Методичка Сакутиной "Введение в философию"



страница7/11
Дата09.05.2018
Размер2.74 Mb.
ТипУчебное пособие
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

М. К. Мамардашвили

ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ

ФИЛОСОФИЯ И НАУКА


(…) … Научное мышление невозможно – ни как деятельность, ни как проблема – без некоторых предваряющих философских акций, без предварительного образования философского пространства в нашей культуре.

(…) Ведь наука – это прежде всего такой вид знания и деятельности, который по определению внекультурен или сверхкультурен, или универсально культурен. Это мысленные кристаллизации, мысленные образования, системы понятий и представлений, имеющие значения помимо и вне той культуры, внутри которой они эмпирически образуются. В этом смысле греческая наука – это нечто не зависящее от греческой культуры. По-видимому, должен был появиться такой тип сознания, такой тип мышления и тип работы, которые вырабатывали представления, не имеющие локального культурного значения, общие для человеческого разума – помимо и поверх культурных различий. Иными словами, наука появляется как универсальное измерение человечества. Поэтому имеет смысл употреблять термин “человеческий разум”, как нечто, что свойственно всем, и в чем все могут быть как-то объединены или быть одинаковы. (…)

Эти термины тоже предполагают выделение в любых вещах такого, о чем возможны рациональные высказывания (если понимать под “рациональными высказываниями”, во-первых, общезначимые, а во-вторых, поддающиеся доказательству, аргументации и опровержению).

(…) Чтобы понимать язык философии, мы должны отучаться от наглядных привычек понимания, которые несет с собой обыденный язык. В действительности, то, что я сейчас сказал, есть первое введение различения (чрезвычайно важного для всей философии) между теорией или теоретической мыслью и эмпирическим описанием. Между теорией и эмпирией, между теорией и опытом.

(…) «Проблему» решают ученые, а философы никогда не решают своих проблем.

Дело в том, что в философии вообще нет “проблем”, как чего-то разрешимого конечным числом шагов исследования. Философия занимается лишь прояснением каждый раз некоторых фундаментальных связок человеческого сознания и познания посредством построенных теоретических конструктов. Каковыми являются конструкты сознания: объект – теоретический конструкт, субъект – теоретический конструкт, мир – теоретический конструкт; категории (причина, следствие, необходимость, случайность, субстанция, акциденция, то есть проявление субстанции). Это все предметы, используя которые, философы рассуждают, извлекая последствия для чего-то другого, что мы просто наблюдаем, видим и пр. (…)

Итак, я ввел общее философское различение между теорией и эмпирией, попытался показать некоторые предпосылки, которые лежат в самой основе появления форм теоретического мышления. Наука – это теоретическое мышление, а философия занимается разъяснением того, что такое теоретическое мышление. Поэтому там есть понятия субъекта, объекта, принципа понятности, объективации… (…)

Философский язык предполагает введение некоторых гипотетических объектов. В науке это тоже делается, но поскольку в философии эти объекты связаны с нашей сознательной жизнью, то у нас чаще возникает тенденция приписывать им прямой смысл и прямое значение. Никто, видимо, особенно не удивится, если я скажу, что мировая линия частицы есть гипотетический, а не реальный объект. А если я скажу, что и “Бог” гипотетический объект для философии, то это уже совсем другое дело, это менее понятно. Или даже категорически непонятно, просто потому, что идея Бога сращена с некоторыми основаниями нашей личностной сознательной жизни. Хотя опыт философии как раз и показывает, что сама наша сознательная жизнь личностна в той мере, в какой она грамотно основывается на некоторых символах и гипотетических утверждениях.

(…) Какая сознательная операция самая несомненная и достоверная? Сознание самого себя, которое мне дано в акте мышления. Даже если я сомневаюсь в чем-то, достоверность меня, – сомневающегося, то есть выполняющего акт мышления, – дана мне. Я существую и в качестве сомневающегося. Это лишь связка сознания, а не эмпирическое сознание, потому что эмпирическое сознание – это сознание о вещах (я сознаю дом, сознаю стол). Здесь же имеется в виду сознание моих актов (не вещей вне меня), посредством которого я конституирую себя в качестве мыслящего: cogito ergo sum. Мыслить определенным образом – постоянно ухватывать себя в актах мышления о предметах – и означает организовывать себя в качестве существующего, которое об этих предметах мыслит.

Тема 12. Структура научного познания, его методы и формы.
Методические рекомендации

1. Формы научного познания

Различите эмпирическое и теоретическое познание. Согласны ли Вы, что «в конечном счете, лишь теория решает, что же нам удается наблюдать» (А.Эйнштейн).


2. Методы научного познания

Раскройте, в чем состоит критический метод познания – метод фальсификации, предложенный К.Поппером. Согласны ли Вы с его утверждениями, что «теория, неопровержимая никаким мыслимым событием, является ненаучной» и, что «критика, по всей вероятности, – это единственный доступный нам способ обнаружения наших ошибок и единственный систематический метод извлечения из них уроков».

Раскройте два основных принципа философского и научного знания – объективации и понятности (М. К. Мамардашвили).
3. Проблема истины в философском и научном познании

Согласны ли Вы с определением истины, предложенном К.Поппером: «Утверждение, суждение, высказывание или мнение истинно, если и только оно соответствует фактам».

Прокомментируйте следующее высказывание немецкого философа Ф.Ницше: «Искусство и ничего кроме искусства. Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины».
4. Необходимость новой парадигмы в научном мышлении

Согласны ли Вы со следующим утверждением Ф.Капры: «… Все большие несчастья нашего времени – угроза ядерной войны, опустошение естественной окружающей среды, беспомощностью перед голодом и бедностью во всем мире (и это лишь наиболее важные проблемы), – все это только различные грани единого кризиса, имя которому кризис восприятия мира… Новая перемена мировоззрения требует коренных перемен и в системе ценностей – по существу, полной переориентации души; от намерения доминировать и удерживать контроль над природой пора отказаться в пользу сотрудничества и ненасилия».

Раскройте основные черты новой парадигмы в научном мышлении.
Литература


  1. Капра Ф. Новая парадигма в научном мышлении // Дао физики: Общие корни современной физики и восточного мистицизма. – М., 2008. С.387-395.

  2. Мамардашвили М.К. Введение в философию Необходимость себя. М., 1996. С. 74-79.

  3. Поппер К. Факты, нормы и истина: дальнейшая критика релятивизма // Открытое общество и его враги. Т.2: Время лжепророков: Гегель, Маркс и другие оракулы. – М., 1992. С.441-468.

  4. Современная философия науки. Хрестоматия. – М., 1994.

  5. Уилсон Роберт А. Новая инквизиция. – К.: «Янус», - М.: «Пересвет, 2001. С.5.


Фрагменты оригинальных философских текстов
К. Поппер

ФАКТЫ, НОРМЫ И ИСТИНА: ДАЛЬНЕЙШАЯ КРИТИКА
РЕЛЯТИВИЗМА

Интеллектуальный и моральный релятивизм – вот главная болезнь философии нашего времени. Причем моральный релятивизм, по крайней мере, частично, основывается на интеллектуальном. Под релятивизмом или, если угодно, скептицизмом я имею в виду концепцию, согласно которой выбор между конкурирующими теориями произволен. В основании такой концепции лежит убеждение в том, что объективной истины вообще нет, а если она все же есть, то все равно нет теории, которая была бы истинной или, во всяком случае, хотя и не истинной, но более близкой к истине, чем некоторая другая теория. Иначе говоря, в случае двух или более теорий нет никаких способов и средств для ответа на вопрос, какая из них лучше. (…)

1. Истина

«Что есть истина?» - в этом вопросе, задаваемом тоном убежденного скептика, заранее уверенного в несуществовании ответа, кроются возможности защиты релятивизма. Однако на вопрос Понтия Пилата можно ответить просто и убедительно, хотя такой ответ вряд ли удовлетворит нашего скептика. Ответ этот заключается в следующем: утверждение, суждение, высказывание или мнение истинно, если и только оно соответствует фактам. (…)

2.Критерии

Самое существенное теперь – осознать и четко провести следующее различение: одно дело – знать, какой смысл имеет термин «истина» или при каких условиях некоторое высказывание называется истинным, а другое дело - обладать средствами для разрешения, или критерием разрешения, вопроса об истинности или ложности того или иного высказывания. (…)

… Теория, согласно которой для определения смысла некоторого слова следует установить критерий правильного использования или применения его, ошибочна: на практике в нашем распоряжении никогда не бывает таких критериев.

3. Учение о погрешимости знания (fallibilism)

(…) … И в скептицизме, и в релятивизме имеется зерно истины – это отрицание существования универсального критерия истины. Это, конечно, не означает, что выбор между конкурирующими теориями произволен. Смысл отрицания существования универсального критерия истины предельно прост: мы всегда можем ошибиться при выборе теории – пройти мимо истины или не достигнуть ее, иначе говоря – люди подвержены ошибкам, и достоверность не является прерогативой человечества (это относится и к знанию, обладающему высокой вероятностью, что я доказывал неоднократно). (…)

4.Учение о погрешимости и рост знания

Под «учением о погрешимости», или «фаллибилизмом» (fallibilism), я понимаю концепцию, основывающуюся на признании двух фактов: во-первых, что мы не застрахованы от заблуждений и, во-вторых, что стремление к достоверности знания (или даже к его высокой вероятности) ошибочно. Отсюда, однако, не следует, что мы не должны стремиться к истине. Наоборот, понятие заблуждения подразумевает понятие истины как образца, которого мы, впрочем, можем и не достичь.(…)

Эта позиция, попросту говоря, заключается в том, что нам следует обнаруживать свои ошибки или, иначе, стараться критиковать свои теории.

Критика, по всей вероятности, – это единственный доступный нам способ обнаружения наших ошибок и единственный систематический метод извлечения из них уроков.

5. Приближение к истине

Центральное ядро всех наших рассуждений составляет идея роста знания или, иначе говоря, идея приближения к истине. (…)

Идея близости к истине отражает только тот факт, что в ложном высказывании может заключаться значительная доля истины. (…)

Теория может быть ближе к истине, чем другая теория, и все же быть ложной.

6. Абсолютизм

(…) …Ничто не свободно от критики.

7. Источники знания

Принцип «все открыто для критики» (из которого следует, что и само это утверждение не является исключением из этого принципа) ведет к простому решению источников знания… Решение это таково: любой «источник знания» – традиция, разум, воображение, наблюдение или что-нибудь иное – вполне приемлем и может быть полезен, но ни один из них не является авторитарным.

10.Решения

Я полагаю, что кратко обрисованная мною критическая теория познания бросает свет на важнейшие проблемы всех теорий познаний: Как же случилось так, что мы знаем так много и так мало? Как же нам удается медленно вытаскивать себя из трясины незнания, так сказать, за волосы?

Нам это удается все это благодаря выдвижению догадок и совершенствованию этих догадок посредством критики.

15. «Опыт» и «интуиция» как источники знаний

Наша способность учиться на своих ошибках и извлекать уроки из критики в мире норм, как и в мире фактов, имеет непреходящее значение. Однако достаточно ли нам только опоры на критику? Не следует ли вдобавок опереться на авторитет опыта или (особенно в мире норм) на авторитет интуиции?

В мире фактов мы не просто критикуем наши теории, мы критикуем их, опираясь на опыт экспериментов и наблюдений. Однако было бы серьезной ошибкой верить в то, что при этом мы можем опереться на некий авторитет опыта, хотя некоторые философы, особенно эмпирики, считают чувственное и прежде всего зрительное восприятие источником знания, который обеспечивает нас вполне определенными «данными», из которых состоит опыт. Я считаю, что такая картина познания совершенно ошибочна. Даже наш опыт, получаемый из экспериментов и наблюдений, не состоит из «данных». Скорее он состоит из сплетения догадок – предположений, ожиданий, гипотез и т. п., – с которыми связаны принятые нами традиционные научные и ненаучные знания и предрассудки. Такого явления как чистый опыт, полученный в результате эксперимента или наблюдения, просто не существует. Нет опыта, не содержащего соответствующих ожиданий и теорий. Нет никаких чистых «данных» и эмпирических «источников знания», на которые мы могли бы опереться при проведении нашей критики. (…)

При таком понимании опыта критика, опирающаяся на опыт, не имеет значения непреложного авторитета. В сферу ее компетенции не входит сопоставление сомнительных результатов с твердо установленными результатами или со «свидетельствами наших органов чувств» («данными»). Такая критика, скорее, заключается в сравнении некоторых сомнительных результатов с другими, столь же сомнительными, которые могут, однако, для нужд данного момента быть приняты в качестве достоверных. (…)

Теперь я могу сказать, что процесс получения знаний о нормах представляется мне полностью аналогичным только что описанному процессу получения знаний о фактах. (…)

«Интуитивизм» – таково название философской школы, которая учит, что у нас имеется некоторая особая способность интеллектуальной интуиции, позволяющая «видеть истину». В результате все, что представляется нам истинным, и на самом деле оказывается истинным. Таким образом, интуитивизм является теорией некоторого авторитарного источника знания. Антиинтуитивисты обычно отрицают существование этого источника знания, но в то же время они, как правило, утверждают существование другого источника, например, чувственного восприятия. С моей точки зрения, ошибаются обе стороны, и причем по двум причинам. Во-первых, я согласен с интуитивистами в том, что существует нечто вроде интеллектуальной интуиции, которая наиболее убедительно дает нам почувствовать, что мы видим истину (это решительно отвергается противниками интуитивизма). Во-вторых, я утверждаю, что интеллектуальная интуиция, хотя она в некотором смысле и является нашим неизбежным спутником, зачастую сбивает нас с истинного пути, и эти блуждания представляют собой серьезную опасность. В общем случае мы не видим истину тогда, когда нам наиболее ясно кажется, что мы видим ее. И только ошибки могут научить нас не доверять нашей интуиции.

Во что же тогда нам следует верить? Что же все-таки нам следует принять? Ответ на эти вопросы таков: во-первых, в то, что мы принимаем, верить следует только в пробном, предварительном порядке, всегда помня, что в лучшем случае мы обладаем только частью истины (или справедливости) и по самой нашей природе вынуждены совершать, по крайней мере некоторые ошибки и выносить неверные суждения. Это относится не только к фактам, но и к принимаемым нами нормам. Во-вторых, мы можем верить в интуицию (даже в пробном порядке) только в том случае, если мы пришли к ней в результате многих испытаний нашего воображения, многих ошибок, многих проверок, многих сомнений и долгих поисков возможных путей критики.

Нетрудно заметить, что эта форма антиинтуитивизма (или, как могут сказать некоторые, интуитивизма) радикально отличается от до сих пор существовавших форм антиинтуитивизма. Не составляет труда понять, что в этой теории имеется один существеннейший компонент, а именно – идея, согласно которой мы не можем достигнуть (и, пожалуй, так будет всегда) некоторой нормы абсолютной истины или абсолютной справедливости – как в наших мнениях, так и в наших действиях. (…)

На все сказанное можно, конечно, возразить, что, что независимо от вопроса о приемлемости или неприемлемости моих взглядов на природу этического знания и этического опыта, эти взгляды все же оказываются «релятивистскими», или «субъективистскими». Поводом для такого обвинения служит то, что я не устанавливаю каких-либо абсолютных моральных норм… Мой ответ на это возражение таков: даже «установление», скажем, с помощью чистой логики, абсолютной нормы или системы этических норм не принесло бы в этом отношении ничего нового. (…) Таким образом, даже логическое доказательство не может изменить описанную нами принципиальную ситуацию: наши этические или любые другие аргументы могут произвести впечатление только на того, кто готов принять рассматриваемый предмет всерьез и жаждет что-либо узнать о нем. Одними аргументами вы не сможете никого принудить принимать эти аргументы серьезно или заставить уважать свой собственный разум. (…)
А. Н. Павленко

БЫТИЕ У СВОЕГО ПОРОГА

(ПОСИЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ)

Размышление десятое – ИСТОК

В русском языке, удивительно переплетаясь смыслами, начало передается тремя словами. Первое и уже названное нами выше – слово “ключ”. Мы знаем “ключ” как то, что непринужденно “бьет”, или изливает из себя воду, дает ей “земную жизнь” или “земной”, т. е. явный, нескрытый “путь”. Техническое употребление слова “ключ” возникло, несомненно, позднее исконного, сохранив при этом его существенное значение. В древнерусском языке глагол “ключити, ключu” означал одновременно и “выдать” и “запереть”. Отсюда его общеупотребимость в языке, его “ключевая” роль: “приключитися”, “ключник” и т. д. Ключ – это то, что “открывает”, “включает” и “заключает”. Но так же непринужденно, как он, изливая, “приключает” к жизни воду, ключ отверзает земной путь и для всего, чему даровано “приключиться”. (…)

… Второе слово, передающее в русском языке “изначальность” дающего, делая при этом упор на его связи с дарованным, – слово “родник”. Оно образовано от глагола “родити”, “рожи”, означавшего и “родить” – произвести на свет, и “заботиться”, знакомое нам через видоизмененное и уже уходящее из языка “радеть” – от синонимичного древнего “радити”. “Родник” в чем–то тождественен “роднику”. “Родник” уродняет рожденное, заботясь о нем на всем его пути. Назначение родника – родника (родственника) – забота о рожденном. Это его собственный удел… забота, беспокойство, “дума” о рожденном. При этом “родник” как рождающий, как бы поглощенный заботой о рожденном, остается “в тени”. Заслоненность или затемненность его назначения и места преодолевается третьим, пока еще не названным словом. В самом деле, “ключ” и “родник” просто, непринужденно и как бы само собой – источают. Стало быть, и “родник”, и “ключ” могут являться истоками. Исток придает им особый “статус”, особое существование, ибо не все получившее “земной путь” восходит к “истоку”, и поэтому лишенное его “иссушается”, или “иссякает”. Подлинные истоки, даже в их земном понимании, – вечны. Что же есть в “истоке” такого, что дает ему право приоткрывать собою вечность?

Старорусское “исток” означало “источник” и “начало”. Но не это для нас сейчас самое важное. Гораздо важнее понять те смысловые дериваты – ответвления, которыми окружен и держится “исток” в почве языка. Еще недавно русский язык хранил слово “исто”. Оно означало одновременно и “верно” (лат. – vere) и “почка” (лат. – ren), которыми обнаруживается бытийная близость и назначение “почки” как рождающего “родника” растения и “подлинности” этого, верности. Если некто поступает в жизни и вообще живет “исто”, – значит, он “истовый”, т. е. настоящий, верный, истинный.

Итак, мы обнаруживаем в русском языке близость “истины” – “истоку”. Исток – истинствует, истина – источает. Русское “истина” дает совершенно другой поворот для понимания бытия и внимания сущности сущего, нежели это делают другие слова в других языка. “Истина – исток” передает в себе и собой нечто отличное и от греческого “aleteia”, специфически перекликающегося с русским “ключ”, и от латинского “veritas”, и от немецкого “Wahrheit”. На такое отличие обратил внимание еще о. П.Флоренский: “При этом можно отметить, что четыре найденных нами оттенка в понятии истины сочетаются попарно, следующим образом: русское Истина и еврейское “эмет” относятся преимущественно к божественному содержанию Истины, а греческое aleteia и латинское Veritas – к человеческой форме ее. С другой стороны, термин русский и греческий – характера философского, тогда как латинский и еврейский – социологического”. В чем же видит о. Павел философский характер русского понятия “истина”?

Руководствуясь стремлением “соединить” истину с бытием, о. П.Флоренский говорил о совпадении в русском языке “истины” и “естины”. (…)

Но если не все, что есть – истина, не отсвечено истиной, то надо вернуться туда и к тому, где они еще абсолютно совпадают, т. е. вернуться к истоку, который без всяких натяжек – одного корня с истиной. Только положившись на исток и вступив на путь к истоку, мы если и не достигнем его, то уж хотя бы будем отчетливо уверены в своем движении к нему. Коренная общность истины и истока в буквальном смысле подвигает нас вплотную к внимающему пониманию существующего.

В плане сущностного понимания вопроса об истине (т. е. для нас в плане онтологическом), рожденное исступлением переживание бытия-у-дара не есть только или прежде всего переживание психическое, так как переживает не одна только душа, но все естество человеческое. Поэтому в еще большей мере это есть про-живание, подобное скорее тому про-хождению через узкий про-ход, который ведет из платоновской “пещеры” к действительному источнику света.

Внимающее сущности сущего из-умление делает ум от-крытым, разверзает его для источающего истока. Исступление души и изумление ума приобщают душу и ум истине. По форме это различные процессы, но содержательно, – как причащающие истине – сущностно подобные. Душа про-живает, ум про-мышляет (про-мысливает).

Внимающее исступление бытийственно синонимично разворачиванию. Дар (мерисмос) правит уделом, разворачивая диссонирующие душу и ум путника к тому, что ей (ему) подлинно близко и сродно – “роднику-истоку”. В исступлении истина открывается трояко:

1) как выданное бытие подлинного, т. е. как “ключ”;

2) как забота о подлинном и его разворачивании, т. е. как “родник”;

3) как основа единственно подлинного, требующего обязательного возвращения к нему, т. е. как “исток”.

М. К. Мамардашвили

ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ

Философия и наука

… Нами введены два принципа научного мышления. Во-первых, так называемый принцип объективации. Он состоит в том, что я сознаю, что совершаю какую-то особою операцию, когда некоторым состояниям своего сознания и опыта приписываю свойства быть картиной происходящего в мире вне этих самых состояний. То есть я как бы объективирую определенные состояния сознания, выношу их вовне и отделяю от себя, говоря о них: вот объект – я его наблюдаю или о нем знаю. (…)

Объективация предполагает вынесение вовне в качестве объекта чего-то такого, о чем возможны контролируемые и на опыте проверяемые суждения. А когда я говорю, что у дерева есть душа, то есть некая самостоятельная инстанция, не зависящая от меня причина наблюдаемых явлений, то самим языком описания, построенным мною, исключаю саму возможность высказывать об этом дереве научное суждение. (…) Следовательно, то, что называется “объективацией”, есть совершенно особая процедура, характеризующая науку, но явно имеющая свои “предпосылки” и “условия”. (…)

И второй существенный принцип, который тоже имеет философские корни – принцип понятности мира. Этот принцип – самостоятельный предмет философии. Он предполагает следующее: чтобы мы могли понимать мир, в нем должны выполняться предпосылки самого существования человека, понимающего этот мир. То есть научное высказывание предполагает некоторое исходное или первичное сращение человека с миром; что мир сам содержит в себе предпосылки существования такого существа, которое этот мир может познавать и иметь о нем знание. (…) Или скажем так: “принцип понятности” есть принцип некоторого космологического включения человека. Мы понимаем тот космос, в который мы, каким-то подобным ему образом, включены. Но само это космологическое включение может меняться, варьироваться и на разных основаниях каждый раз устанавливаться человеком заново. (…)

Но знание в свою очередь может ставить нас перед ситуацией разрушенного понимания или разрушенной наглядности. Так, формулы физики в силу того, что они иначе строятся в теории относительности и в квантовой механике, содержат в себе, в том числе и символический, непонятный элемент, когда описываемые ими действия природы не могут быть уподоблены никакой наглядной человеческой модели. Поэтому, в частности, Поль Валери в свое время говорил, что современная физика в принципе непонятна. Ее теория есть лишь инструмент, который является не предметом понимания, а способом действия, получения в конечном итоге, посредством непонятных манипуляций, каких-то практически значимых и практически достоверных результатов.

То есть человек может быть отъединен не только от мира вещей – не иметь с ним соразмерности, но и от мира знаний. Не только вещи могут быть непонятны, но и знания могут быть непонятны. В этом смысле я и провожу аналогию с “космическим чудом”. Это просто метафора, поясняющая ситуацию принципа понятности с разных сторон: в каком-то смысле человек, написавший эйнштейнову формулу или формулу квантовой механики, тоже есть космическое чудо для нас. Он говорит с нами на марсианском языке, внутренних правил интеллигибельности или понятности которого мы не знаем. И тогда, следовательно, это знание такое же, как и вещь. Ведь чем вещь отличается от знания? Знание мы понимаем, а вещи – исследуем. (…)

… Принцип понятности, формулируемый в основаниях науки, в самих теориях никогда эксплицитно не формулируется. Но он указывает на важность удержания предпосылки о различии между исследуемыми вещами и понимаемыми или воспринимаемыми знаниями. И эта предпосылка состоит в некоторой предваряющей акты знания соразмерности человеческого существа, занимающего определенное место в мире, частью которого он является.

Поэтому философия все-таки особая вещь и странностям ее не надо удивляться просто потому, что каждый раз приходится заново проделывать работу, которая направлена на восстановление или прояснение условий понятности. То есть философия не есть сумма знаний, хотя она может пользоваться любым материалом науки, искусства, права и т. д. Ибо ее интерес всегда направлен на внутренние сцепления конкретных – научных, художественных и других – актов понимания, актов знания, связанных с положением человека в мире, от которых зависят возможности понимания. А от понимания зависит знание. Эти внутренние сцепления внешне проявляются в определенных симптомах, к которым философ должен быть чувствительным. И потому работа философии кажется вечной и одинаковой, ибо сами эти условия – не даны раз и навсегда.

Скажем, тот же принцип понятности не дан раз и навсегда. Его приходится устанавливать, воспроизводя всякий раз какие-то новые условия человеческого существования, чтобы было возможно восстановление понимания.
Б. Хеллингер

ИСТОЧНИКУ НЕ НУЖНО СПРАШИВАТЬ ПУТИ.

Истина

Истина – это нечто, что стремительно появляется из небытия и снова погружается в небытие. Она появляется внезапно и снова исчезает. В тот миг, когда она приходит, она верна. В этом нет сомнения. Мы недооцениваем существа истины и познания. Пытаясь увековечить момент истины, мы недооцениваем ее быстротечность. Истина – это быстротечное благо. (…)

УЧАСТНИК: Но это, конечно, очень субъективное открытие.

БЕРТ ХЕЛЛИНГЕР (далее Б. X.): Совсем нет. И в этом все дело. Если истина открывается в процессе семейной расстановки, она доступна всем.

УЧАСТНИК: Но только после того, как ты ее сконструировал.

Б. X.: Я не конструирую, я ее вижу. Она открывается внезапно.



Феноменологический путь познания

(…) В основе феноменологии лежит иное понимание истины, чем то, что привычно нам. Мы часто пытаемся зафиксировать истину, полагая, что она непреложна и вечна. Мы думаем: «Это я открыл истину, она у меня в руках. С ее помощью я могу овладеть проблемой или даже целым миром!». Такой поиск истины – это особый внутренний процесс.

Однако такая истина зачастую просто придумана. Вот тут и начинается спор между теми, кто думает, что их истина верна, и теми, кто считает, что их истина «вернее», при этом и те, и другие полагают, что взяли истину в аренду. Так истина становится мячиком в борьбе двух сил. Такое противоборство всем нам знакомо.

Феноменологическая истина иная. Эта истина показывается лишь на миг (и мы с вами могли это наблюдать в процессе работы). Что-то покажется на свет – ты видишь блеск. Пытаешься схватить это – оно исчезает. Стремление в терапии нечто «проработать» – это такая попытка схватить. (…) Стоит занять феноменологическую позицию, и истина сможет показаться такой, как есть. Я смотрю на нее, склоняюсь перед ней и позволяю ей снова уйти. Внезапное появление истины действует гораздо сильнее, чем ее обсуждение. Она просто была здесь и ушла.

Истина всегда проявляется по-разному. Она никогда не повторяется. Терапевт благодарен ей, когда она приходит, и отпускает, когда она снова уходит. Это как счастье: все радуются его приходу, а если оно уходит, надо дать ему уйти.

В таком случае не возникает никакого спора. Тут не о чем спорить. (…)

Итак, в качестве основной позиции феноменологическая терапия предполагает благоговение, благоговение перед действительностью. Тогда не возникает искушения манипулировать открывшейся действительностью, смягчать ее или усиливать. (…)

Признание путем отказа

(…)Такой подход открывает взору самое сокровенное. Терапия окончена, если удалось выявить самое сокровенное и соединить клиента с выявленным в самой глубине его души. Так истина становится событием, завершенным фактом своего существования.


Ф. Капра

ДАО ФИЗИКИ

Смена парадигм

Во второй книге, «Поворотный пункт» (The Turning Point), я рассматриваю социальные последствия происходящей в наше время смены парадигм. Моей отправной точкой для этого исследования стал тезис о том, что все большие несчастья нашего времени – угроза ядерной войны, опустошение естественной окружающей среды, беспомощностью перед голодом и бедностью во всем мире ( и это лишь наиболее важные проблемы), –- все это только различные грани единого кризиса, имя которому кризис восприятия мира. Сущность этого кризиса в том, что сейчас большинство из нас – и, прежде всего, наше самые общественные институты – придерживаются понятий и ценностей, отживающего свой век мировоззрения, парадигмы которого совершенно несостоятельны перед проблемами перенаселенного и переплетенного неразрывными связями глобального мира. И в это же время передовые группы ученых, многие социальные движения и различные альтернативные объединения разрабатывают новое виденье действительности, которое станет основой будущих технологий, экономических систем и социальных институций.

Парадигма, которая уже сдает свои позиции, доминировала в нашей культуре несколько столетий. За это время она сформировала наше нынешнее западное общество и оказало значительно влияние на остальной мир. Эта парадигма включает в себя определенный ряд идей и ценностей, среди которых – взгляд на вселенную как на механическую систему, составленную из элементарных строительных кирпичиков; взгляд на человеческое тело как на машину; представление о жизни как о конкурентной борьбе за существование; вера в неограниченный материальный прогресс, осуществляемый в форме экономического и технологического развития; и последнее по порядку, но не по значимости, – вера в то, что общество, в котором женщина неизменно подчинена мужчине, «естественно». За последние десятилетия стало очевидно, что все эти предположения весьма ограничены и нуждаются в коренном пересмотре.

И такой пересмотр уже идет. (…)

Мои исходные тезисы… обретают новую ясность, будучи сформулированы заново и вписаны в более широкий концептуальный контекст. С другой стороны, они подтверждаются последними достижениями в других науках, в частности, биологии и психологии, и теперь я стою на значительно более твердой почве. Становится все более очевидным, что мистицизм, или «вечная философия», как его иногда называют, представляет наиболее последовательную философскую основу для новой научной парадигмы.

Это признание – еще не общепринятая истина; но оно, вне сомнения, ширится, и не только в науке, но и за пределами ее сферы. (…)



Новая парадигма в научном мышлении

Теперь я позволю себе вернуться к моим шести критериям нового мышления в науке. Первый критерий касается отношения между частью и целым. В механистической, то есть классической научной парадигме считалось, что в любой сложной системе динамика целого может быть описана через свойства частей. Если вы знаете части – их фундаментальные свойства и механизмы взаимодействия, – вы можете вывести, по крайней мере, в принципе, динамику целой системы. Поэтому правило было такое: чтобы понять любую сложную систему, ее нужно разбить на части. И сами части не могут быть описаны иначе, как только посредством расщепления их на еще более мелкие части. Но, если эту процедуру продолжать, вы неминуемо придете в какой-то момент к фундаментальным «строительным кирпичикам» – элементам, субстанциям, частицам и т. п. – со свойствами, которые уже не поддаются объяснению. Из этих фундаментальных строительных кирпичиков с их фундаментальными законами взаимодействия вы теперь можете строить что-нибудь целое и пытаться объяснить динамику этого целого свойствами составляющих частей. Это началось еще в Древней Греции во времена Демокрита; потом эту процедуру формализовали Декарт и Ньютон, и она считалась общепринятым научным подходом вплоть до конца XX века.

В новой парадигме соотношение между частью и целым более симметрично. Мы считаем, что, если свойства частей дают определенный вклад в наше понимание целого, то и сами эти свойства могут быть полностью поняты только через динамику целого. Целое первично, и если вы понимаете динамику целого, то можете – по крайней мере в принципе – вывести из нее свойства и паттерны взаимодействия всех частей. Эта смена приоритетов между частями и целым произошла в науке – прежде всего в физике – в период становления квантовой теории. Именно в те годы физики, к великому своему удивлению, обнаружили, что не могут больше пользоваться понятием части например, атома или частицы – в его классическом смысле. Части уже не могли быть четко определены: их свойства менялись в зависимости от организации эксперимента.

Постепенно физики осознавали, что природу на атомном уровне нельзя представить как механическую вселенную, составленную из фундаментальных кирпичиков; скорее, это сеть отношений, и в конечном счете в этой взаимосвязанной паутине вообще нет никаких частей. Что бы мы ни назвали «частью», это фактически всего лишь паттерн, который обладает некоторой устойчивостью и только поэтому привлекает наше внимание. Новые соотношения между частью и целым произвели столь сильное впечатление на Гейзенберга, что даже свою автобиографию он назвал Der Ted und das Ganze – «Часть и целое». Осознание единства и взаимной связи всех вещей и событий и восприятие любого феномена как проявления фундаменталь­ной целостности – еще одна важнейшая общая черта всех вос­точных мировоззрений. Можно сказать даже, что это – самая сущность этих мировоззрений, да и вообще любых мистических традиций. Все сущее – это взаимозависимые, неразделимые и вместе с тем преходящие паттерны одной и той же высшей реальности.

Второй критерий новой научной парадигмы касается перехода от мышления в терминах структуры к мышлению в терминах процесса. В соответствии со старой парадигмой, существуют фундаментальные структуры, а еще – силы и механизмы взаимодействия между структурами; из всего этого и образуются процессы. В новой парадигме процесс мыслится как первичная категория, и любая структура, которую мы наблюдаем, ест проявление лежащего в ее основе процесса.

Процесс приобрел статус фундаментального понятия в физике благодаря теории относительности Эйнштейна. Признание того факта, что масса есть форма энергии, привело к исключению из научного тезауруса таких понятий, как материальная субстанция и фундаментальная структура. Субатомные частицы не состоят из какого-то материала: это паттерны энергии. Энергия же ассоциируется с активностью, с процессами, а это означает, что природа субатомных частиц принципиально динамична. Наблюдая их, мы никогда не видим ни субстанции, ни какой бы то ни было фундаментальной структуры. То, что мы наблюдаем, представляет собой динамические паттерны, беспрерывно переливающиеся друг в друга, – постоянный танец энергии.

Мышление, основной категорией которого является процесс, в высшей степени присуще восточным мистическим традициям. Чем больше изучаешь тексты индуистов, буддистов и даосов, тем очевиднее становится, что мир они представляют как движение, поток, перемены. И именно образ космического танца Шивы, в процессе которого непрерывно сотворяются и растворяются все формы, открыл мне глаза на параллели между современной физикой и восточным мистицизмом.

В современной физике представление о Вселенной как машине сменилось картиной взаимосвязанного динамического целого, части которого существенно взаимозависимы и должны мыслиться как паттерны космического процесса. Для того чтобы в такой взаимосвязанной паутине отношений определить какой-то объект, мы обрываем некоторые из взаимосвязей – концептуально, но также и физически с помощью наших приборов для наблюдения, – и, поступая таким образом, изолируем некоторые паттерны и интерпретируем их как объекты. Различные наблюдатели могут делать это по-разному. Например, если вы хотите идентифицировать электрон, можно оборвать некоторые его связи с остальным миром различными способами – используя различную технику наблюдения. Соответственно, электрон может проявить себя как частица, а может – как волна. Что при этом увидите вы – зависит от того, как вы на это смотрите.

Эту решающую роль наблюдателя в квантовой физике установил не кто иной, как Гейзенберг. По Гейзенбергу, невозможно говорить о природе, не говоря одновременно с этим о себе. И в этом заключается мой третий критерии новой парадигмы в научном мышлении. Я уверен, что он справедлив для всех современных наук, и я хочу назвать его переходом от объективной науки к науке эпистемной. В старой парадигме научные описания считались объективными, то есть независимыми от человека-наблюдателя и от процесса познания. Согласно новой парадигме, мы считаем, что в описание естественных явлений должна явным образом входить эпистемология – описание процесса познания. (…)

Идея процесса познания как неотъемлемой части человеческого понимания реальности хорошо известна каждому, кто изучает мистицизм. Мистическое знание никогда не достигается отстраненным, объективным наблюдением: оно непременно предполагает полное участие наблюдающего, всего его существа. Фактически, мистики идут значительно дальше Гейзенберга. В квантовой физике наблюдатель и наблюдаемое уже не могут быть отделены друг от друга, но еще могут различаться; мистики в глубокой медитации достигают состояния, когда различие между наблюдателем и наблюдаемым исчезает полностью, субъект и объект сливаются в единое целое.

Четвертый критерий новой парадны является, по-видимому, самым глубоким и самым трудам для физиков. Он касается древнего сравнения познания со строительством. Ученые говорят о фундаментальных законах, о фундаменте знаний – знания должны строиться на прочном и надежном основании… Метафора знания как сооружения, покоящегося на крепком фундаменте, сопровождает всю западную науку и философию на протяжении тысяч лет.

Между тем фундамент научного знания не всегда бывает прочным. Его не однажды приходилось переделывать, а несколько раз – разрушать полностью. Каждая крупная научная революция начиналась с того, что из-под ног ученых уплывал именно фундамент науки. Так, Декарт писал о науке того времени в своем знаменитом «Рассуждении о методе»: «Я пришел к выводу, что на таком зыбком основании не может быть построено что-либо прочное». И тогда же Декарт поставил задачу построить новую науку на прочном фундаменте. Прошло триста лет, и вот что написал Эйнштейн в автобиографии, комментируя достижения квантовой физики: «Тогда ощущение было такое, словно почва ушла из-под ног и нигде не видно никакой тверди, на которой можно было бы что-то построить».

И так снова и снова, на протяжении всей истории науки, возникало ощущение, что фундамент знаний сдвигается, а то и рушится. Нынешняя смена парадигм в науке тоже вызывает подобное ощущение; но теперь это, возможно, происходит в последний раз – не потому, что больше не будет прогресса или перемен, а потому, что больше не будет никакого фундамента. Будущей науке не потребуется твердой основы, на которой должен строиться храм знаний, и мы сможем заменить метафору храма метафорой сети. Подобно тому, как мы видим окружающую нас реальность как сеть отношений, наши описания (понятия, модели, теории) также образуют взаимосвязанную сеть, отражающую наблюдаемые явления. В такой сети не будет ничего первичного или вторичного, как не будет и никакого фундамента. (…)

За истекшие тридцать лет Джеффри Чу и его коллеги разработали на основе бутстрап-теории полную теорию субатомных частиц и более общую философию природы. Философия бутстрапа отказывается не только от фундаментальных кирпичиков материи, но и вообще от каких бы то ни было фундаментальных сущностей – фундаментальных констант, законов или уравнений. Материальная Вселенная выглядит как динамическая паутина взаимосвязанных событий. Ни одно из свойств любой части этой паутины не является фундаментальным: все они вытекают из свойств других частей, и всеобщая согласованность их взаимосвязей определяет структуру всей паутины.

То, что философия бутстрапа не признает никаких фундаментальных сущностей, делает ее, на мой взгляд, одной из глубочайших философских систем Запада. В то же время, она столь непривычна для нашего традиционного научного мышления, что ее придерживается лишь небольшая часть физиков. Между тем отказ признать какие-либо фундаментальные сущности – вполне обычное явление в восточной философии, особенно в буддизме. Можно сказать, что контраст между «фундаменталистами» и «бутстрапперами» в физике частиц имеет свою аналогию – контраст между доминирующими течениями в западной и в восточной философии. Сведение природы к фундаментальным кирпичикам восходит к древним грекам, в чьей философии оно возникло и утвердилось вместе с двойственностью «материя – дух». С другой стороны, для восточной философии характерны воззрения на природу как на паутину взаимоотношений без каких-либо фундаментальных сущностей. (…)

Все четыре критерия новой парадигмы в научном мышлении, которые я представил выше, взаимосвязаны. Природа рассматривается как внутренне связанная динамическая сеть отношений, включающая и человека-наблюдателя как неотъемлемую часть. Все части этой сети – всего лишь относительно устойчивые паттерны. Соответственно, природные яв­ления описываются сетью понятий, среди которых ни одно не является более фундаментальным, чем любое другое.

(…) Как же превратить философию бутстрапа и паутины в научную теорию? Только приняв тот факт, что существует приблизительное знание. Если нас устраивает приблизительное понимание природы, то мы можем описывать избранные группы явлений, пренебрегая другими, менее существенными. Так можно объяснить многие явления, используя для этого немногие другие, и в результате понять различные аспекты природы приблизительно, не ставя себе задачи понять все сразу.

Переход от истины к приблизительному описанию – очень серьезный шаг для всей современной науки; он-то и составляет мой пятый критерий. Картезианская парадигма основывалась на вере в определенность научного знания, о чем однозначно и заявил Декарт. Новая парадигма признает, что все научные понятия и теории ограниченны и приблизительны. Наука никогда не обеспечивает полного и определенного понимания. Ученые не имеют дела с истиной (если под ней понимать точное соответствие между описанием и описываемым феноменом); они имеют дело с ограниченными и приблизительными описа­ниями реальности. (…)

Мой шестой критерий, наконец, выражает не наблюдение, а скорее призыв. Я уверен, что перед угрозой ядерного холокоста и опустошения нашей естественной среды обитания нам не остается ничего другого, как только радикально изменить методы и системы ценностей, на которые опираются наши науки и технологии. И пусть последним критерием звучит мой призыв к переходу от философии доминирования и контроля над природой (включая в нее и человеческие существа) к философии сотрудничества и ненасилия.

В основе нашей науки и технологии лежит верование, что вместе с пониманием природы мужи обретают владычество над природой. Я не случайно выбираю слово мужи: я хочу подчеркнуть очень глубокую связь между механистическим мировоззрением в науке и системой ценностей патриархата. Стремление контролировать все и вся – чисто мужская склонность. В истории западной науки и философии эта связь наиболее ярко воплощена в личности Фрэнсиса Бэкона, который еще в XVII веке расхваливал новые эмпирические методы в науке, употребляя при этом страстные и откровенно злобные выраже­ния. Природу пора «загнать, затравить», писал он, «поставить на службу», «сделать рабыней», «взять под стражу»; а задача ученых состоит в том, чтобы «пытками выбить из нее все секреты». Это представление природы в образе женщины под пытками, из которой добывают ее секреты с помощью механических устройств, сильно напоминает процессы над ведьмами в том же XVII веке; Бэкон знал, о чем говорил, поскольку состоял генеральным прокурором при короле Джеймсе I. В его лице мы уже видим решительную и пугающую связь между механистическими науками и патриархальными ценностями; эта связь трагически отразилась на всем дальнейшем развитии науки и технологии.

До XVII века цель науки состояла в мудрости, постижении естественного порядка и гармонической жизни в этом порядке. В XVII веке это отношение к природе (его можно назвать экологическим) изменилось на противоположное. После Бэкона целью науки стало знание, которое можно использовать для господства и контроля над природой; это продолжается и по сей день: наша наука и технология направлены преимущественно на достижение опасных, вредных, антиэкологических целей.

Новая перемена мировоззрения требует коренных перемен и в системе ценностей – по существу, полной переориентации души; от намерения доминировать и удерживать контроль над природой пора отказаться в пользу сотрудничества и ненасилия. Такое новое отношение к природе по-настоящему экологично и – неудивительно – присуще духовным традициям. Прекрасно сказали об этом мудрецы древнего Китая: «Кто следует естественному порядку, тот следует потоку Дао».


Роберт А. Уилсон

НОВАЯ ИНКВИЗИЦИЯ

В этой книге речь пойдет о новой инквизиции, новом идоле и новом агностицизме. Новой инквизицией я называю традиции подавления и запугивания, которые в современном научном мире становятся повсеместными. Новым идолом я называю догматичную идеологию новой инквизиции. Новым агностицизмом я называю «модельный агностицизм», то есть способность подходить агностически не только к частной модели «Бога», но и вообще ко всем философским и идеологическим моделям.

Агностицизм, отрицая абсолютную веру и абсолютное отрицание, считает все модели полезными инструментами, которые нужно менять, когда они перестают работать. Агностицизм не считает какие-то модели лучше других, а оценивает лишь их эффективность на данном этапе использования. В этой книге я стремился выйти за рамки технического и философского толкования агностицизма, рассматривая его более масштабно в «гуманистическом» и даже «экзистенциальном смысле». (…)

Творческий агностицизм

Если Колин Уилсон был прав в том, что история человечества – это история преступлений, то только потому, что у людей есть странная способность уходить из экзистенциальной реальности в придуманный мир, который они считают «реальной» вселенной, а я всегда называл гипнозом. (…) В этом гипнотическом трансе «реальный» мир настолько нас подавляет, что огромная часть экзистенциального, сенсорно-чувственного опыта без труда игнорируется, забывается или вытесняется. Чем глубже мы загипнотизированы этой «реальной» вселенной, тем активнее мы редактируем, экранируем и подстраиваем наш экзистенциальный опыт под «реальную» вселенную.



Человек, который всегда прав, вычеркивает при таком редактировании страдание и боль, которые причиняет людям. (…)

Человек начинает понимать, что «есть» по меньшей мере два типа сознания. (Похоже, их намного больше). В «обычном» состоянии сознания, или состоянии гипноза, мы принимаем наши модели за «реальную» вселенную. Мы выступаем модельными монотеистами, фундаменталистами и механическими роботами с пассивным и механическим восприятием. Мы «бессознательно» (нейрологически) редактируем и отбираем информационные биты экзистенциального восприятия, впуская их в «реальную» вселенную только после того, как обработаем их по ее «законам. Оставаясь пассивными роботами, мы ощущаем себя «рабами» «реальной» вселенной, которая с жестокой безличностью творит с нами что угодно.

В другом состоянии сознания, экзистенциально-гуманистическом, мы выступаем агностиками, прекрасно сознавая, что наши модели сконструированы нашим умом. В этом состоянии сознания наше восприятие активно. Мы рассматриваем мир с позиций модельного релятивизма, новаторства и активного творчества. Мы знаем, что постоянно «заключаем пари». Мы сознательно стремимся как можно меньше редактировать и как можно точнее настраиваться; мы специально выискиваем явления, которые не вписываются в нашу сегодняшнюю модель, чтобы они помогли нам сконструировать новую улучшенную модель в будущем. «Реальная» вселенная нас не подавляет, поскольку мы всегда помним, что это лингвистическая конструкция, которую можно быстро усовершенствовать. (…)

Бессмысленно пытаться выяснить, какое из этих состояний сознания «истинно», как бессмысленно пытаться понять, что такое «свет»: волна или частица. У «выбора» и «творчества», о которых говорит экзистенциально-гуманистическая психология, есть точные аналоги в квантовой механике: многие физики считают, что мы сами «создаем» волну или частицу в зависимости от того, какую экспериментальную установку «выбираем». (…)

Но экзистенциальное состояние сознания подразумевает принятие на себя ответственности, а это прямая угроза всем догматикам, и не только материалистического толка. Крупные религиозные организации, политические партии и финансовые группы всегда программировали нас на восприятие «реальных» вселенных, которые считали прибыльными, и будут всячески препятствовать нашей самостоятельности, нашему самопрограммированию и попытке взять ответственность на себя. (…)

Человек, который остается чутким и внимательным к эмпирическому миру, всегда знает, где находится, что делает и что происходит вокруг него. Поначалу вы удивитесь, когда, приступив к практике нейрологической самокритичности, начнете замечать, насколько часто не знаете ответов на эти вопросы. Но вы удивитесь еще больше, когда заметите, что живете среди загипнотизированных людей, которые вообще ничего не знают, рассказывая самим себе сказки про «реальный» мир. (…)

Необходимость создания нового языка, или «новой парадигмы», признается учеными, работающими в разных областях знания, поскольку становится все более очевидной неэффективность старых моделей. (…)

Новая парадигма еще не родилась; мы видим на горизонте лишь общие ее очертания. (…)



Тема 13. Феномен понимания. Понимание и объяснение.
Методические рекомендации

1. Что такое понимание?

В чем состоит особенность понимания как «внутреннего акта» и «личного испытания»? Раскройте смысл идеи М. К. Мамардашвили: «нечто производится в нас (нечто – наше понимание) не нами, произвольно, как психологическими существами, а силой какого-то закона – силой формы». Согласны ли Вы, что для понимания как «перемены ума» или нового опыта сознательной жизни необходимо внутренней работой «высвободить место» и в этом топосе измениться самому?

Выскажите свое мнение по поводу идеи М. К. Мамардашвили, что «понимают тогда, когда уже понимают», что понимание не появляется в результате объяснения.

Различите понятия «понимание», «объяснение», «интерпретация».

Является ли понимание смыслом философствования? Что значит жить в «естественном свете ума» (Р. Декарт), «не плача, не смеясь, не проклиная, но понимая» (Б. Спиноза)?

Каким образом «психологические механизмы лени, страха и надежды» препятствуют пониманию?


2. Понимание как событие и фундаментальное настроение человеческого бытия

Является ли условием понимания внутренняя захваченность и особое настроение? Можно ли рассматривать понимание как со-бытие бытия? Аргументируйте свою позицию. Прокомментируйте следующее высказывание М. Хайдеггера: «Поскольку понимание и философствование не рядовое занятие в числе других, но совершается в основании человеческого бытия, то настроения, из которых вырастают философская захваченность и хватка философских понятий, с необходимостью и всегда суть основные настроения нашего бытия, такие, которые постоянно и сущностно пронизывают своей мелодией человека, хотя он совсем не обязательно должен всегда и распознавать их как таковые… Философское схватывание [нем. Begriff и схватывание, и понимание] коренится в захваченности, а эта последняя в фундаментальном настроении».


3. Три плана понимания: семантический, рефлексивный, экзистенциальный

Различите понимание как расшифровку смыслов и значений, как самопонимание и как способ бытия.



Литература

  1. Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию // Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. М., 1990. С. 14 – 26.

  2. Мамардашвили М. К. Техника понимания // Мамардашвили М.К. Необходимость себя. М., 1996. С. 127–140.

  3. Мамардашвили М. К. Психологическая топология Пути. М. Пруст «В поисках утраченного времени». М., 1996. С. 28–32.

  4. Павленко А.Н. Бытие у своего порога (посильные размышления). М., 1997. – 239 с.

  5. Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 1995. С. 16 37, 326–344.

  6. Хайдеггер М. Основные понятия метафизики // Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 330–332.

  7. Успенский П.Д. Четвертый путь. М., 2001. С. 156–184.


Фрагменты оригинальных философских текстов
М. К. Мамардашвили

ОДИНОЧЕСТВО – МОЯ ПРОФЕССИЯ

… Если бы все делалось каждый раз по ясности, то жизнь была бы адом. Совершенно жутким адом. И там не было бы основного элемента философского отношения к жизни, а основным элементом – самой философии, не содержания и так далее, – я считаю молчание, сомнение. Потому что философия начинается с простого: не вижу, не понимаю; все понимают – не понимаю, и все. Само собой очевидно – не вижу. Доказано и очевидно – не понимаю. Вот это – решиться на дерзкое "не понимаю то, что всем понятно", – вот с этого начинается философия, философское отношение к жизни простое – это отношение к жизни, в которой нет ни заслуги, ни вины.



А. Н. Павленко

БЫТИЕ У СВОЕГО ПОРОГА

(ПОСИЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ)

Размышление девятое – ВНИМАНИЕ

(…) И тот смысл герменевтического понимания, который предложил Дильтей, как раз и отличает понимание от научного познания (объяснения), поскольку понимание определено целым: “Мы опираемся в понимании на взаимосвязь целого, которое нам дано как живое, чтобы благодаря ему основательнее усвоить единичное. Как раз потому, что мы живем в сознании взаимосвязью целого, оно позволяет нам понимать каждое предложение, каждый отдельный жест, каждое отдельное действие”. Целое дается сразу и целиком. Поэтому, обращаясь к познанию части или элемента целого, познающий соотносит этот элемент с уже ведаемым целым. Поле целого – эпохи, среды, бытия – заранее предполагает ведение его – предпонимание. Понимание предмета есть включение его в поле предпонимания.

Но Дильтей, по существу разделив бытие на природное и духовное, произвел разделение и наук о них на “науки о духе” и “науки о природе”, отнеся понимание к “наукам о духе”. Сущее, таким образом, оказалось либо природным, но бездуховным, либо духовным, но тогда без-(не)-природным. В основании этой демаркации даже “научному” уху человека XX столетия слышится что-то фальшивое. Ведь, проведя разделение сущего, мы фактически оказываемся в ситуации “ложного выбора”: или понимание – или объяснение. Но можно ли понимать природу? Это, по Дильтею, немыслимо! А можно ли объяснять дух? – Тоже немыслимо. Понимание, таким образом, осталось без природы (или, наоборот, природа осталась без понимания), а дух – без объяснения (или объяснение – без духа). Благодаря этому шагу немецкой философии понимание было дискредитировано в том смысле, что оно стало пониматься ограниченно, – ограничив саму сферу понимаемого. Иначе, понимаемое сузилось только до духовного.

Но, даже обратясь к пониманию как таковому во всем его широком диапазоне (от аристотелевского трактата “Об истолковании” до “герменевтики” Гадамера, от искусства толкования догматов и текстов до искусства вживания в эпоху историософии), мы обнаруживаем нечто отличное от по–знания–объяснения, а именно то, что передается особенностями русского слова “по-нимание”. Приставка “по”, образованная от предлога, присоединенная к слову “н-имание” (или, что то же, – “н-ятие”), привносит с собой двойную смысловую нагрузку. Смысл первый охватывает нахождение того, кто “н-имеет” по-верх “имаемого”. Отсюда “по-н-имающий” всегда в конечном счете – “над-имающий”, так же как “по-смотревший” – всегда “над-смотрящий”. Нетрудно увидеть передаваемый в русском слове оттенок того смысла, который делит мир на sub-jectum и ob-jectum, тоже “над-поверх-лежащий” миру.

Другой смысл русского “по-н-имания” – указание на событие, имеющее место “по”, “по-сле”, “по-прошествии” имания. И в том, и в другом случае “имание” или “ятие” “имающе-понимающим” остаются вне актов “по-н-имания”. Понимание – это все-таки всегда “над-(или)-послепонимание”. “Понимающий” понимает уже то или только то, что наличествует в поле понимаемого. Но где же в термине “понимание” зафиксирован момент “непосредственной связи с понимаемым”, т. е. движения сквозь (вместе) проживаемое – переживание? Совместная жизнь с понимаемым, их нераздельность? – Его попросту нет. Есть только указание на то, что нечто “изъ-имается”, нечто “по-н-ято” или “изъ-ято” понимающим из переживания.

Но то, что пережито в переживании, должно быть не просто “по-нято”, как что-то внешнее по-нимающему, – ведь после переживания душа не возвращается в прежнее место прежней. Она уже качественно другая – душа пережившая, обремененная пережитым. И, следовательно, ум также несет на себе отпечаток той же обремененности. Бремя давит на оболочку ума, придавая ей форму и очертания пережитого. (…)Ум, прошедший через горнило душевного переживания, словно череп новорожденного принимает форму этого “переживания”. Форму, которая отпечатывается в уме навсегда, – или, в исключительных случаях, до нового дара. (Впрочем, и в этом случае – ум рождается заново.) И надо ли здесь продолжать примеры? Ум, своею оболочкою принявший форму пережитого душой, теперь не просто отстраненно “по-н-имающий” пережитое, но – внявший ему. Для такого ума “вос-при-ятие пережитого” не есть просто некоторое объективное “отношение к пережитому”, – ведь он не сторонен переживанию, он в нем. Ум вместе со всем естеством души присутствовал в переживании-исхождении. Он, как и душа, “пере-жит”, “из-умлен”, он стал иным, нежели был раньше. У него, по меткому наблюдению Л. Шестова, появился еще один глаз. И этому “третьему глазу” “видно” то, что для остальных скрыто. Ведь для них “все как обычно” и, позволим себе неологизм, – “двуочевидно”. Именно переживание открывает человеку “третий глаз”, по существу им и являясь.



М. К. Мамардашвили

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ТОПОЛОГИЯ ПУТИ.

М. Пруст. В поисках утраченного времени

(…) Поскольку я посредством Пруста занимался чтением своего опыта и в своей душе, могу признаться, что одним из моих переживаний (из-за которых я и стал заниматься философией) было именно это переживание – совершенно непонятной, приводящей меня в растерянность слепоты людей перед тем, что есть. Поразительный феномен, он действительно вызывает замешательство… Онтологическая ситуация человека есть ситуация упрямой слепоты. (…)

У слепоты есть законы. И они же есть и у прозрения… Почему мы видим что-то и не видим этого? Почему мы что-то знаем и почему чего-то не знаем? Причем это "что-то" всегда относится к уже существующему. То есть имеется в виду отношение человека к уже существующей истине, с которой он сталкивается, и существуют какие-то законы, в силу которых он слеп и не видит. Условно назову это – ситуацией соприкосновений или несоприкосновений. Встреч… Вот где-то, на каком-то полустанке встречаются люди, созданные друг для друга, но не узнающие друг друга. Принадлежащие друг другу как бы судьбой, но в этой встрече прошедшие мимо… Ситуация пересекающихся или непересекающихся путей или какая-то игра в зеркале взглядов, которые сошлись в точку или не сошлись, – разделены… Скажем такая ситуация у Пруста… – два героя: Марсель, то есть герой романа, и маркиз Сен-Лу… Марселю дано знать что-то о возлюбленной Сен-Лу, то есть знать что-то, что как раз Сен-Лу нужно, а Марселю безразлично – он по случайности судьбы встретился с возлюбленной Сен-Лу в доме свиданий, где мог иметь эту женщину, до того как Сен-Лу влюбился в нее и т. д. за двадцать франков… А Марсель был наслышан от своего друга Сен-лу о какой-то совершенно божественной женщине, которая просто королева по своим интеллектуальным, моральным и физическим качествам… Значит, еще один образ. Во-первых, есть дороги: во-вторых, есть несообщающиеся дороги. И мы никогда не увидим одно и то же лицо… Физически – оно одно, дороги – разные к нему… Повторяю, что слепота не зависит от наших способностей. Здесь слово "слепота" не употребляется в зависимости от того, умные мы или глупые. Ведь, скажем, греки не обсуждали проблему: царь Эдип - умный или глупый. Он же не по глупости не видит матери в своей жене… Не имеет отношения к уму или глупости, а имеет отношение к труду… Секунда впечатления есть секунда, обращенная к нам с призывом "работай". Не откладывай… Лень чаще всего тоже является страхом увидеть, как есть на самом деле. (…)

… Форма, текст есть нечто, что должно быть построено, чтобы конструктивно породить во мне какое-то понимание, потому что это понимание естественным психологическим путем породиться не может. В частности для порождения такого рода состояния служат литературные тексты. Или текст жизни. Например, образ и жизнь Христа есть текст, посредством которого мы можем (или не можем) читать наш жизненный опыт. Текст организовал какой-то логос, в пространстве которого события получают осмысленный и связный вид, а не рассеянный и рассыпанный.


М. К. Мамардашвили

ЛЕКЦИИ О ПРУСТЕ (ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ТОПОЛОГИЯ ПУТИ)

Известно, что "Божественная комедия" описывает Ад, Чистилище и Рай… По мысли Данте, в действительности Ад – в нашей душе, в виде наших страстей, решений, наших мотивов; Чистилище – тоже в нашей душе и Рай – там же…

Таким образом, путешествие, которое проделывается у Данте, в действительности – символическое путешествие, и символы топографии на самом деле обозначают некую внутреннюю географию, обозначают точки пути, которые проходят при путешествии в глубины своей собственной души… Более того, там есть символика не только для точек этого путешествия в глубины души, но и символы, указывающие на то, что мы должны сделать, чтобы суметь в это путешествие отправиться…

Слова "оставь надежду всяк сюда входящий" означают отказ от надежды, являются символами двух основных психологических механизмов, которые не позволяют нам узнать самих себя. Первым таким механизмом является леность. Ведь что такое экзистенция? Экзистенция это то, что ты должен сделать сейчас, здесь. Она исключает откладывание на завтра, или перекладывание на плечи другого – на плечи ближнего, на плечи нации, государства, общества. Ты должен сам, А человек не склонен это делать… Колодец души закрыт ленью… А лень – она связана со страхом…

Страх – второй психологический механизм, связанный с первым, который закрывает нам колодец души. Но страх не в обыденном смысле слова, как боязнь чего-то конкретного (как можно, например, испугаться бешеной собаки, скачущей лошади, льва, врага и т. д.), а страх узнать – как на самом деле обстоит дело, Вот чего – особенно если для этого нужно расстаться с самыми идеальными, нас возвышающими, любезными нашему сердцу представлениями, – человек хронически избегает… В психологической и духовной жизни человека существует масса таких конструкций, образований, которые созданы только для того, чтобы не увидеть, что ему страшно. Ведь страшно, например, узнать что возлюбленная тебе изменяет. Все жизненные события строятся таким образом, чтобы максимально избежать этого, не видеть, что да, она мне изменяет – и сделать отсюда вывод…

И третье – надежда. Не случайно у Данте сказано: "Оставь надежду всяк сюда входящий". То есть всякий, кто вошел сюда, увидит свой ад, если оставит надежду, которая не позволяет нам увидеть Ад. То, что есть на самом деле. Мы очень часто гонимся за надеждой и не знаем, что она самый большой враг человека. Дом разваливается, а мы его чиним – почему? Потому что надеемся, что он будет хороший. Вместо того, чтобы оставить надежду и построить другой дом. Или - бесконечно чиним семью, которая уже явно распалась, – почему? Потому что надеемся: завтра будет хорошо. А той решительности, которую может дать только отказ от надежды, у нас нет. Решительности уйти и начать сначала. В другом месте, с другим, или с другой. Надежда – как тот пучок сена перед мордой осла, что вечно идет за этим пучком… Я хочу подчеркнуть очень простую мысль: надежда есть то, что мешает нам увидеть, мешает понять и мешает, если снова воспользоваться образом путешествия, движение в колодец души… Но спускаясь в колодец, нужно иметь способности и мужество видеть - выдержать зрелище, которое перед тобой открывается.

Что значит: нельзя из общей истины, из общего знания получить то же знание в конкретной ситуации? Что нет перехода от одного к другому? Это означает, что я должен заново воссоздавать... Воссоздание, необходимость воссоздания чувства и его неданность и есть темнота. И у каждого из нас она своя. Она неповторима. Всякая общая истина для каждого из нас непонятна по-своему. Мы ее по-своему, в своей совершенно уникальной ситуации, должны разрешить новым ее возрождением применительно к конкретным явлениям, к конкретным предметам, к конкретным состояниям. Выводом получить мы ничего не можем. Нельзя, например, заранее перечислить признаки добра. Нельзя перечислить признаки нравственных поступков. Вот это и есть онтологическая темнота. И она, подчеркиваю, у каждого – своя, по-своему глубокая или неглубокая. Чем глубже она будет, тем больше явлений мира вовлечет в себя, тем значительней будет истина, или тот первый свет, в который я вынырну. И тем лучше он будет освещать, тем больше осветит предметов. (…)

И герои Достоевского как бы живое воплощение и иллюстрация этого факта, что не существует актов добра или ума, которые совершались бы в мире путем их выведения из уже существующего свода законов добра и истины. Сначала у тебя должна быть темнота, ты должен обеспокоиться неданностью конкретного их облика и начать двигаться в этой темноте. Потому что личное непонимание есть тоже понимание, когда оно достигнуто. Это взаимооборачиваемые вещи. (…)

Нельзя получить свое знание путем вывода, путем наблюдения. Оно существует по каким-то другим законам. Поэтому оно мною неконтролируемо. И в этом смысле – непроизвольно. Непроизвольно то, чего нельзя вызвать, что вызывается только тогда, считает Пруст, когда мы до этого участвовали в воссоздании и строительстве. Когда наше желание, кристаллизуясь по разным законам, раздувало одежду любимой женщины. Или вздымало крылья Победы. А если этого не произошло, то нет и мира.


Каталог: dir -> ins mgi -> Metod -> FFA
dir -> Инструкция по работе с системой directum
dir -> Руководство по быстрой установке»; «Руководство по быстрой установке»
dir -> Актуальные проблемы экономики и управления на транспорте
dir -> Directum типовые требования к аппаратному и программному обеспечению
dir -> Инструкция по эксплуатации квартир в многоквартирных жилых домах жилого комплекса "Золотая Горка"
FFA -> Методичка Сакутиной "Введение в философию"
Metod -> Г. И. Невельского Кафедра психофизиологии и психологии труда в особых условиях нейрофармакология: систематика психотропных средств, основные клинические и побочные эффекты учебное пособие


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница