Лукьянов аркадий Викторович идея метакритики "чистой" любви


И прилепится к жене своей…



страница17/22
Дата09.05.2018
Размер3.27 Mb.
ТипРеферат
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22
И прилепится к жене своей…

Если соитие мужчины и женщины в браке не греховно, то что же явилось грехопадением первых людей? Иларион (Алфеев) пишет: "Библейский рассказ о грехопадении помогает нам понять всю трагическую историю человечества и его теперешнее состояние, так как показывает, кем мы были и во что превратились. Он открывает нам, что зло вошло в мир не по вине Бога, но по вине человека, который предпочел диавольский обман Божественной заповеди… До грехопадения единственным объектом любви человека был Бог, но вот появилась ценность вне Бога - дерево показалось "хорошо для пищи, приятно для глаз и вожделенно".3 …На первом месте оказывается мое "я", на втором - объект моего вожделения. Для Бога места не остается…"4

Давайте осмыслим это высказывание современного экзегета. Во-первых, обратим внимание, что библейский стих приведен не полностью, что, на наш взгляд, привело к искажению его смысла. Вот его полное звучание: "И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание…" Значит, предметом вожделения были не плоды, красивые и по виду съедобные - таких в саду эдемском было сколько угодно на других деревьях, а вожделенным было то, что они давали - знание! Знание добра и зла, мудрость! Что здесь проявилось в жене, взятой от мужа? Исследовательский инстинкт, любознательность, просто женское любопытство? О. Сергий Булгаков объясняет:

"Грех Евы оказался детским обольщением, обманом и самообманом, но не был злой волей, хотением зла и нехотением Бога. Быть может, в детском разуме Евы родилась даже и такая мысль, что запретное дерево есть некоторое лукавство или шутка божественной педагогики, разгадать которую безобидно и весело".1 "Змей начал искушение с Евы. Почему с Евы? Разумеется, не вследствие того, что Ева уже в самом появлении своем будто бы была связана с грехом, но, конечно, вследствие особенностей ее пола, ее иерархического значения для человека. Жене свойственна пассивная восприимчивость, она есть чувственность, рождающая, но не зачинающая, ее сила есть ее слабость. Поэтому достаточно было обмануть жену, но не требовалось преодолевать активного сопротивления, естественного в муже… Жена как-то по-новому, очами похоти, увидела, что "дерево хорошо для пищи и приятно для глаз". Но в Эдеме все было "добро зело", открытие же Евы состояло лишь в том, что тело ("древо") может быть сделано орудием самостоятельных плотских наслаждений… Утрата целомудрия выразилась в пробуждении похоти не только физической, но и духовной: знание, приобретаемое хищением, явилось действительно знанием добра и зла, бунтующего хаоса, дерево же показалось вожделенно и потому (обратите внимание на это "и"! - Э.С.), что "дает знание". Сатана … сулит знание на пути холодного развития и укрепления своего ego. Это искушение также не обещает ничего такого, чего бы ни было уже дано человеку в раю. Искусителен был здесь лишь недолжный, нецеломудренный путь к знанию, вымогательство знания, кичливость гнозиса пред смиренно верующей любовью…"2

Нет ли в этих высказываниях некоторого противоречия? Сначала говорится, что у Евы не было "хотения зла и нехотения Бога", потом - о хищении знания, его вымогательстве, о кичливости гнозиса, не только физической, но и духовной похоти… Не вяжется это ни с "детским разумом" Евы, ни с безобидным разгадыванием Божественной педагогики (между прочим, сохранение до конца дней человеком открытого, детского взгляда на мир, детской восприимчивости характерно для людей творческих). Слова о детскости разума Евы дают повод вспомнить и то, что говорил Христос: "Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных, и открыл то младенцам".3 Змей-искуситель был попущен Богом и в раю появился не случайно, так же, как дерево познания добра и зла на виду, в центре Эдемского сада. И обращено все это было именно к Еве с ее детским стремлением научиться тому, что знают "старшие" ("станете как боги"), а не к Адаму, умудренному знанием данного ему во владение животного мира.

Вообще в библейском рассказе об Адаме и Еве прослеживается диалектическое начало. Его даже можно интерпретировать в понятиях триады Платона и Гегеля (тезис - антитезис - синтез). Творец создает первого человека (мужчину) из праха земного. Затем Господь из ребра мужа творит ему жену, которую Адам воспринимает как вторичную сущность, "взятую от мужа". В этом можно увидеть некий аналог философскому понятию развития, то есть конечного процесса, который с самого начала, как известно, в скрытом виде содержит тенденции, ведущие от низшего к высшему, от более простой организации объекта - к более сложной. Эти скрытые тенденции формируются, развиваются, достигая наивысшей ступени своего существования и проявления на верхней стадии процесса. Только тогда вполне развиваются и сами намеки на высшее в низшем.

Можно ли Еву, в библейском понимании, считать более высоким этапом создания человека, чем Адама? А Адама считать началом витка спирали развития, берущей начало от андрогинного первообраза? Тогда в Еве содержится в "снятом" виде мужское начало Адама? Если так, то библейские слова "И прилепится человек к жене своей и будут одна плоть" можно считать синтезом в гегелевском смысле, третьей ступенью творения человека, но уже в семейной ипостаси, когда единую плоть мужа и жены можно рассматривать как повторение андрогина на новом витке спирали - как андрогина-семью, на следующем витке спирали превращающуюся в триипостасного андрогина после появления ребенка.

Такой подход к андрогиничности, конечно, противоречит взглядам Бердяева, который считал, что восхождение к андрогину невозможно через семью. Но действительно ли семейный синтез из-за своей "греховности" не является восхождением на более высокий виток спирали формирования Человека? Обратимся снова к о. Сергию Булгакову. У него можно увидеть два похода к этой проблеме.

Один - возвышенный, мы уже приводили его слова об эротической напряженности и таинстве мироздания. Приведем и другие высказывания.

"Те, кто понимают женщину как чувственность греховную, погрешают в том, что болезненную порчу чувственности они принимают за ее существо. Ева не могла остаться в качестве одной лишь идеальной возможности внутри Адама (вот он - зарождающийся антитезис! -Э.С.), ибо тогда он не ощутил бы ее как телесность, а через то не осознал бы и своего собственного тела. В лице Евы Адаму предстала непорочная чувственность мира…, открылась живая плоть всего мира, и он ощутил себя его органической частью. В красе Евы Адаму открылась софийная красота мира. Но разве любовь даже и в нашем грешном мире не дает и теперь подобного же ясновидения в пламенеющие миги свои? А разве к чистой любви Адама и Евы не может относиться также и та песнь любви, которая именуется "Песнью Песней", хотя непосредственно она имеет в виду то, во образ чего существует брак - отношение Христа и Церкви? Не напрасно ведь встреча невесты женихом при венчании сопровождается гимном из "Песни Песней": "Гряди, гряди от Ливана невеста, гряди, добрая моя, гряди, голубица моя!"1

Здесь уместно сослаться на св. Григория Нисского, среди трудов которого есть и толкование "Песни Песней". Вот что пишет о нем протоиерей Георгий Флоровский в книге "Восточные отцы IV -VIII веков": "Любовь к ближним неразделима с любовью к Богу. Одно не возможно без другого. И любовь есть некая связь внутренняя или срастворение с любимым. Эта связь осуществляется в Церкви - в символике Песни Песней церковь обозначается "подобием верви", "так как вся делается единой вервию и единой цепью…"2 В другом месте Георгий Флоровский разъясняет: "Коль скоро снимается верхняя одежда безнадежности, и душа видит, что превосходящая чаяния и неописанная красота Возлюбленного во всю вечность веков обращается всегда все более совершенною, - тогда приходит в сильнейшее желание и чрез дщерей иерусалимских открывает Возлюбленному расположение сердца, - что приняв в себя избранную стрелу Божию, уязвлена в сердце острием веры, смертельно устрелена любовью". А по слову Иоаннову "Бог есть любовь"… Так говорит св. Григорий о томлении верующей любви в своих толкованиях на "Песнь Песней". Вершина пути есть некое "божественное и трезвенное упоение", "исступление ума", - экстаз. И при этом экстаз безмыслия, - созерцание вне понятий и вне образов, - экстаз без видений".3

Пробуждение "самости" или "самкости"?
Из приведенного выше сжатого изложения толкования св. Григорием Нисским Песни Песней становится вполне ясно, почему эта книга была включена в свод Библии. И все же очень трудно осмыслить в ключе размышлений этого отца Церкви, например, такое место из Песни Песней:

"О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих как ожерелье, дело рук искусного художника; Живот твой - круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое - ворох пшеницы, обставленный лилиями; Два сосца твои, как два козленка, двойни серны;… Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоей миловидностью! Этот стан твой похож на пальму и груди твои на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих как от яблоков; Уста твои, как отличное вино. Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных".1

Очень трудно этот гимн женской красоте истолковывать в символике отношения Христа и Церкви. Да и сам о. Сергий Булгаков об этом пишет:

"Насколько в возлюбленной для любящего вся тварь предстает как образ женской красоты, настолько же и возлюбленная при этом осознает свою женственность, открывается сама себе".2 "Не влюблена ли природа в красу свою и не есть ли в красе этой что-то девичье, стыдливое и страстное? Поэты и художники одни лишь видят знают эту космическую Афродиту, ее самолюбование, влюбленность природы в свою идею, творения в свою форму. "Да лобзает он меня лобзанием уст своих, ибо ласки твои лучше вина… Влеки меня, мы побежим за тобою".3 Не шепчет ли в этих страстных признаниях влюбленной вся природа в эротической истоме своей и в любовном восхищении своем?… И не эти ли вздохи и лепет подслушивает поэт, не эти ли раскрывающиеся объятия видит художник? Влечение материи к своей собственной форме-идее (вспомним тут Аристотеля и его учение о форме, как действительности того, что в материи дано лишь как возможность - Э.С.), стремление познать себя, облечься в свою собственную форму, в существе своем есть эротическое стремление, в самой телесности идей заключено нечто муже-женское, пылают сомкнувшиеся объятия, в поцелуе сливаются уста. Природа, как Суламита, стремится к жениху, тоскует о нем, ищет его на стогнах, а когда находит, то блаженно изнемогает от любви: "Левая рука его у меня под головой, а правая обнимает меня".4 …Таков панэротизм природы… Эротическое взаимопроникновение формы и материи, идеи и тела, духовная, святая телесность".5

Но рядом с этими вдохновенными словами у выдающегося религиозного философа соседствуют пассажи, в определенной степени опровергающие их:

"…Аскетическая борьба с чувственностью в христианстве проистекает именно из любви к ноуменальной, софийной чувственности, или красоте духовной, и вражда с телом мотивируется здесь высшей любовью к телу, что яснее всего выражается в почитании св. мощей, как духоносного, просветленного тела. Нельзя презирать чувственность, - и в ней надо видеть "образ и сияние славы Божией", каковым является божественная София. И насколько наша земная красота есть отблеск небесной, софийной, постольку же наша, обремененная тяжелой плотью, чувственность есть маска, даже гроб чувственности непорочной и святой".1

Хочется спросить: что же это за "тяжелая плоть", даже "гроб", которые вдохновляют любящую воспринимать ласки любимого как нечто, лучшее вина, влекущее побежать за ним? Неужто и рука жениха тяжела, как крышка гроба?

Здесь стоит привести слова нашего современника протоиерея Александра Меня:

"Нередко можно слышать, что порыв к Богу, жажда Его есть, якобы, лишь проекция наших неудовлетворенных желаний, подавленных импульсов земной любви. Полностью отмести это утверждение невозможно. Когда подвижники говорили о "прелести", то есть о лжемистике, они ясно давали понять, что даже в эту, казалось бы, священную область легко проникают наши страсти, маскируясь под "небесную любовь" или "ревность о вере". Но одним этим мистика не исчерпывается. Если уж говорить о родстве ее с "либидо" (душевно-чувственным потенциалом), то закономерно звучит встречный вопрос: не ищет ли человек в любви чего-то большего, чем она может дать? Не присутствует ли в эротическом взлете нечто от трансформированного религиозного чувства, перенесенного в план человеческих отношений? Почему в любви так важно стремление, незавершенность? Почему ей так часто сопутствует печаль недостижимости? Было бы правильнее сказать, что в Эросе больше религиозного, чем эротического - в подлинной мистике".2

Отсюда видно, что и у о. Александра Меня речь идет не о тяжести плоти, а о недостижимости божественного совершенства в земной любви. Сравним это со следующим высказыванием о. Сергия Булгакова:

"Соединение полов, зачатие и рождение есть, по изначальному определению Божию, норма пола. Греховный человек не знает этого соединения в его чистоте. Сила греха ни в чем не сказывается с такой остротой, как в отношениях наиболее интимных и нежных, и тени его сгущаются здесь обезображивающими пятнами. Благодаря греху между полом и половым чувством, или сексуальностью, устанавливается напряженный и жгучий антагонизм. Сексуальность еще не есть пол и даже может стать отрицанием его высшего начала, но она в то же время и неотделима от пола, который не существует без нее, как огонь без горючего материала. Пол, нераздельно связанный с сексуальностью, дает огонь жизни, а потому есть положительная и благая сила (отсюда понятно всеобщее инстинктивное отвращение к "половым аномалиям" или просто половой бездарности, физическому и духовному кастратству). …Тем не менее, пол, благодаря сексуальной своей затемненности, содержит в себе мучительные дисгармонии… Духовно-телесное соединение двух в одну плоть, как оно дано в норме творения и как оно хотя бы слабо, но все же предощущается в браке в меру духовного возраста супругов, связано в то же время и с чувством разъединения, убийства, тоски по утрате чего-то дорогого и чистого".1

И дальше о. Сергий, противореча себе, поясняет:

"Заповедь размножения не связана с грехопадением, она дана до него и не с тем, конечно, чтобы нарушить целомудренную чистоту супругов, но чтобы осуществить в них и чрез них полноту жизни. Между девством и браком принципиально нет противоречия, и, если бы не совершилось грехопадение, Адам и Ева были бы первыми девственными супругами на земле… Любовь многолика и многогранна, и нет основания противопоставлять ее грани как взаимно исключающиеся. Это девственное соединение любви и супружества есть внутреннее задание христианского брака, и в таинстве подается благодать брачующимся, дабы возрождать целомудрие и укреплять здоровье пола, утерянное в грехопадении. Задача эта так трудна, что даже и приближение к ней является чудесным".2

Зададимся вопросом: а что такое девственные супруги? Размножающиеся как ангелы? Или нормальным физиологическим путем, но без похоти? Почему о. Сергий с таким пафосом пишет о девственности супругов в раю, хотя им было заповедано плодиться и размножаться? Ведь сам же он указывает: "Телу придается в нем (христианстве - Э.С.) положительное и безусловное значение. Оно не есть только следствие греха или отпадения во что-то низшее,… но есть первозданная сущность".3 О.Сергий приводит слова ап. Павла: "Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь".4 И дальше философ пишет: "Конечно, можно аллегоризировать решительно все на свете, а потому при желании и "сие можно понимать духовно". Однако это значило бы не только экзегетически насиловать данный новозаветный текст, но и не считаться со всем духом Ветхого Завета, с его явным телолюбием и телоутверждением; пришлось бы, в частности, сплошь аллегоризировать и священную эротику Песни Песней, которая отнюдь не представляет собой одну лишь лирику или дидактику, но проникнута серьезнейшим символическим реализмом. Нужно было бы перешагнуть, далее, и через учение Церкви о таинстве брака… Но христианство есть религия не только спасения души, а и духовного прославления тела… Христианство есть апофеоз тела и дает великие обетования относительно его искупления".1

Как же трактует философ этот "апофеоз тела" в преломлении к существованию человека в раю? Он пишет:

"Адам и Ева, ощущавшие друг друга как муж и жена, двое в одну плоть, находились в состоянии гармонии и девственности. Они были свободны от злой и жгучей похоти, были как женатые дети, которых соединение являлось бы данью чистой чувственности, освящаемой их духовным союзом. Они, будучи мужем и женой, по крайней мере, в предназначении, не становились от этого самцом и самкою, которых Адам видел в животном мире: "И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились" (Быт. 2:25)".2

Значит, с одной стороны, Адам и Ева ощущали себя как муж и жена, но, с другой стороны, находились в "состоянии девственности". Но мы помним высказывания о. Сергия о сексуальности, которая дает "огонь жизни", о "половой бездарности", "физическом кастратстве"… И помним библейские стихи о ласках, которые лучше вина… Если этих ласк у первых супругов не было, если у Адама не кружилась голова от созерцания "округления бедр" жены как произведения искусного художника, в чем же выражалась их любовь друг к другу? В бесплотном единении душ? А как же с христианским апофеозом тела?

О. Сергий объясняет эту антиномию следующим образом:

"После вкушения плода жена стала чувствовать в себе самку, а потому стыдиться своего тела… Если Ева была соблазнена как женщина, то и в Адаме соблазн повлиял прежде всего на половое самосознание, изменил в нем характер влечения к женщине, придав ему отраву греховности. Как только Адам внутренно согласился с Евой и как бы примирился с ее греховностью, то и в нем пробудился самец, и священная тайна брака затмилась примесью животной чувственности. Союз жены и мужа перестал быть чистым образом Христа и Церкви, человек утратил внутреннюю норму своего бытия, и тогда открылась людям их нагота, не только тела, но и духа, лишенного уже цельности. "Став как боги", человек прежде всего почувствовал себя нагим, беспомощным и смущенным и поспешил "скрыться между деревьями" от лица Господа, пытаясь погрузиться в стихию мировой жизни и в ней замкнуться".1

Приведенные нами извлечения из книги "Свет невечерний" показывают, как довлеет над ее автором ортодоксальное толкование грехопадения: с одной стороны, в супружеской половой любви ничего нет предосудительного, с другой стороны, это похоть и грех, погубившие радостные девственные отношения Адама и Евы в раю. О. Сергий приводит цитату из послания ап. Павла к Тимофею: "И не Адам прельщен, но жена, прельстившись, впала в преступление; Впрочем спасется чрез чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием" (I-ое Тим. 2:14-15).2 Из слов ап. Павла нельзя заключить, что в чадородии кроется что-то греховное, наоборот, целомудрие сочетается с любовью, а под последней, очевидно, имеется в виду супружеская и отнюдь не девственная.

Почему же столь противоречива богословская позиция о. Сергия Булгакова в вопросе о грехопадении Адама и Евы? Разве он сам этого не чувствовал, не видел? Насколько цельнее выглядит концепция Бердяева, он тверд и последователен в своих отрицательных оценках половой любви, и даже деторождение для него - отнюдь не смягчающее вину грешных супругов обстоятельство. И все же религиозно-философский подход священника Сергия Булгакова гораздо ближе и к данному в Откровении слову Божию, и к жизни, которая в этом слове отражена. Библия - не военный устав, не допускающий разных толкований, она вбирает в себя и небесные истины, и земные их отражения, а значит, в ней явлена широта антиномичности.

Чему учит нас, например, Екклесиаст? С одной стороны, он говорит: "И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она - сеть, и сердце ее - силки, руки ее - оковы; доброй пред Богом спасется от нее, а грешный уловлен будет ею".3 С другой стороны, он поучает: "Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь во все дни суетной жизни твоей…"4 А в притчах Соломоновых дается совет: "…Утешайся женою юности твоей, Любезной ланию и прекрасною серною; груди ее да упоявают тебя по всякое время; любовию ее услаждайся постоянно".5

Так кто же женщина: гибельная сеть или прекрасная серна?

Вечная женственность Вселенной
Владимир Соловьев в своей работе "Смысл любви" пишет:

"Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма. На этом общем основании мы можем разрешить и специальную нашу задачу: объяснить смысл половой любви. Недаром же половые отношения не только называются любовью, но и представляют, по общему признанию, любовь по преимуществу, являясь типом и идеалом всякой другой любви (см. Песнь Песней, Апокалипсис)".1

Соловьев поясняет: "В нашей материальной среде нельзя сохранить истинную любовь, если не понять и не принять ее как нравственный подвиг. Недаром православная церковь в своем чине брака поминает святых мучеников и к их венцам приравнивает венцы супружеские…"2 В браке человек становится сильным, пишет Соловьев, становится посредником или проводником Божественной силы, восстанавливает образ Божий не только в живом предмете своей любви, но и в самом себе.3

Но в восстановлении образа Божия, по Соловьеву, особую роль играет совершенная женственность:

"Для Бога Его другое (то есть вселенная) имеет от века образ совершенной Женственности, но Он хочет, чтобы этот образ был не только для Него, но чтобы он реализовался и воплотился для каждого индивидуального существа, способного с ним соединяться. К такой же реализации и воплощению стремится и сама вечная Женственность, которая не есть только бездейственный образ в уме Божием, а живое духовное существо, обладающее всею полнотою сил и действий. Весь мировой и исторический процесс есть процесс ее реализации и воплощения в великом многообразии форм и степеней".4

Эта реализация и воплощение во многом зависят и от действий человека:

"В устроении физического мира (космический процесс) божественная идея только снаружи облекла царство материи и смерти покровом природной красоты: чрез человечество, чрез действие его универсально-разумного сознания она должна войти в это царство изнутри, чтобы оживотворить природу и увековечить ее красоту. В этом смысле необходимо изменить отношение человека к природе. И с нею он должен установить то сизигическое единство, которым определяется его истинная жизнь в личной и общественной сферах".5

Какое же значение имеет в достижении этого единства не только Божественная идея, но и, конкретно, природная красота? В работе "Красота в природе" Соловьев замечает:

"…В неорганическом мире те предметы и явления, которые некрасивы, не становятся чрез это безобразными, а остаются просто безразличными в эстетическом отношении. Куча песку или булыжнику, обнаженная почва, бесформенные серые облака, изливающие мелкий дождь, - все это в природе хотя и лишено красоты, но не имеет в себе ничего положительно-отвратительного. Причина ясна: в явлениях этого порядка мировая жизнь находится на низших, элементарных ступенях, она малосодержательна… Красота в природе не есть выражение всякого содержания, а лишь содержания идеального, …она есть воплощение идеи".1

Об элементарных ступенях мировой жизни речь пойдет дальше, а здесь мы остановимся на одной детали - на том, что обнаженная почва эстетически малосодержательна, лишена красоты.

Если вы "обнажите" почву - снимете с нее дерн и выкопаете в земле яму глубиной метра два, то и в тундре, и в степи, и в полупустыне вы обнаружите три почвенных слоя, или, как говорят почвоведы, три генетически связанных горизонта. Каждый из них более или менее однороден по механическому, минералогическому и химическому составу, физическим свойствам, структуре, окраске. Верхний слой - гумусовый, он образуется в результате биохимического превращения растительных и животных остатков. Ниже его расположен переходный, подгумусовый слой, а под ним - слой почвообразующей горной породы. Отложив на вертикальной шкале толщину этих слоев (или глубину их залегания), мы получим почвенный профиль в том месте, где выкопана яма.

Исследователи из Института агрохимии и почвоведения РАН в Пущине выстроили в ряд характерные профили почв от Карского моря до пустыни Каракум и обнаружили поразительную закономерность: толщины всех трех слоев увеличиваются по мере продвижения с севера на юг, доходят до максимума в зоне выщелоченных черноземов, а затем уменьшаются до минимума в зоне полупустынь, и не как-нибудь, а в полном соответствии с рядом Фибоначчи (ряд этот состоит из чисел, каждое из которых равно сумме двух предыдущих). Мало того, и расстояния между характерными для каждой зоны профилями, и возрасты почв тоже подчиняются этому закону.

Ряд Фибоначчи - это числовая последовательность, в которой в неявном виде содержится золотая пропорция. Золотая пропорция, или золотое сечение - это деление отрезка на две неравные части, известное еще древним грекам. При таком делении отношение большей части к меньшей будет равняться отношению всего отрезка к большей части, то есть точка деления будет заметно смещена от середины (доли получаются такие: 0,618 и 0,382). Такое смещение придает завершенность, законченность, полную гармонию многим произведениям искусства - скульптурам, воспевающим красоту идеально сложенного человеческого тела, композициям в картинах художников, архитектурным сооружениям…

И вот оказалось, что залегание почвенных слоев соответствует древнегреческим канонам красоты женской фигуры. Чтобы убедиться в этом, достаточно взять отношение толщины слоя гумуса к суммарной толщине всего почвенного слоя. Это число - примерно 0,42 - равно каноническому отношению длины ног женщины к ее росту (у мужчин с идеальной фигурой оно приблизительно равно 0,46). Чем ближе почвенный профиль к наиболее мощному плодородному чернозему, тем точнее соблюдается эта пропорция. Недаром у древних земля-кормилица всегда изображалась в облике женщины! Но мужчинам не нужно считать себя совершенно непричастными к плодородию земли. Расчеты архитектора И.Шмелева показывают, что пропорции идеальной женской фигуры через определенное числовое соотношение связаны с пропорциями мужской. И опять здесь работает золотое сечение!1

"Женственность" структуры почв проявляется и в том, как они выглядят сверху при аэрофотосъемке. А раз так, то можно классифицировать почвы по признаку "женственности", то есть плодородию, более точно. Значит, более правильно определить стоимость того или иного земельного участка, величину взимаемого налога, потребность в удобрениях, наиболее эффективные способы обработки. Вот оно, сизигическое, по Соловьеву, единство человека и природы, связывающее идеал человеческой красоты через природные закономерности с личной и общественной сферами!

Следует еще добавить, что золотая пропорция проявляется и в Музыке (в музыкальной гамме, в длительности частей музыкальных произведений)2, в ритме сокращений сердечной мышцы, в таблице Менделеева, в соотношении орбит планет Солнечной системы…

Эту главку имеет смысл закончить строками из стихотворения Владимира Соловьева:

Свет из тьмы. Над черной глыбой

Вознестися не могли бы

Лики роз твоих,

Если б в сумрачное лоно

Не впивался погруженный

Тайный корень их.

Островский Н.Ю. (Уфа)




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   22


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница