с тобою сегодня знать не можем. Тогда,
например, у умного человека была лошадь...

— А у дурака не было? И почему лошадь, а не пёс?

— У дурака тоже была лошадь, — терпеливо объяснил Аксель. — Но умный иначе себя вёл: он мог ехать куда-то целыми днями, задумавшись в седле. Томас сказал, только свидание и тюрьма могут сравниться с таким путешествием по богатству мысли! А нынче все безлошадные, остались одни машины. Они не любят, когда рядом с ними — умные люди... И я с Томасом согласен! Вот Спенсерова строфа — она, брат, никуда не спешит, и когда пробуешь её торопить (а я пробовал не раз!) глянет на тебя так презрительно, будто ты уродец...Тогда становится стыдно.

— Стыдно?!

— Да! — вошёл в раж Аксель. — Или ещё... Тебе не приходилось греть молоко?

— А ты как думаешь?

— Стоит чуть зазеваться, и молоко сбежит, — пояснил свою мысль юноша. — Так и Спенсерова строфа. Нужно всё время следить за рифмой, чтоб не сбиться! Зато потом, когда она, усыпив тебя своим ритмом, вдруг разворачивается в последней длинной строке... Как волна нависает над берегом... просто чудо!

— Вас чуть не накрыло цунами на Сан Антонио, — проворчал Шворк, — и я тут не нахожу ничего чудесного. Ладно, Акси, если кто-то решил тебе помочь, радуйся новому помощнику — и успокойся!

— Но я же сказал! — раздражённо хлопнул себя по ляжкам Аксель. — Поэт должен писать сам.

— Так откажись!

— Не могу. Поэма сразу станет совсем другой... И вообще... он, по-моему, помогает мне вовсе не для того, чтоб я учился писать. И я хочу понять, чего он от меня ждёт!

— «Совсем другой...» Ты же всё равно не собираешься показывать её Дженни!

— Не покажу. Но МОГ БЫ! Неужели ты не чувствуешь разницу?

— Нет! — Тут Шворк был похож на свою хозяюшку Кри. Ежели оба чего-то не понимали, то заявляли решительно и открыто. Поэтому Аксель не обиделся.

— Благодаря незнакомцу, — вдумчиво сказал он, — я могу думать о Дженни иначе, чем...чем я сам. Я как бы вижу её и себя чужими глазами. И могу разобраться в том, почему не люблю её и почему не полюблю никогда.

— Ничего важней быть не может. По-моему, Акси, тебе следует что-то сделать для человека, оказывающего такие услуги!

— Да я вроде как уже... Уже сделал, — признался тот.

— О! Что же?

— Он рад, помогая мне. А меня, когда он диктует, охватывает благодарность... и теплота...

— Только не спрашивай, принимал ли я когда-либо тёплую ванну, — сказал Шворк. — Такое мне тоже близко! А он не останется совсем?

— Не дай бог! Он мне жизнь испортил!

— Акси!! — воззвал пёс к остаткам мозгов в голове юного поэта. — Я отчаиваюсь понять тебя! Сейчас ты похож на Кри в её самые худшие минуты.

— Но я тебе ещё самого главного не сказал!

— Тогда вот ещё одна кола, и успокойся. Скоро рассвет...

— Я даже иногда сомневаюсь: а вдруг это всё же я? Я пишу! Просто у меня раздвоение личности... — Аксель и не взглянул на колу.

— Если это ты, дело обстоит наилучшим образом. Но, может быть, надо полечиться.

— Да нет! — решительно сказал Аксель. — Нет! Не я. И стиль не мой, и лексика не моя... Чужое! Сам вот послушай... небольшой отрывок из третьей песни.

— Сколько же их будет всего? — почтительно спросил пёс.

— Пятнадцать или семнадцать. Мы не торопимся.

Шворк кивнул и привычно закрыл глаза. Аксель прокашлялся, жалея, что наглотался холодной колы, и начал:

85.
И вот она проснулась! Луч весенний,

Упавший с голубеющих высот,

Зимы вчерашней отгоняя тени,

Растопит снег, заставит плакать лёд.

И если вслед за вьюгами придёт

Весна, играя свежестью прохладной,

То нежным чувствам свой круговорот

От века предназначен беспощадно —

Но нужно ль им всегда увянуть безотрадно?
86.
Забыты ядовитые слова,

Что с юности в почёте между нами,

И с раннего утра, дыша едва,

Она возбуждена ночными снами,

Зовёт любовь иными именами,

Как будто бы предчувствуя беду.

«Мне мир просторный четырьмя стенами

Казаться стал, куда я ни пойду», —

Твердит она порой себе в полубреду.
87.

Но если Дженни сердца тайный сон

Постигла наконец, её герою

Загадкой полной оставался он.

Быть может, Аксель замечал порою

Заминку за весёлою игрою

И щёк девичьих странный, бледный цвет.

Увы, сердцам чувствительным открою

Один вполне бесчувственный секрет:

Сильнее слепоты для нас привычки нет.


88.
В тот тёплый день, когда... Шворк!!! Ты что, храпишь?!
Негодование, звучавшее в крике, испепелило бы шкуру носорога. Пёс виновато подскочил и замигал.

— Акси, у собак храп вовсе не связан... Поверь мне! И, между прочим, пока я вот так сосредоточился, мне в голову пришла одна мысль.

— Какая? — всё ещё подозрительно спросил Аксель.

— Логичная... — Пудель похлопал себя лапой по лбу. (Такую привычку он перенял у Октавио, любившего всяческие жесты). — А что, если сам Байрон тебе помог?

— Не знаю. Честно говоря, я думал об этом...

— И?


— Мне кажется, я для него мелок.

— Ничего ты не мелок!

— Да ты, пёсик, вспомни, кто я есть! Мошка... Что я для него сделал? Им восхищался мир, когда и меня, и дедушки Гуго, и его дедушки на свете не было! Подумаешь — ещё один сопливый поклонник... Я не говорю, будто ему нельзя подражать на его же уровне: сегодня любой грамотный художник может прийти в наш дрезденский Цвингер и за сколько-то сеансов скопировать «Сикстинскую мадонну». Или поставь ему задачу написать своё в том же стиле — и он напишет! Тут главное — быть первым, дать образец... Может быть, он кому-то его и дал. А тот уже решил помочь мне. Но чтобы сам Джордж Гордон Байрон взглянул на пятнадцатилетнего юнца из мира, доступного лишь умершим звёздным духам, возился с ним, тратил столько времени...

— А если он не зависит больше от времени? И ты всё же чем-нибудь заслужил право на внимание, просто ещё не знаешь? Я уверен, Томас со мной согласен!

— Вот ему-то я не сказал. И, думаю даже, не скажу...

— Не скажешь?! — изумился Шворк. — Да кто же в этом смыслит больше него? И, кажется, лорд Байрон его потомок...

Что тут ответить? Что в этом, к сожалению, всё и дело? Аксель был уверен: шотландский бард счёл бы его историю достойной, высокой, прекрасной, какой угодно... только не удивительной и невероятной! На то он и Томас Лермонт. И сразу исчезнет сладкий аромат чуда, от которого перехватывает дыхание...

— Томас, как и я, не умеет вызывать мёртвых, — сбивчиво сказал юноша. — Поэтому совершенно не важно, чей он предок. Только представь себе: он заклинает какого-нибудь умершего поэта, чтобы спросить: «Не вы ли по доброте душевной пишете стихи для одного моего знакомого мальчика?»

— Ну тогда хватит об этом толковать! — подытожил пёс. — Разумеется, если Дженни всё же прочитает ваши ночные опыты, надо честно...

— Ты что, спятил? — проникновенно сказал Аксель, вставая. — Ни строчки! Ни слова!! Ни звука!!! Никогда. — И, чувствуя недоверие, кроющееся за молчанием пса, добавил: — Вот если б ТЫ написал поэму о Кэти МакГрори, — что она, мол, в тебя безответно влюблена на глазах у своры, а тебе даже невдомёк — показал бы ТЫ ей такое?

— Только тот кобель, которому надоело жить, покажет подобную вещь Кэти МакГрори, — признал Шворк, вздыхая и сокрушённо качая головой. — Ты абсолютно прав, Акси. А я... я просто конченый пудель!

Горечь его последних слов не ускользнула от юноши.

— Как у вас с ней? Порядок? — неловко спросил он. — А то я всё о себе да о себе...

— Такой уж у тебя возраст, — вяло махнул хвостом пудель. — Зато про нас, пожалуй, лучше не спрашивать! — И, печально глядя на опустевшее ведро, добавил: — Кэтрин хочет детей.

— Ну... вполне понятно, — пробормотал Аксель. — А ты?

— Я? Я всегда любил малышей.

— В чём же дело? Извини, но, может, как биоробот, ты уже не способен...

— О нет! — бросил Шворк. — Не думаю. Мой создатель, профессор Фибах, был мерзавец, но в деле своём он понимал. Он старался сохранить мне все мои природные функции для лучшего самочувствия. Однако кто знает, каких детей я мог бы теперь родить? Нормальных щенков или уродцев?

— Нормальных, конечно! — горячо сказал Аксель. — Тут нет никакой...

— Да разве такое можно знать заранее?! — взвился пёс. — Вдумайся только, Акси: плодить калек! Неприкаянных бедолаг без будущих шансов на семью... Кэтрин стала чудом моей одинокой жизни. Приняла ни живого и ни мёртвого, ни пса и ни робота! Но как я могу надеяться, что каждый из моих сыновей когда-нибудь встретит свою Кэт? А если нам придётся собственными лапами лишить их жизни — она не переживёт! Или возненавидит меня за это. И поделом...

После столь горьких слов собственные переживания показались юноше нелепыми и смешными. Он побагровел от стыда, присел на корточки перед Шворком и обнял его за шею.

— Значит, вы не решитесь? — вздохнул он.

— Не знаю, Акси. Не знаю... Она настаивает. А я упорствую, пока хватит сил.

Они сидели в чулане ещё долго, подбадривая и утешая друг друга. И только к рассвету Аксель ушёл к себе.



ГЛАВА II. ЛУННЫЕ ГРИМАСЫ

— Что-то с Луной случилось, — заметил на следующее утро за завтраком Детлеф Реннер.

Была суббота, и завтракали в гостиной, ибо размеры кухни ничем не отличались от классических немецких стандартов: обычно в ней готовят, а не едят.

Имелось даже специальное окошко с выдвижной дверцей, чтоб подавать готовые блюда из кухни на стол гостиной — чем как раз и занималась сейчас фрау Ренате.

— Правда? — беззаботно спросил Октавио, тараща глаза-сливы. — Опять хочет столкнуться с Землёй?

— Не припомню, чтобы такое бывало прежде, — рассеянно отозвался Детлеф, внимательно изучая «Зюддойче Цайтунг».

— Всё ты напутал, как всегда, — указала Кри своему Таву, не менее беззаботно терзая сосиску вилкой и не замечая растущей сосредоточенности отца. — Астероид Апофиг должен столкнуться с Землёй, а не Луна. Когда-то там нескоро!

— В две тысячи...ыыф...тридцать шестом году, Кри, — вяло зевнул Аксель. Он не выспался нынче ночью, и астрономические эксцессы волновали его сегодня очень мало. — Только он, извини, Апофис. И не «должен», а «может». Если нам уж очень не повезёт...

— Ещё бы, — сказал Октавио (судя по его виду, он тоже мог бы выспаться лучше). — Иначе бы все уже психова-а-ли...

— Легко тебе говорить, — вздохнул Детлеф. — Думаешь, просто примириться с точной датой будущей смерти, даже если тебе называют долгий срок? Нет уж, сынок, чего не желаю никому, того не желаю!

Тёмные ресницы Октавио слегка дрогнули. Аксель знал эту его манеру. Тот и рад, что

здесь его называют сыном, и всё равно не может привыкнуть.

— А я читала другое, — успокаивающе улыбнулась детям фрау Ренате. — Нас всех просто запугивают! На самом же деле гигантский астероид — невероятная редкость. И если бы, к примеру, на Землю упал Апофис, было бы то же, что при очень крупном извержении вулкана — вроде Кракатау. Но ни о какой общей гибели даже и речи нет... Мы вместе читали — помнишь, Детлеф?

— Угу...


— Что-нибудь серьёзное, папа? — спросил Аксель.

— Да кто их знает...На газетную «утку» не похоже. Там бы и впрямь запугивали, а тут сами теряются в догадках. Ну, авось хоть старушка Луна завтра ещё не развалится на части, и друг Апофис не перепутает её с нами...

Аксель потянулся за газетным листом, невзирая на недовольное ворчание фрау Ренате: она не любила, когда кто-то читает за едой, и спускала такую привычку только мужу.

— А вот я ещё помню, — тем временем с удовольствием говорила Кри, принимая у матери блюдо с сыром. — Умнее всех астрономов насчёт Апофиса оказался мальчик! Наш немецкий школьник, забыла, как его там...

— Нико Маркуардт, — бросил Аксель. — Американцы говорили, риск столкновения — один шанс из сорока пяти тысяч, а он им заявил — в сто раз больше. Но в НАСА не приняли поправку, и лично я не знаю, кого тут слушать.

Его внимание уже было поглощено статьёй. И довольно большой, надо сказать. А рядом — два фотоснимка. На первом лунный диск с тёмными пятнами «морей», обведённых так, что возникала фигура скорчившегося зайца. На втором — тот же самый заяц со слегка изменёнными очертаниями. Крупный заголовок гласил:


«ЧТО С ТОБОЙ, «ЛУННЫЙ ЗАЯЦ»?
Как известно, именно этого симпатичного зверька напоминают очертания «морей» на видимой стороне Луны — Моря Дождей, Моря Ясности, Моря Спокойствия, Моря Изобилия и Моря Кризисов (последнее, в чём вы можете убедиться на наших снимках, образует заячье ухо). И даже если не у всех читателей возникнет именно такая зрительная иллюзия, какую им предлагает наш специальный корреспондент Удо Хойзингер, благодарный за помощь знаменитой обсерватории Хайдельберг-Кёнигштуль, то ничего иллюзорного не имеют астрономические наблюдения, в последние сутки не раз озадачившие ведущих селенологов мира. («Уф! Ну и фраза. Может, они надеются, что тогда про обсерваторию будет не так заметно?»).

Для тех, кто не увлекается астрономией, напомним: «морями» называются низменные участки лунной поверхности, залитые затвердевшей лавой серовато-коричневого цвета (базальтом) и потому выделяющиеся на общем фоне лунного диска. Большая часть их — диаметром от 200 до 1100 километров — находится на видимой стороне Луны. Разумеется, на деле в них нет ни капли воды; возникли же они, вероятно, в результате падения крупных метеоритов...»


— Ничего себе, — вслух пробормотал юноша. — Это какой же должен упасть метеорит, чтобы осталась вмятина в тысячу километров! — Он даже зажмурился, силясь представить себе небо, от горизонта до горизонта ставшее падающим камнем. Но, хотя Аксель давно был заслуженным, уважаемым чародеем, обладателем разных магических наград и участником звёздной битвы с Семью Смертями (о чём умница Нико Маркуардт, безусловно, не мог мечтать!), у него ничего не вышло. Как не вспомнить здесь любимую шекспировскую цитату Учителя Титира: «И в небе, и в земле сокрыто больше, // Чем снится вашей мудрости, Горацио...»

— Где, где вмятина? — подхватила Кри, забыв о сосисках с сыром.

— Да нигде! Погоди, дай дочитать...

— А ты читай вслух! — потребовала она. Он улыбнулся, вздохнул и покорно начал читать статью с начала. И, дойдя до нового абзаца, продолжил:


«Добавим, что именно под округлыми «морями» нередко находятся более плотные участки лунной коры — так называемые масконы («mass concentration»). Вероятно, удары метеоритов не только образовывали «моря», но и вызывали излияния лавы из глубин расплавленной мантии, когда же она остыла, возникли уплотнения. Масконы создают гравитационные возмущения, и в прошлом они нередко сбивали с курса корабли проекта «Аполлон», создавая иной раз десятикратные ошибки в расчётах....»
— Странно, — сказал Октавио, как только Аксель остановился глотнуть воздуха.

— Что странно?

— Почему большинство «морей» — на видимой стороне Луны? А невидимая договор подписала с метеоритами, чтоб те её не лупили?

— Не знаю... И правда странно.

— Возьми хоть футбольный мяч, — продолжал Октавио. — Если его вообще гоняют по полю, то дай ему время — и он исколесит его во всех направлениях, но никогда не в одни ворота...

— В собственные, — ехидно шепнула Кри. (Когда-то в дворовом матче Тави действительно так и сделал: забил мяч собственной команде. И теперь эта язва, никогда не игравшая в футбол, при каждом удобном случае поминала оплошность своего кавалера — а до её смертного часа такой случай подвернётся ещё сто миллионов раз. Впрочем Тави, хоть был наполовину португальцем, наполовину испанцем, серьёзно футболом не увлекался и реагировал на её «подколы» с обычным добродушием).

— В космосе, наверное, всё иначе, — неуверенно сказал Аксель. — Там любого удара нужно ждать столько лет... — Но спрашивать у Тави: «Думаешь, тут замешаны лунные духи?» значило портить мирный семейный завтрак. По крайней мере, с точки зрения родителей.

— Давайте лучше посмотрим, из-за чего сыр-бор, — заключил Аксель. И стал читать дальше.


«Итак, вот уже больше суток астрономический мир пребывает в полной растерянности (точные временные координаты и список наблюдателей смотрите на интернет-сайте газеты). Очертания названных выше лунных «морей», а также некоторых районов Океана Бурь, на которые опирается наш «зайчишка», периодически смещаются по лунному диску с юга на север со скоростью от 2 до 25 километров в минуту. В предутренние часы добавились не менее сильные колебания западно-восточного цикла, что зафиксировали прежде всего станции, занимающиеся лазерной локацией Луны: Лаборатория Реактивного Движения НАСА в Пасадене, обсерватория МакДональд (Техас, Форт Дэвис) и обсерватория Ниццы. После этого к наблюдениям подключился международный телескоп «Джемини-Северный» на Гавайских островах, уже зафиксировавший ряд сенсационных наблюдений.

— Извините, меня ваши сенсации не волнуют, — довольно мрачно сказал мне по телефону Роберт Лифорд, профессор Института Астрономии Гавайского университета. — Хватит того, что мы не в состоянии понять хоть что-нибудь. Да, такого никогда не бывало. И быть не могло! И сейчас не может. Не годится даже единственно разумное, на первый взгляд, объяснение — гигантская вспышка сейсмической активности Луны, превосходящая всё, что мы с вами могли бы вообразить. Попросту говоря, на наших глазах с немыслимой для лунотрясения скоростью «танцуют» литосферные плиты!

— Какая же скорость «мыслима» в таких случаях?

— Ну хорошо! Я вижу, вы меня не поймёте, пока мы не сравним всё это с Землёй. На нашей с вами планете не происходят землетрясения мощнее, чем магнитудой 9,5 по шкале Рихтера. Иначе их очаг залегал бы на глубине больше ста километров — то есть там, где уже начинается полурасплавленная мантия. Именно таким, максимальным по своей мощности, стало Великое Чилийское Землетрясение 1960 года, когда за несколько секунд полоса побережья длиной в пятьсот километров и шириной до двадцати-тридцати опустилась в океан на глубину... знаете, какую?

— Нет. Полкилометра? Километр?

— Два метра. Метра, мистер Хойзингер, но не было даже речи о колебаниях в ДЕСЯТКИ КИЛОМЕТРОВ, как на Луне! И пусть те десять тысяч квадратных миль, которые содрогнулись в Чили — цифра неполная, ибо океанское дно тоже не осталось в покое. Однако сейчас на наших глазах пришли в постоянное, лихорадочное движение два с лишним миллиона квадратных километров лунных «морей»! Да не на секунды или минуты, а почти на целые сутки! Какими тротиловыми эквивалентами измеришь такое? А ведь Луна считается тектонически мёртвым телом вот уже три миллиарда лет, хотя иногда там всё же происходят лунотрясения...

— Насколько они сильны, герр профессор?

— Самые мощные из известных нам — магнитудой 5,5. Неплохо для уснувшего небесного тела, но в принципе ничего страшного. То, что мы видим в настоящий момент, вероятно, можно было бы наблюдать при самом зарождении лунного мира. И если только Луна в июле 2008 года не надумала развалиться на куски...

— Но ведь этого не случится, правда?

— Кто я вам, господь бог? Лично я бы ни за что не ручался, и земной шар был бы уже охвачен изрядной паникой, если бы не самое интересное наблюдение, о котором я ещё не сказал и которое, если даже пахнет сенсацией, то скорее «анти»...

— «Анти» так «анти»! Наши читатели будут благодарны за всё.

— Увы, как раз оно-то и превращает ситуацию в полный бред...»

Аксель невольно сделал паузу и обвёл взглядом уютную утреннюю гостиную. Кри и Тави подались вперёд, отодвинув тарелки и забыв об остывающем кофе — девочка даже рот приоткрыла от любопытства. Детлеф Реннер сидел, чуть нахмурясь; на его лице нельзя было прочесть ничего. Последнее невольно успокоило юношу: ведь папа статью знает до конца. Фрау Ренате выглядывала из окошка кухни и тоже явно не упускала ни слова.
« — На нашем спутнике уже сорок лет нет действующих сейсмографов. Но глаза-то у нас остались! И вся остальная техника тоже. Так вот, очертания того или иного «моря» колеблются лишь при полномасштабном наблюдении лунного диска. А при любом большем разрешении — иначе говоря, стоит нам вглядеться хоть в какую-нибудь деталь! — мы упорно не видим ничего, что неминуемо сопровождало бы гигантское лунотрясение: ни трещин, ни оползней, ни грабенов... Как будто там, на Луне, не шевелится ни одна песчинка!

— Честно говоря, я не понимаю...

— Ну вот видите, простое человеческое непонимание может быть интересней любой сенсации! Надеюсь, мы пали жертвами какого-то невиданного оптического обмана, если только с нами не развлекается ватага чертей.

— Может, какой-то огромный астероид поднял тучу пыли, и она теперь оседает...

— Не примите мои слова лично, но оседают обычно не астероиды, а разные обывательские страхи. Во-первых, ничего подобного из космоса покуда не прилетало. И во-вторых, дело уже не в том, почему там дрожит Луна! Дело в другом: как она вообще может дрожать и при этом оставаться в покое?

Кстати, об астероидах. Единственный космический гость, который, пожалуй, мог бы сорвать такие «аплодисменты» лунной поверхности, уже её посетил. Четыре с хвостиком миллиарда лет назад, и, смею вас уверить, второй раз такого зрелища мы не скоро дождёмся. Весь низ обратной стороны Луны занимает самый крупный ударный кратер Солнечной системы — бассейн Южный полюс –Эйткен, диаметром свыше трёх тысяч километров и глубиной около шести. Просто шести, не тысяч! А если считать глубину не от подошвы, а от вершин тамошних гор, то и все тринадцать километров... Как, неплохо?

— Нашим читателям такое даже представить себе трудно!

— И мне тоже. Поэтому моё мнение: тут поработал не астероид, а осадочные провалы лунной коры». Вот видишь, Тави, обратной стороне Луны тоже досталось!

— Это кто говорит: ты или профессор? — спросил Октавио, и все засмеялись.

Но едва смех утих, в гостиную невидимо и ощутимо вернулось напряжение. Мирная, на первый взгляд такая обычная семья, в отличие от миллионов других семей, понимала: если случилось невозможное, то, скорей всего, оно принесёт опасность. Именно им!

— А знаете... — медленно протянула Кри, косясь на мать. — Мне вот кажется...

— Кри, передай мне, пожалуйста, салат, — тут же перебил её Аксель, хотя салат стоял ближе к нему, чем к ней. — Чем ты хочешь заняться после завтрака? — продолжал он тоном, ошибиться в котором было невозможно.

Однако тут он переборщил. Его сестра не любила, когда ей затыкали рот. В Подземном Мире она бы, наверно, ещё стерпела, но здесь, извините, была её семья. И Тав, который не должен видеть такое без крайней необходимости.

— Мне кажется, — сказала она, и не подумав дать Акселю салату, — что здесь замешаны духи!

— А хоть бы и так? — отозвался умный Тав. — Ведь нас это не касается!

— Конечно! — поддержала фрау Ренате, с благодарностью глядя на него. — Я надеюсь, вы сыты приключениями и ни во что больше не ввяжетесь...

— Да! — хором сказали Кри и Тав. Ещё бы, подумал Аксель: ведь они счастливы!

— А я и не любил приключений, — медленно сказал он в ответ на взгляд матери. — Ты же знаешь: мы ввязывались в них не ради себя. Надо было спасти Кри, потом — Тави, потом — Никоса Конделоса...

— Хорошо, я не так сказала, — вздохнула фрау Ренате. — Но, я надеюсь, если никого уже не нужно спасать, вы не уйдёте к волшебникам ради развлечения! (Кри как-то странно глянула на неё, однако смолчала).

Её надеждой разговор и закончился. А вечером в комнату Акселя постучалась всё та же Кри.

В принципе, она была ко двору: у Акселя не ладилась рифма. То немногое, что он теперь делал сам, хотелось предложить незнакомцу «без сучка и задоринки». И он стал крайне придирчив. Особенно к рифмам. Прежде он, не раздумывая, использовал бы добротный вариант «Дженни — одолжений». Сейчас ему стало ясно: множественное число звучит как-то грубо, чуть ли не хамски. А «одолженьи» всегда выглядит искусственно, никто ничего не скажет, но сразу же поймут: подогнал. В таких случаях бывает полезно сделать паузу. Кроме того, Кри в последнее время вообще не баловала его визитами.

— Можно к тебе, Акси? — спросила она из-за двери.

— Да-да, входи! — Он препроводил тетрадь в стол и повернулся на стуле. Кри вошла и уселась на кровать.

— Я к тебе по делу! — объявила она, видно, не совсем понимая, что это не очень тактичное начало.

— М? — привычно сказал Аксель и спохватился: — М-может, ты пропускаешь какой-нибудь сериал, так я перейду в гостиную...

— Нет, спасибо, не нужно. В гостиной Тав!

Аксель подскочил.

— Вы... поссорились? — не веря ушам, спросил он.

— Мы никогда не ссоримся. Просто ему незачем знать.

Это было странно, это было неслыханно, это было... прекрасно? Нет, лучше сначала выслушать — особенно Кри! — а потом решать.

— Дай клятву, что никому не скажешь. Самую страшную! Просто честное слово не пойдёт.

Аксель вздохнул и дал. Может, и зря. Но если дело дрянь, лучше знать.

— Я тебе благодарна, Акси, — сказала Кри, — за твоё отношение к нам. Ко мне и Таву.

— А... — сказал Аксель.

— Мы знаем, иногда ты чувствуешь себя одиноко. Но стараешься не мешать нам всё-таки...

Подобное начало не предвещало ничего доброго. И прекрасного.

— Ага, пожалуйста, — вздохнул Аксель. И бросил на сестру взгляд, яснее ясного говорящий: «Ближе к делу!»

Но дирижёр не торопился. Он оглядел притихший зал, плавно взмахнул смычком и тихонько продолжал увертюру.

— Акси! Ты знаешь, что мне двенадцать лет.

— Да.


— А ему — четырнадцать. Таву.

— М?


— Ты бы не мог не мычать? Если не трудно.

— Прости. Я послежу за собой. (Два капельдинера под руки выводят хулигана из зала). Так что ты хотела, Кри?

— Если тебе сейчас некогда, я приду опять. В другой раз...

— Нет уж, давай сейчас! Мы на каникулах, и у меня имеется время.

— Хорошо, — сказала она. И, швырнув смычок на пол, выпалила: — МНЕ НЕ НРАВИТСЯ, КАК ТАВ СМОТРИТ ТЕЛЕВИЗОР!

— Чего?!


— Ну, понимаешь... Мы с ним часто смотрим фильмы о личной жизни.

— О любви? — уточнил он.

— Да. И ему это очень нравится!

— А тебе?

— Ну, и мне, конечно...Хотя далеко не всё.

— Так, — сказал Аксель.

— Понимаешь, — мучаясь, продолжила Кри, — у Тава очень богатая фантазия. Кое в чём не хуже, чем у тебя!

«Да и у тебя», — хотел ввернуть Аксель, но не стал. Он был брат и принимал исповедь. Но, видимо, в его убогом приходе умели читать по лицам.

— Нет, я не такая! — горячо заверила Кри. — У меня другие таланты, и я, не беспокойся, их знаю. Ты можешь меня дослушать? — Это было сказано почти со слезами.

— Я, кажется, молчу...

— Ты молчишь, но не веришь. А ты верь, и тогда молчи!

Аксель кивнул и сделал каменное лицо. Но, надо надеяться, не злое.

— В общем, он всё воображает. Переживает события на экране. У него и лицо меняется, и голос, и даже походка иногда, когда на экране появляется какой-нибудь мачо... — Она тяжело вздохнула. — Когда он сравнивает себя с Бандерасом, это глупо, да он и сам его презирает. Но сравнивает! А потом он видит его подружку, и украдкой косится на меня, и начинает сравнивать уже нас! Меня и её.

— Мм... — на секунду забылся Аксель. — Ну, ничего тут страшного нету, Кри. Кино для того и смотрят, а уж тебе-то, с твоими внешними данными...

— Кино смотрят не для того, — холодно сказала она. — Не для того, чтобы сравнивать меня с каждым чучелом. И ты заметь: он, когда сравнивает, глядит на меня ласковей, чем прежде. И возбуждён, и дышит не так, и ведёт себя, как будто я та...А меня, значит, ему недостаточно! Что же будет дальше? Когда ему будет не четырнадцать, а шестнадцать?

Аксель понял и был тронут её доверием. Стыдно сказать, но он чувствовал предательское, тихое счастье. Всё-таки прежде всего она его. Его Кри! А уж после —Тава.

И, конечно, он не завистливый старший брат. Он хочет счастья обоим.

— Ему никто не нужен, кроме тебя! — твёрдо сказал Аксель. — Мне, знаешь, со стороны виднее. Ни о чём не заботься и, главное, не переключай на другой канал!

— Да нет же! — горько вздохнула Кри. — Ты не понял, Акси! Да разве я телевизора боюсь? Кого бы он на экране ни увидел, она не сидит с ним рядом. Но он станет старше, и увидит какую-то дрянь живьём, и снова начнёт нас сравнивать. Он может не выдержать. Потому что Тав — очень пылкий! Он даже сам потом пожалеет, и попробует вернуться ко мне...

— Ну и ладно... — чудовищно ляпнул Аксель.

— Но я не прощу его! — Кри встала и топнула ногой. — И знаю это СЕЙЧАС!!!

В комнате наступила тишина. Аксель ещё никогда не видел Кри такой страшной. Куда исчезла вся её красота? Одна гневная гримаса...

— Он этого не сделает, Кри. Поверь мне!

— Голову дашь на отсечение? — прищурилась она. — Дашь?

— Хорошо. Чего ты от меня хочешь?

— Заколдуй его! Чтоб он был навсегда мой.

Аксель сглотнул.

— Кри...


— Что? — с вызовом сказала она.

— Так же нехорошо. Нечестно...

— А мне плевать.

— Зачем тебе такая любовь?

— Или ты дурак, милый братец, — с чувством сказала Кри, — или сам никого не любишь. А скорей всего — и то, и другое сразу! — Но тут же опомнилась. — Прости...

— Ничего, — буркнул он. — Бывает...

— Он будет счастлив со мной, я обещаю! — взмолилась она, как богу. — Нельзя, чтобы он ушёл!

Аксель вздохнул и встал. Слепо кружа по комнате, он чувствовал на себе её взгляд — горящий и взрослый. Значит, и у неё детство позади... но не лучше ли так, чем как-то иначе? Одно неверное слово — и он потеряет её доверие надолго. Если не навсегда. Так что же делать?

— Зачем тебе я? — пробормотал он, хотя уже знал ответ. — Ты колдуешь лучше меня...

— Знаю. Ну... просто я не хочу сама.

— Нет, Кри. Не просто! Ты не хочешь взять грех на свою совесть. Вот и пришла ко мне!

— Если ты мне откажешь, я для тебя тоже ничего никогда не сделаю. Понял? НИЧЕГО. НИКОГДА!

— Кри, Кри, опомнись! — Аксель попытался её обнять, но она отшвырнула его, как щепку. В конце концов ему удалось поймать её за руку и усадить рядом. Так они и сидели — молча и тяжело дыша.

— Послушай, Кри, — сказал наконец юноша. — Не стоило отнимать Тави у духов и превратить его в одурманенную Белую Маску снова. Ты же не хочешь стать вторым Штроем, правда? Погоди, не надо кричать. Мне очень жаль моей клятвы, но я её не нарушу. И предать вас обоих не могу! Ты вот представь... не ты пришла ко мне с этим насчёт него, а он насчёт тебя. Что бы ты чувствовала, узнав про такую просьбу?

— Во-первых, ничего, — ответила Кри с присущим ей здравомыслием. — Ведь ты бы его не выдал, верно? А во-вторых, я была бы счастлива! Но я не хочу толочь воду в ступе. Я знала заранее твой ответ и твою нудьгу. Можешь ты, по крайней мере, хоть одно сделать для сестры... без всяких там принципов?

— Смотря что!

— Пусть его заколдуют феи. Они умеют! Хотя бы до совершеннолетия... Ему до тех пор всё равно бесполезно выбирать. Попроси Асфодель. Вы же с ней друзья!

«Сказать? — пронеслось у него в мозгу. — Что никакие мы больше не друзья, и она меня ненавидит? Нет, не стоит! Я тогда выиграю время. Может быть, Кри забудет свою идею... или отговорю...»

Однако её глаза горели таким огнём, что он понял: ничего она не забудет, эта тигрица! И отговаривать нечего — хотя бы сейчас. Сейчас нужно и в самом деле выиграть время. А дальше подумаем.

— Ну что ж, — протянул он, отводя глаза, — может, и попрошу... Только тут легко всё испортить. Осторожно надо! Видишь ли, Кри... честно говоря... Асфодель празднует меня меньше, чем ты думаешь.

— Я чувствовала, — процедила та. — Так и знала!

— Откуда?

— Ты ни разу не произнёс её имя за целый год. И стоит мне или Таву обмолвиться о ней при тебе, сжимаешься, будто морской ёж... А как она смотрела на тебя в Абаллаке! Кто угодно догадался бы обо всём — только не ты сам...

— Если ты считаешь меня слепым...

— Ты не слепой. — Она чмокнула его в щёку. — Но ты Акси! Я тебя научу, не бойся. Напомни ей о себе. Потыкай вилкой...

— Что она тебе — мясо в супе?

— И сделай для неё то, чего она ждёт, — бредила Кри, явно не слушая в трансе возражений. — Чего-то ей хочется... Чего ей хочется, Акси?

— Не знаю и не желаю знать! Если я ей так нужен, пускай объявится и расскажет. Но, думаю, особенно ждать не стоит...

— Ты в этом уверен? — спокойно произнёс за его спиной глуховатый, чуть шепелявый голос.

Брат и сестра резко повернулись к столу — над ним клубилось Говорящее Облако. Из его глубины на них, щурясь, смотрел смуглый мужчина лет сорока пяти, темноволосый и черноглазый, с тонкой золотой цепью на шее, которой привычно поигрывали его длинные, искусные пальцы.

— Томас! — радостно ахнул Аксель. — Томас Лермонт!




Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница