Молодая гвардия



страница21/48
Дата09.08.2019
Размер0.84 Mb.
#128541
ТипКнига
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   48
Курфюрст колебался. С одной стороны, вновь прибывших ему горячо рекомендовал Меланхтон, тепло встречавший любого, кто мог вести с ним беседы на отвлеченные темы, а уж Шторха с компанией и подавно, — ведь они рассуждали почти как Лютер. С другой стороны, он получил письменное предостережение от герцога Георга, который рассказал ему о бесчинствах беглых сторонников Мюнцера на своей территории, а заодно и строго отчитал его самого за покровительство, оказываемое Лютеру. Ведь всем известно, что именно от Лютера — врага мессы, духовенства и монастырской жизни — Мюнцер нахватался своих идей. Сообщили о прибывших и Лютеру, и он сейчас же написал Меланхтону письмо, в котором на чем свет клял его за радушный прием беглецов из Цвиккау. Как смели эти людишки претендовать на звание носителей новой истины? Разве они испытали и пережили все, что пережил и испытал Лютер? Что они знали о душевных муках, о страхах и искушениях? Ах, они видели вещие сны?! И на этом зыбком основании собирались строить свои пророчества? Что же касается крещения, то тут и спорить нечего. По этому вопросу следует придерживаться церковного обычая, потому что таинство крещения восходит ко временам первохри-станства.

Из разных источников до Лютера доходили слухи, что Карлштадт подозрительно быстро нашел общий язык со вновь прибывшими, такими же агрессивными иконоборцами, как он сам. Партия сторонников жестких мер существенно укрепила свои позиции, к ней во множестве присоединялись студенты. Другая их часть спешно покидала университет, в котором вся учеба свелась к изредка устраиваемым богословским диспутам. Курфюрст совершенно потерял голову. Как во всех этих людях узнать истинных посланцев Божьих? «Я уже ничего не понимаю, — сокрушался он, — и совершенно запутался, кто тут повар, а кто виночерпий». В Вартбурге Лютер в нетерпении грыз удила. Ну почему он не там, не в своем городе? Он отправил своим послание, в котором упрашивал их не доверять чужакам и не забывать ради них собственного дела. Одновременно он умолял курфюрста не поддаваться на уговоры всех этих неизвестно откуда взявшихся крикунов.

Наконец, решение созрело: он едет. Он не может ждать, пока там, в Виттенберге, извращают дело его жизни! Это призыв Господа, и ослушаться нельзя. 1 марта 1522 года, снова облачившись в рыцарский наряд и прихватив с собой слугу, он отправился в путь с твердым намерением никогда больше не возвращаться в свою тюрьму. 5 марта, остановившись в Борне, он отправил еще одно письмо Фридриху, ставя его в известность о своем приезде, разделяя с ним горечь тревоги из-за случившихся беспорядков, но главным образом стараясь рассеять уже начавший циркулировать по всей Саксонии слух, что беспорядки эти произошли по его, Лютера, вине. Но разве мог он быть их причиной, если действовал по воле свыше?! «Не от людей получил я Евангелие, — писал он, — но прямо с Небес, от Господа нашего Иисуса Христа». Теперь он уже жалел, что из скромности сразу не присвоил себе звания Евангелиста. Он поскромничал, а теперь из-за его излишней кротости другие издеваются над Евангелием! Но ничего, лучше поздно, чем никогда!

Между тем Лютер не мог не знать, что его возвращение в Виттенберг сулило курфюрсту крупные неприятности. И папа, и император, и епископы, и князья (Георг Саксонский первый!), недовольные его поведением, вполне могли предъявить ему свой ультиматум. Город бурлил, и его приезд лишь подлил бы масла в огонь. Он решил сыграть «в поддавки». Обращаясь к курфюрсту, он советовал ему не нарушать приказа императора и не мешать его аресту.

Целый ряд биографов квалифицируют этот поступок Лютера как героический. Но разве Лютер не знал, что в Виттенберге арест ему не грозит? Да, он во всеуслышание заявлял, что ради своего дела был бы готов пожертвовать жизнью, но, заметим, он всегда говорил об этом только в сослагательном наклонении. Он милостиво разрешил курфюрсту пропустить к себе в страну представителей императорской власти, но отнюдь не призывал его исполнить приказ императора и лично арестовать его. Мало того, он специально подчеркивал, что не станет ничего предпринимать против воли курфюрста, а если последний получит конкретное приказание, пусть обратится к нему, Лютеру, и он научит его, как выкрутиться. Он чувствовал себя в такой безопасности, что говорил Фридриху: «Я сумею защитить Ваше Высочество лучше, чем Вы сможете защитить меня». Поэтому приходится признать, что в Виттенберг Лютер ехал с тем же настроением, какое вело его в Вормс: не приносить себя в жертву, но утверждать свою власть.

6 марта он въехал в Виттенберг. Курфюрста в городе не было, он отбыл в свою резиденцию в Лохау. Лютера встретил юридический советник Фридриха Иероним Шурф, который потребовал от него еще одного письма, снимавшего с курфюрста всякую ответственность. Лютер такое письмо написал, признаваясь, что приехал в город вопреки воле государя. Изложил он и причины, делавшие его появление в Виттенберге необходимым. Таких причин оказалось три. Во-первых, он не мог не ответить на призыв «Виттенбергской церкви»; во-вторых, он чувствовал ответственность за тех христиан, которым начал проповедовать Евангелие и которых считал отныне своей паствой; в-третьих, смута, вспыхнувшая в Виттенберге, вполне могла перекинуться на всю Германию, следовательно, требовалось срочно навести порядок и затушить разгорающийся пожар. Итак, Лютер снял с Фридриха все подозрения в пособничестве и вдобавок убедился, что город настроен к нему более чем благосклонно (что автоматически делало проблематичным любое вмешательство светских властей), наконец, он дал понять, что его присутствие в Виттенберге поможет навести здесь порядок.

Следующие восемь дней Лютер посвятил публичным проповедям, которые читал по-немецки. Очень скоро эти выступления вышли в виде книги под названием «Восемь проповедей, прочитанных в Виттенберге во время Великого поста». Как он и обещал, ему действительно удалось положить конец самым жестоким бесчинствам и вселить в окружающих надежду, что дальше дела пойдут еще лучше. Да, мессу надо запретить, взывал Лютер, но зачем же подвергать насилию священников? Да, обет безбрачия кощунствен по самой своей сути, но разве это означает, что церковников надо силой тащить под венец? Да, изображения Христа и святых оскорбляют чистоту веры, но ломать и топтать их все-таки нехорошо. Что касается исповеди, то, поскольку общепризнано, что она служит важным источником утешения для верующих (в чем сам Лютер неоднократно имел возможность убедиться), то исповедь можно оставить, только отстранив от участия в ней священников: пусть христиане исповедуют друг друга. Таким образом, выступая в Виттенберге, Лютер предстал перед лицом всей Германии в ореоле миротворца, в то же время ни на йоту не отступив от своей главной цели — разрушения католицизма. Он немедленно развил наметившийся успех и изгнал из города анабаптистов как зачинщиков смуты, тем самым подорвав авторитет слишком тесно сошедшегося с ними Карлштадта. Последнему пришлось укрыться в деревне.

Затем, рассудив, что в Виттенберге помощники справятся и без него, он отправился проповедовать по другим немецким городам. По землям герцогства Саксонского он передвигался переодетым, останавливался в городах Цвиккау, Альтенбурге, Борне, Эрфурте, Веймаре. Он уже давно перестал быть одиночкой-проповедником. С ним теперь работала спаянная «команда» единомышленников, полная решимости нанести последний удар папизму. Особенным рвением отличались его бывшие ученики и молодые августинцы из Виттенбергского монастыря, в том числе Ланг, Цвиллинг и Линк.

Чему же учили новые апостолы христианский народ? Нам нетрудно проследить за этим, потому что все выступления Лютера и большинства его последователей сейчас же появлялись в печатном виде. Прежде всего они проповедовали спасение одной верой и вытекающую из этого положения бесполезность «дел»: «Довольно того, что мы знаем Агнца, принявшего все грехи мира. Поэтому как бы мы ни грешили — пусть мы по тысяче раз в день будем предаваться распутству и совершим тысячу убийств, — ничто не отвратит нас от Него». «Христос, словно плащом, закрывает все наши самые постыдные поступки». «Тот, кто верит, что Христос уничтожил грех, сам уподобляется безгрешному Христу». «Истинные святые во Христе должны быть честными и великими грешниками и всегда носить в себе эту святость».

Нет никаких сомнений, что, провозглашая свои «успокоительные» теории, Лютер искренне стремился избавить своих «нищих духом» слушателей от тех душевных мук, которые пришлось пережить ему самому. «Слово «Евангелие», — объяснял он, — имеет всего одно значение — Новый Завет, то есть радостный и добрый Завет, учение, открывающее нам истины, которые наполняют наши сердца блаженством. В этом учении нет и не может быть ни закона, ни завета, чего-то требующего от нас, заставляющего нас отказаться от чего бы то ни было под страхом кары и проклятия, ибо нет человека, который стал бы с удовольствием слушать такие речи... Мы нуждались в помощи, и вот Бог послал нам новое учение, в котором мы черпаем мир и утешение». Несколько позже он напишет: «Партия сделана! Христос-Победитель исполнил все, нам же не нужно делать ничего: ни заглаживать свои грехи, ни бороться с бесами, ни побеждать смерть. Все это уже излилось на землю».

Следующей темой лютеранской пропаганды стало осуждение монашеских обетов, в частности обета целомудрия. То, что давным-давно уяснили себе проводники нового учения, теперь предстояло сделать достоянием широких масс. Верить в пользу «дел» — кощунство, следовательно, наиболее кощунственны самые заметные, требующие особого усердия дела: умерщвление плоти, пощение, послушание, богослужение, акты братского милосердия. Заниматься всем перечисленным — значит не верить в Божью милость, то есть святотатствовать. Грех непобедим, ибо вожделение с неумолимостью рока поселяется в каждом из нас, следовательно, обрекать себя на безбрачие, думая угодить Богу, означает заниматься самообманом и ломать комедию. Основываясь на этой идее, Лютер не жалел слов для осуждения монашеского бытия и горячо призывал всех монахов и монахинь как можно скорее освободиться от проклятия, на которое они добровольно себя обрекли. Неудивительно, что в его сознании порочность института распространялась и на вполне искренние устремления настоящих, истинных монахов. «Монаху или священнику так же невозможно быть христианином, как Христу невозможно не быть Христом!» — восклицал он в 1522 году. Немного спустя он добавлял: «Бенедиктинцы, картезианцы, августинцы, кармелиты, одним словом, все монахи обречены на проклятие; одни христиане спасутся». Спохватившись, что он перечислил не всех членов религиозных братств, он набросился и на нищенствующие ордена, по его мнению, столь же недостойные милости Неба, как и все остальные: «Августинцы, францисканцы, доминиканцы и прочие — все они утратили право именоваться учениками Христа, потому что не в Христе видят свое спасение, а совсем в другом: в своих уставах и обетах».

Монахи, как известно, бывают разные. Есть те, кто строго исполняет все предписания монашества, а есть и те, кто ими откровенно пренебрегает. Но Лютер не считал эту разницу принципиальной и осыпал самыми страшными проклятиями и тех и других, видя в монашестве своего заклятого врага. Вторых он осуждал за несоблюдение принятых обетов, первых — за то, что эти обеты несовместимы с верой. Не имеет никакого значения, верен монах своим обетам или нет, — он виноват уже тем, что взял их на себя. Пытаясь достучаться до сердец своих слушателей, Лютер в равной мере нападал и на «хороших», и на «плохих» монахов. То он называет монахов «откормленными свиньями», «заплывшими жиром ослами, нацепившими на свои свиные головы красные и коричневые шапки» (отметим, что все паписты без исключения отождествлялись у него со «свиньями и ослами»). То он представляет их какими-то одержимыми, добровольно подвергающими себя самым страшным мукам: «Они истязают себя молитвами, постами, пением, бдениями, самобичеванием, чтением, бессонными ночами на жестком ложе. Остерегайся делать, как они, ибо все это есть великий смертный грех!» «Суровая монастырская жизнь вся состоит из постов, праздничных служб, ночевок на жестком ложе, молчания, ношения грубой одежды, бритья головы, затворничества и отказа от брака. И ничего из этого не заповедовал нам Господь!»

Впрочем, однажды эта словесная акробатика, основанная на контрасте между «плохими» и «хорошими» монахами, привела к результату, весьма неожиданному для полемиста Лютера. Некий францисканец по имени Эберлин де Гюнзбург, наслушавшись Лютера, бросил свой монастырь, присоединился к сторонникам нового учения и публично назвал основателя ордена Франциска Ассизского опасным безумцем и лгуном. Всей душой стремясь помочь своему новому вероучителю в его борьбе против монашества, он в 1523 году опубликовал книжонку, в которой намеревался разоблачить своих вчерашних собратьев по вере, францисканцев строгого устава. Однако по иронии судьбы его книга прозвучала настоящим гимном им во славу.

Каждой своей строчкой это сочинение последовательно, пункт за пунктом, опровергало стройный обвинительный приговор, вынесенный монашеству виттенбергским прокурором. «Все эти дерьмовые паршивцы (напомним, что речь идет о монахах. — И. Г.), — заявлял Лютер, — только делают вид, что лишают себя пищи и питья; на самом же деле они с утра до вечера только и делают, что набивают себе брюхо самыми изысканными яствами». А вот что пишет Эберлин: «Они часто постятся и сделали воздержание своим постоянным правилом». Те, кто проповедует целомудрие, уверял Лютер, сами его не соблюдают, и все вокруг них «запачкано скверной». Теперь послушаем Эберлина: «Они хранят целомудрие в словах, в поступках, в самом образе жизни, и среди них едва найдется один на сотню, кто не таков» (по всей видимости, сам автор и оказался этим «сотым»), Лютер обвинял монахов в ханжестве и лицемерии: «Они хотят заставить нас восхищаться собой, ждут, чтобы мы с благоговением ахали, глядя на них: о, святость!» Эберлин свидетельствует: «Они совсем не думают о почестях... В жизни они следуют тем правилам, которым учат других». Лютер утверждал, что благодаря своим обетам они ставят себя выше окружающих. Эберлин признается: «Толпа относится к ним как к существам низшего сорта». Лютер настаивал, что все монахи алчны, корыстолюбивы, что они едят чужой хлеб и «жиреют за счет других». Эберлин констатирует: «У них нет никакого имущества, они не ищут земных богатств и никогда ничего не требуют у простых людей, радуясь добровольным пожертвованиям». Лютер уверял, что они невежественны и не знают Библии. Эберлин говорит: «Они не стремятся к высоким званиям, хотя преуспели в науках и превосходно разбираются в Священном Писании». Лютер: «Они вступают в монастырь, лишь бы не работать, и не исполняют заповедей Господних». Эберлин: «Они трудятся, стараясь отвратить людей от порока, учат их страху перед преисподней и стремлению к Царствию Небесному».

Сам того не желая, Эберлин, этот вероотступник, не утративший искренности, набросал нам портрет монашеской добродетели. Пусть он считал ее тщетной и противоречащей основам вероучения, тем не менее его рассказ остается неоспоримым свидетельством того, что эта добродетельная жизнь действительно существовала; ведь он сам в течение долгого времени наблюдал ее изнутри и участвовал в ней. Странно другое. Почему единственный весомый аргумент в споре против Лютера оказался делом рук противника Церкви? Неужели во всей Германии, богатой блестящими умами, искренне набожными душами, убежденными в своей правоте священниками, не нашлось ни одного талантливого полемиста и бесстрашного заступника Церкви (если не считать нескольких честных богословов, выступивших в защиту своего учения с научных, теологических, позиций), который сумел бы вступить в схватку с врагом на его территории? И ведь такой воитель имел бы все шансы на красивую победу!

Да, мы знаем, что в самом начале разгоравшейся битвы против Лютера выступил монах-францисканец Томас Мюрнер, в темпераментных сочинениях которого успешно сочетались сила убеждения и легкий слог. Увы, его горячие речи не получили широкого распространения. Неужели в Германии совсем не оставалось верных католичеству издателей, которые взяли бы на себя труд сделать эти труды достоянием общественности? Сам же брат Томас ничего не предпринимал для саморекламы: талантливый проповедник, он не владел даром пропагандиста.

Впрочем, еще один выпад против Лютера все-таки имел место, и совершил его бывший наставник и духовный учитель реформатора Иоганн фон Штаупиц. Правда, выпад этот носил слишком частный и почти стыдливый характер. Вместо того чтобы публично выступить против своего ученика, Штаупиц всего лишь написал ему личное письмо, полное робких упреков. «Прости меня, — смиренно говорил он, — если я не понимаю всего, к чему ты призываешь. Но что же сделало монашескую рясу, которую многие носят с искренней верой во Христа, столь омерзительной в твоих глазах? Увы, не приходится отрицать, что злоупотребления слишком часто омрачают любые человеческие деяния... Но стоит ли под предлогом случайного и единичного зла осуждать институт как таковой? Ты и твои Последователи готовы скопом отбросить как негодные все обеты без исключения, хотя, если разобраться, вашего осуждения заслуживают, быть может, лишь редкие единицы, а может быть, всего-навсего один-единственный человек!» Единственный человек! Все тот же «один на сотню», все та же заблудшая овца, безнадежно отбившаяся от стада... Правда, на сей раз овца обернулась волком.

Лютер поспешил объявить монахам, что им пора сделать выбор: или верность обетам, или верность Христу. Но как же быть с теми, кто не желает к нему прислушиваться? Против таких нужен новый крестовый поход! Поскольку монашество так или иначе должно исчезнуть, не имеет значения, как именно оно исчезнет, добровольно или под угрозой силы. Еще в 1521 году он призывал к разгрому культовых сооружений: «Как было бы славно снести все церкви, сломать все алтари, чтобы возвести один-единственный алтарь!» О том же самом мечтали и рыцари, не зря одновременно с Лютером писал и Зиккинген: «Если не разрушить все эти бесполезные здания, если не упразднить все монашеские ордена, то нам никогда не удастся вырвать из народного сердца ошибочное представление о вере». Но даже этого Лютеру казалось мало. Свое сочинение о монашеских обетах, написанное в том же году, он начал словами: «Всеми силами души я призываю тот день, когда все монастыри будут уничтожены, сметены и стерты с лица земли!»

К этой же идее он вернулся и в 1523 году: «Все монастыри, все кафедральные соборы, все непотребства того же рода, именуемые храмами, в обязательном порядке должны подвергнуться разрушению и опустошению». В последующие годы он вновь и вновь возвращался к этой своей мечте, рассуждая о ней с такой страстью, что это не могло не походить на откровенный призыв к погрому: «Все монастыри должны быть разрушены до основания!» «Кафедры и монастыри надо разнести на щепки, а щепки втоптать в землю». «Если б мне удалось собрать всех францисканцев в одном доме, я с радостью поджег бы этот дом...» Но вот пожелание оборачивается приказом: «В огонь их всех!» За что же с ними так? «Они недостойны звания человека, они куда хуже свиней».

Его кровавая ненависть распространялась на все духовенство без исключения. Ясное дело, если каждый христианин сам себе священник, то для чего нужны священники? Эти наглые узурпаторы? В 1520 году, обращаясь к виттен-бергским студентам-богословам, он еще держался в рамках теологии: «Вам никогда не спасти свою душу, если вы всем сердцем не отвратитесь от царства папизма. Царство папы во всем противно Царствию Христову и всей христианской жизни... Всякий, кто стремится получить священнический сан от этой Церкви, обречен на гибель — в этом или в загробном мире».

После 1521 года его наступательный пафос обретает новые формы. «Лучше всего, — пишет он, — перестать именовать этих людишек священниками, а просто назвать их бо-соголовыми и выгнать вон из страны как бесполезное отребье. Зачем нам эти постриженные, которые не являются священниками ни телом, ни духом? Чужие рты, пожирающие наш хлеб, вот кто они! Для чего нужны они нам, если мы сами священники и телом, и духом, и чем угодно! Так чего же мы ждем? Гнать их взашей, этих распутников!» Итак, к аргументам богословского характера теперь добавились аргументы националистической направленности. Все, кто носит духовный сан, паразиты и иностранцы, значит, долой их из Германии! Примерно в это же время он отзывался о представителях духовенства как о «людях, ведущих нечестивую жизнь, жиреющих за чужой счет, мечтающих о праздном существовании в роскоши и богатстве».

В своем стремлении поднять народ против духовенства он дошел и до высмеивания церковной одежды, одновременно давая понять, что кроме чисто внешних отличий от остальной массы населения в лицах духовного звания нет ничего особенного. Уставная одежда не освящается таинством, значит, внушал Лютер обывателю, напяливая на себя рясу и выбривая себе голову, церковники уподобляются паяцам, шутам гороховым. «Чем же могут они доказать нам свое священство? Тонзурой, помазанием да сутаной! Да разве трудно выбрить свинью или обтесать бесчувственное полено, а потом помазать его маслом и сверху нацепить клобук?» Приблизительно в том же духе выдержаны и дальнейшие его выступления, вот только вместо свиньи теперь фигурирует осел (эти два образа духовенства у него взаимозаменяемы). «А вот я напялю клобук на осла, препояшу ему брюхо веревкой, выбрею ему тонзуру, да и запру его в келью! И есть ему не дам, вот пусть и служит праздничную службу!»

За несколько недель до возвращения в Виттенберг он набросал для своих последователей такую программу реформ: «Мы должны устно и письменно разъяснять народу все коварство и лживость папы и папистов... Отговаривай каждого, кто решился стать священником, монахом или монахиней, от этого шага! Тех, кто уже принял сан, подбивай от него отречься! Дай нам еще два года, и ты увидишь, куда подеваются папа, кардиналы, епископы, священники, монахи, колокола, колокольни, месса, бдения, рясы, клобуки, тонзуры, уставы и правила... Все это исчезнет, как тень в ясный день». Лютер неоднократно заявлял, что он никогда не призывал к прямому уничтожению духовенства. Если он и позволял себе жестокость, настаивал он, то лишь словесную; если говорил о мече, то имел в виду меч Слова, а на самом деле всегда оставался глубоко мирным человеком. Как же расценивать приведенные выше тексты?

И ведь это еще не самые поджигательские из его выступлений, потому что нередко под видом пророческих предостережений он открыто призывал народ к топору: «Следует помнить, что восстание неизбежно. Если они, все эти кюре, монахи, епископы и прочие церковники не исправятся, то их наверняка ждет изгнание и гибель. Простой человек, возмущенный посягательствами на свое имущество, свое тело и свою душу, бесконечно подвергаемый угнетению, которое вершится с редким вероломством, более не может и не хочет терпеть подобных безобразий. И кто откажет ему в праве, когда, защищаясь, он возьмет в руки дубину или цеп?»

Что ж, крестьянам он вполне доходчиво объяснил, что любой их бунт будет не просто законным, но и богоугодным делом. Гораздо позже, на склоне дней, автор этих строк подтвердит свою однозначную приверженность решительным мерам, требуя «покончить с церковной сволочью» и «устлать землю их трупами».

В борьбе за это священное дело, лозунг которого — раздавим гадину! — был сформулирован лишь два века спустя, доктор Лютер довел свой полемический талант до совершенства. Еще в 1520 году он начал писать многочисленные листовки, на страничку или чуть больше, которые затем расходились по всем немецким землям, проникали в каждое сословие, не только призывая население к подрывной деятельности, но и придавая ей богословское оправдание. По возвращении в Виттенберг, где в его распоряжении имелось сразу несколько преданных ему издателей, он сочинил целую кучу таких листовок, написанных на народном диалекте. Эти листовки, зачастую иллюстрированные гравюрами, имели самое широкое хождение, а их содержание полностью соответствовало целям разжигания воинственного настроя и вкусам публики, к которой они обращались. В качестве стилистических приемов автор использовал оскорбления и обвинения, повторы и смешные сравнения, пошлые шутки и похабные выражения, служившие для передачи богатейшей гаммы чувств, в которую входили презрение и брезгливость, возмущение и гнев, а также смиренная кротость автора, владеющего истиной. Объект нападок не менялся — папа, епископы, монахи, священники и князья, поддерживающие католицизм.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   48




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2023
обратиться к администрации

    Главная страница