Молодая гвардия



страница22/48
Дата09.08.2019
Размер0.84 Mb.
#128541
ТипКнига
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   48

Эти послания, написанные как самим Лютером, так и его друзьями, придавали слову Реформатора, которое успело стать Божьим Словом, неоспоримый авторитет. Он выступал как Святой, как Божий посланец, как Пророк, как второй апостол Павел, как новый Илия, как Ангел Бога Живого, как Мудрейший Учитель, превзошедший всех Отцов Церкви, как Толкователь Божьего Завета. Начиная с 1520 года его изображали на портретах с сияющим нимбом над головой, с парящим над ним голубем — символом Святого Духа. Меланхтон, смешав в кучу мифологический язык с христианским, назвал его как-то «нашим Гераклом, исполненным Божественного Духа».

Порой он облекал свои обличительные речи в форму диалога, причем представителю духовенства отводилась в них роль невежественного и тщеславного болвана. В стремлении принизить значение и сущность литургии, он сочинял сатирические стихи, которые легко ложились на музыку гимнов, — тех самых гимнов, что он сам когда-то пел в церковном хоре,, славя Господа. Так, вместо гимна

Христе Боже, светоч зари,

Ты, рассеявший сумрак ночи,

Свято веруем в свет, приносимый Тобой,

Славим вечную благость Твою...

теперь распевали:

О презренная ряса монаха,

Ты, прикрывшая тело ханжи,

Твердо знаем, не нити соткали тебя,

Но обман и коварная ложь...

1523 год принес Лютеру сразу два повода обогатить свою коллекцию памфлетов. В декабре предыдущего года в саксонской деревне Вальтерсдорф, близ города Фрайберга, родился теленок-урод. Простодушное народное сознание всегда придавало событиям подобного рода большое, как правило, грозное значение. Когда за комментарием обратились к астрологу, он заявил, что рождение монстра символизирует деятельность Лютера. Реформатор подхватил брошенную перчатку и выпустил книжицу с собственным толкованием происшествия. Гравюра, украшавшая издание, изображала теленка-урода в монашеской рясе. Сам Господь, пояснял автор, показывает нам, что за монашеским клобуком скрывается служитель золотого тельца. Клобук разорван, потому что монахи сами сбились со счета, сколько у них орденов. Животное слепо — так слепы духовные учителя. У теленка нет рогов, и это значит, что Бог желает сокрушить монашескую власть. Вскоре Меланхтон припомнил, что в 1496 году в Тибре выловили еще одно чудовище, которое с помощью народной молвы вскоре превратилось в фантастическое существо с головой осла, телом женщины, одной рукой нормальной, а второй в виде слоновьего хобота. Вместо задницы у монстра оказалась заросшая бородой старческая физиономия, а вместо хвоста извивалась змея. Меланхтон ухватился за эту легенду, чтобы сделать из нее образ папы-осла. Его сочинение увидело свет в марте 1523 года и нашло восторженных почитателей по всей Германии.

За несколько месяцев до этого, в июне 1522 года, Лютер опубликовал еще более резкий пасквиль, озаглавленный «Против ложного церковного сословия папы и епископов». Как и проповеди, письма и листовки Лютера, это сочинение содержало призыв к восстанию против Церкви. Для большей убедительности автор назвал себя самого «евангелистом милостью Божьей». Для обличения духовного сословия он избрал тезис о невозможности победить в себе похоть и делал на его основании вывод о том, что безбрачие священников и монахов ведет либо к разврату, либо к соблюдению порочного в силу принудительности целомудрия. Поэтому церкви и монастыри суть «врата адовы». Они куда хуже «публичных домов, кабаков и бандитских притонов». Вот почему необходимо подвергнуть суровому наказанию каждого епископа.

Как видим, здесь снова налицо призыв к самым радикальным мерам. «Лучше всего, — утверждает он, — казнить смертью всех епископов и разрушить все церкви и монастыри». В то же самое время, избегая обвинений в кровожадности, он подчеркивал, что не одобряет применение «меча». В другом месте он просто замечает, что если волк (читай: епископ) заберется в овчарню, его надо выгнать. «Апостол Петр называл их позором и отбросами человечества. Они погрязли в мире материальном, эти подобные животным люди, состоящие из одной плоти и чувств. Это не епископы, а жалкие куклы, безмозглые истуканы, марионетки и идиоты... Да, все епископы — волки, тираны и убийцы душ. Они апостолы антихриста...» Он уверял, что всем этим заявлениям имеются подтверждения в Священном Писании. Венцом творения стала карикатура на папский указ, озаглавленная «Булла и реформация доктора Лютера». В ней говорилось, что все, кто трудится во благо уничтожения института епископата, суть любезные сыны Христовы; те же, кто, напротив, хранит верность папе, суть слуги дьявола.

Эти выступления Лютера встретили негативный отклик даже в лагере его сторонников. Спалатин, который занимал пост исповедника при дворе курфюрста и дорожил своим теплым местечком, поспешил призвать Лютера к умеренности. Впрочем, реформатор ожидал чего-то подобного, а потому довольно решительно ответил: «Не надейся, что я стану их щадить. Если начавшийся бунт или революция сметет их, в том не будет нашей вины. Пусть сокрушаются на судьбу и собственное тиранство». Еще раз подал недовольный голос и Штаупиц. Правда, он снова обратился к Лютеру с личным письмом, но тон его заметно изменился. «Твои писания, — говорил он, — доставляют удовольствие тем, кто посещает бордели, а их чтение вызывает скандал за скандалом». «Ваши замечания, — отвечал ему Лютер, — не удивляют и не пугают меня». Другому критику, имени которого мы не знаем, он изложил свою позицию еще более резко: «Я не собираюсь ни сдаваться, ни уступать, ни выказывать покорность и сожалею лишь о том, что поступал так раньше, потому что был глуп».

Мы помним, что накануне своего триумфа в Вормсе он уже провозгласил: «Больше никогда!» Теперь, когда его уверенность в победе окрепла, он тем более не намеревался смягчать свою тактику. Каждый внутренний кризис, переживаемый Лютером, выливался у него в самые решительные поступки. Чем глубже захватывала его внутренняя неуверенность в себе, тем жестче он действовал. Вартбург стал для него слишком жестоким испытанием. «А вдруг ошибаешься ты, а не они?» Нет, Лютер не может ошибаться! Скорее ошибаются все остальные: папа, епископы, монахи, вся Церковь. Но чтобы его правда стала известной всему миру, от этих противников следует избавиться.


6.

ЛЕД ТРОНУЛСЯ (1522-1525)


Кампания, организованная столь умело и проведенная с таким энтузиазмом, не могла не принести своих плодов. Разумеется, католики оборонялись, проявляя кто талант, кто ум, кто упорство. Увы, ни один из них не сумел завладеть всеми тремя «козырями» сразу, чтобы дать достойный отпор обрушившейся на них атаке. К тому же с самого начала издатели приняли сторону нового учения. Листовки, которые в огромном количестве расходились по Германии, нравились им не только своим красноречием, но еще и тем, что служили источником постоянного дохода. Этот метод двойного убеждения в будущем использовался лютеранами еще не раз.

Вместе с тем, глядя из дня сегодняшнего, мы не можем отказать защитникам католической Церкви ни в бойцовских качествах, ни в доказательности аргументации. Одним из первых в борьбу против Лютера ринулся Иоганн Экк, клеймивший новое учение и в устных проповедях, и в печатных трудах. В 1520 году он опубликовал толстую книгу о главенстве папы, в 1522 году еще одну, о таинстве покаяния и исповеди, затем в 1523 году — о чистилище, в 1526 году — о мессе, в 1527 году — об обетах. Наконец, в 30-х годах он издал труд под названием «Послание против лютеран».

Его примеру последовали другие доминиканцы, в частности приор Кельнского монастыря Якоб Гохштратен, вернее ван Хоогстратен, поскольку он был фламандцем. Прекрасно разбираясь в творчестве бл. Августина, он атаковал Лютера именно на этом направлении, но также приводил стройную аргументацию в защиту христианской свободы и теории богоугодных дел. Внес свою лепту и Иоганн Фабер (Августинец), гуманист и друг Эразма, поначалу отнесшийся к Лютеру с симпатией, но после появления «Вавилонского пленения» превратившийся в одного из самых яростных его противников. Впоследствии за непреклонность своей позиции он решением Аугсбургского протестантского совета был изгнан за пределы страны. Преподаватель Кельнского университета Конрад Келлин также твердо отстаивал догмат о непогрешимости папы римского и кроме того реабилитировал св. Фому Аквинского, многократно поруганного Лютером; Иоганн Дитенбергер скрупулезно искал и находил в писаниях Реформатора демонический аспект. К голосу Томаса Мюрнера скоро присоединили свои голоса его собраться по ордену Гаспар Шатцгегер, уроженец Верхней Германии, опубликовавший сразу несколько богословских трудов, Августин Альфельд, апологет римского главенства, и Конрад Клинг, чьи страстные проповеди собирали толпы слушателей в Эрфурте.

Из представителей мирского духовенства отличились декан Франкфуртского университета Кохлей, также переживший увлечение Лютером и затем решительно отмежевавшийся от него (он сменил Эмзера на должности секретаря герцога Георга Саксонского), и особенно второй Иоганн Фабер, эрудит и сторонник реформ, сменивший первоначальное восхищение лютеранским движением на гневное неприятие. Пережитое разочарование сделало из него серьезного соперника в споре с реформаторами. Ему принадлежит солидный труд под названием «Против некоторых новых доктрин Мартина Лютера» и еще более глубокое исследование, озаглавленное «Молот против лютеранской ереси». Он умер архиепископом в Вене.

Но все эти высокоученые труды, написанные на латыни, опирающиеся на стройную систему доказательств, изобилующие цитатами из Священного Писания, почти не находили читателей. Жанр, в котором они были созданы, отнюдь не принадлежал к числу популярных. Возможно, они помогли определенному числу священников и гуманистов сохранить верность католичеству, но поклонников Лютера, вступивших в стадию миссионерства и популяризаторства, они даже не задели, как не оказали и никакого влияния на толпу.

Ну а толпе стоило только показать мишень — духовенство. Ничего больше ей и не требовалось, чтобы сейчас же поверить, что священники и монахи и есть ее злейшие враги. «Священники теперь боятся даже показать тонзуру, — писал не позже 1521 года Эберлин де Гюнзбург, — так настроен против них народ. Каждую их оплошность люди готовы раздуть до невероятных размеров и без конца призывают на их головы гнев Господень. При этом все, кто нападает на священников, верят, что служат Богу». Три года спустя еще один перебежчик, на сей раз бывший бенедиктинец Бларер отмечал, что «духовенство потеряло всякий авторитет и стало объектом насмешливого презрения». Сам Лютер, подводя итог этому периоду своей жизни, не без удовольствия писал: «Человек из народа стал теперь образованным: он понимает, что духовенство не стоит ничего. Повсеместно — на стенах домов, на каждой мало-мальски пригодной доске, а недавно даже на игральных картах — ему стали показывать монахов и священников в их истинном облике, и что же? Теперь сердце его наполняется омерзением всякий раз, когда он видит церковника или только слышит о нем».

Первыми и самыми внимательными слушателями Лютера и его друзей как раз и стали представители духовенства, вернее, той его части, которая воспринимала тонзуру как плату за безбедную жизнь, а рясу — как тяжкое бремя. Пока принадлежность к духовному сословию сулила им какие-то выгоды, они еще мирились со своим положением, но стоило им обнаружить, что носить сутану стало стыдно, а народ косится на них с подозрительным неодобрением, стоило им прознать про доктора из Виттенберга, который объявил, что ничего божественного в духовном сане нет, следовательно, нечего и мучиться угрызениями совести, стоило послушать новых реформаторов, которые на каждом углу внушали, что лучше завести жену, чем медленно сгорать на огне вожделения, как они с облегчением сбросили с себя непосильную ношу, какой обернулся для них духовный сан, и с радостью набросились на все, чего раньше были лишены и чем могли наслаждаться только тайком. Учение о бесполезности «дел» они приняли с восторгом. В самом деле, зачем блюсти целомудрие, зачем проповедовать послушание, доброту, умеренность, если все это совершенно лишнее, а для спасения души достаточно одной веры?

В первую очередь эта волна захлестнула саксонских августинцев, которые имели возможность ежедневно слушать проповеди брата Мартина и которых брат Мартин — тогда приор и викарий — милостиво освободил от соблюдения привычной дисциплины. Начиная с 1521 года на арену выступил одноглазый Габриэль Цвиллинг, тень Лютера, как его называли, — тот самый Цвиллинг, которого в 1517 году выслали в Эрфурт, потому что за пять лет пребывания в монастыре Виттенберга он так и не удосужился толком разобраться, чем же должен заниматься монах. Теперь Цвиллинг, вооруженный учением Лютера, набросился на своих прежних братьев по вере. Именно он подзуживал толпу сдирать с монахов рясу, издеваться над ними на городских улицах, вынуждать их уходить из монастырей, а несогласных изгонять оттуда с позором. 28 августа 1520 года, когда в Эйслебене собрался капитул — тот самый, на котором Штаупиц сложил с себя полномочия викария епископа, — сразу 14 августинцев заявили о своем выходе из конгрегации. В их числе был и Ланг, духовник Лютера, с которым тот привык обсуждать свои искушения и призрачные видения и который соглашался с младшим коллегой, что человек имеет полное право удовлетворять все свои желания.

В марте 1522 года Лютер писал Лангу: «Я вижу, что многие из наших монахов покинули монастырь по той же самой причине, которая в свое время их сюда и привела: из потакания своей утробе и стремления потешить свою плоть». Чуть ниже он добавлял: «Сила Слова все еще слишком слабо и незаметно влияет на нас, что немало меня удивляет. Мы все те же, какими были и раньше, — черствые, глупые, нетерпеливые, безрассудные, склонные к пьянству, ссорам и дракам». Матезий, еще одно доверенное лицо Лютера, признавался: «Те, кто поступал в монахи из желания сладко есть и не работать, теперь бросают монастыри, чтобы безнаказанно распутничать. Многие из наших своим развратным поведением и дурными поучениями заслужили репутацию блудников. С тех пор как Евангелие освободило их от папского гнета, они употребляют свою свободу во зло и ведут самую беспорядочную жизнь. Между собой они беспрестанно ссорятся, ученых книг не читают, предаются постыдным порокам, насмехаются над властями и только и знают что обличать монахов и монахинь. А народ охотно внимает им...»

8 июня 1522 года в Гримме под председательством Венцеслава Линка состоялось заседание капитула конгрегации монастырей строгого устава, в которой от устава осталось одно название. После бурных дебатов руководство конгрегации, утратившее всякий авторитет, остановилось на принятии ряда половинчатых решений. В заключительном документе капитула фигурировали в том числе и такие пассажи: «В корыстолюбии своем, взимая плату за отправление мессы, хитростью и обманом выманивая пожертвования, мы больше думаем о дележе пирога, чем о спасении души. Жизнь свою мы проводим в праздности и пьянстве, нимало не заботясь о Священном Писании». Вот чистейший образец лютеровского стиля! Либо он сам писал текст документа, либо за ним уже успела сформироваться целая школа.

В этой связи следует выделить два факта. С одной стороны, августинцы отдали дань самокритике, признав, что прожигают свои дни в безделье и пьянстве. С другой — явственно слышен мотив самооправдания, толкающий к выводу, что в конечном итоге виноват во всем папизм. То, что до сих пор называлось платой за мессу («священник живет за счет религии»), и евангельский идеал нищенствования превратились в объект бесчестной торговли. Но и этого им показалось мало, поскольку в следующих постановлениях капитула (возможно, принятых под влиянием других религиозных деятелей) говорится о том, что «многие используют во зло христианскую свободу, позоря Христа и его Евангелие». Обратим внимание на сходство формулировок с выражениями, употребленными Лютером в его письме к Матезию.

В 1523 году Линк в свою очередь сложил с себя обязанности викария епископа ордена августинцев строгого устава. Причиной, подтолкнувшей его к этому шагу, стало вовсе не желание последовать за Штаупицем в бенедиктинский монастырь, а... женитьба. Обряд совершил Лютер. С этого же времени он с удвоенной энергией обратился к пропаганде отказа от целомудрия. «Принять обет целомудрия, — писал он одному из священников, — значит признать, что ты не человек. Так чего же мы боимся? Смелее вперед! С твердой верой обратим свои взоры к Богу и повернемся спиной к миру с его воплями, негодованием и презрением! Что за дело нам до Содома и Гоморры, гибнущих за нашим плечом! Хоть бы нам и вовсе не знать, что таковые есть на свете!» «Настал благословенный час, настал час спасения. Всего-то и нужно, что преодолеть краткий миг стыда, а за ним начнутся годы и годы славы и красоты. Да явит тебе Христос свою милость, дабы духом Его эти слова вошли в твое сердце и обрели в нем силу».

Итак, что же получается? Принятие обета стало признаком слабости, а его нарушение — актом мужества. Обеты оскорбительны для Бога, значит, тот, кто отрекся от данного обета, служит славе Божьей. Стоило Лютеру почувствовать в человеке, особенно занимающем важный пост, слабину, как он начинал планомерную осаду, пока не добивался своего. Так случилось с Вольфгангом Райсенбушем, настоятелем каноников св. Антония в Лихтенберге, который под давлением Лютера порвал с религией и женился на дочке портного. Рыцари Тевтонского ордена получили от него особое послание, в котором реформатор призывал их подать пример остальным религиозным братствам. Результат не замедлил сказаться. Гроссмейстер Тевтонского ордена прилюдно сорвал с себя клобук, а вскоре не только женился, но и прибрал к рукам все имущество ордена.

Недостойные своего звания священники и лишенные истинного горения монахи в массовом порядке порывали с духовным саном. Именно они, присоединившись к Реформатору, с особым усердием превозносили его учение о необходимости греха. «Все, кто хочет вести беспорядочную жизнь, — сообщал Юзинген, — вливаются в ряды евангелистов». Благодаря этим людям Лютер чувствовал себя правым в глазах широкой общественности. «Мы, проповедники, — впоследствии выскажется он, — стали еще ленивее и небрежнее, чем во времена папистского мрака и невежества. Чем тверже мы верим в свободу, завоеванную для нас Христом, тем равнодушнее и невнимательнее относимся к учению и молитве, тем реже творим добро, тем легче миримся с несправедливостью; если бы сатана не будоражил нас искушениями, гонениями со стороны врагов и презрительной неблагодарностью со стороны друзей, мы давным-давно превратились бы в ленивых бездельников, в подлости своей неспособных ни к чему хорошему».

Как же воспринимал новых проповедников народ? «Они не желают поступиться даже грошовой выгодой во имя проповеди Святого Слова, — сетовал Лютер. — Они грабят церкви и растаскивают добро, завещанное нам нашими предками... Многие из проводников Слова Божьего так презираемы народом, что влачат поистине нищенское существование, погибая от голода и холода». Эта картина типична для всей Саксонии, во всех уголках которой раздавались одни и те же жалобы: «Незаметные и подспудные гонения, в тысячу раз более опасные, чем открытая война, обрушились на нашу Церковь. Служители культа нищенствуют и терпят лишения, не встречая вокруг ничего, кроме презрительной ненависти».

Между тем, если верить помощнику Лютера Бугенхагену, они сами заслужили подобное отношение к себе. «Еще и сегодня, — сокрушался он в 1525 году, — многие мечтают стать евангельскими проповедниками, но из их уст ты не услышишь ничего кроме грязных ругательств в адрес монахов и священников-папистов, а также глумления по поводу пятничного поста, богослужений, украшения церквей, святой воды и прочих подобных вещей, которыми мы до сих дорожили. Зато о Евангелии от них не услышишь ни слова». Впрочем, дальше автор, нимало не заботясь о логике, сам поливает грязью папу, священников, монахов и всех христиан-папистов. Он предлагает вниманию начинающего проповедника лично составленный им перечень выражений, которые следует употреблять, говоря о духовенстве: традиционалисты, предатели, святоши, вырядившиеся в сутану, бритоголовые, писаки, играющие в четки, не расстающиеся с требником, зубрящие молитвы, римские паломники. Он не уточняет, нужно ли вываливать на слушателя весь этот ворох комплиментов одновременно или делать из него выборку сообразно обстоятельствам.

Но если адепты нового вероучения столь критически относились к своим пастырям, то как они вели себя сами? Увы, так же, с готовностью отдаваясь пороку. Начиная с 1522 года Лютер беспрестанно жалуется на моральное падение своей паствы. Получив право не соблюдать постные дни и причащаться под обоими видами, они вообще забыли, что такое пост и молитва. Он не понимал, что происходит. «Прошли те времена, когда люди, томясь под игом папства, грешили по невежеству. Почему же сегодня чем больше мы их учим, тем они делаются дурнее?» Эти людишки взяли себе за привычку «хвастаться на словах своей верой в Евангелие», «без конца рассуждать об Иисусе Христе», не понимая, что «ложная вера ведет их прямиком в ад». Но вот от третьего лица он переходит к первому: «Мы гордимся тем, что получили Евангелие, но на самом деле помним о нем не больше, чем о каком-нибудь отрывке из Теренция или Вергилия». «Мы называем себя евангелистами потому, что причащаемся под обоими видами, не признаем образов, набиваем себе утробу мясом, забываем пост и молитву. Но творить во имя веры милосердие не желает никто!»

Но, может быть, тремя годами позже ситуация улучшилась? Отнюдь нет, если судить по гневным отзывам Лютера о состоянии его «стада», она только ухудшилась. «Среди нынешних евангелистов не найдется ни одного, кто не вел бы себя всемеро хуже, чем во времена, когда еще не стал нашим. Они крадут чужое добро, лгут, обманывают, объедаются, пьянствуют и предаются всем мыслимым порокам так, будто никогда не слыхивали Слова Божьего! Мы избавились от одного заблуждения, но на смену ему явились семь новых и злейших, которые и овладели нашей крепостью». «Слишком быстро забыли мы о горестях, которые мучили нас под гнетом папизма, когда мы тонули в потоке нелепых правил, смущающих ум и заставляющих мечтать об избавлении... Но теперь, когда Господь явил нам милость и отпустил нам все наши грехи, мы сами стали не способны простить ближнему самую пустяковую обиду, оказать ему милосердие и помочь в беде». «Мы избавились от адского искуса папизма, но не испытываем никакой благодарности и не торопимся служить Богу согласно заветам Его Евангелия». «Во времена папизма, когда нас морочили индульгенциями и паломничеством, люди проявляли больше рвения и усердия; теперь же, когда мы говорим им только об Иисусе Христе, они перестают нас слушать и заявляют, что мы повторяем одно и то же».

Итак, Германия серьезно провинилась перед Лютером и его учениками, не сумев в должной мере проникнуться светом его учения. «Если б кто-нибудь захотел изобразить нынешнюю Германию, — восклицал Реформатор в 1525 году, — ему пришлось бы придать ей черты большой свиньи». «Мы, германцы, — писал он еще несколько лет спустя, — все грешники и рабы греха; мы предаемся плотским наслаждениям и с головой окунаемся в свою свободу. Мы не желаем терпеть никакого принуждения, хотим поступать всегда так, как нам заблагорассудится, и тем самым служим дьяволу. Мы радуемся, что избавились от папы, курии и устава, но нимало не задумываемся, что нужно делать, чтобы служить Христу и избавиться от своих грехов». Или еще: «Мы, немцы, в большинстве своем такие неисправимые свиньи, что не имеем ни разума, ни морали. Когда с нами говорят о Боге, мы проявляем не больше внимания, чем зеваки, слушающие байки ярмарочного зазывалы». Он всерьез опасался, что добром все это не кончится: «Вы доиграетесь до того, что на Германию обрушится какое-нибудь страшное бедствие. Боюсь, как бы все три кары — война, чума и голод — не постигли нас одновременно. Никто не верует в Бога, но все — крестьяне, ремесленники, дворовые люди — только и норовят обмануть ближнего и живут, повинуясь своим страстям». «Больше всего я боюсь, что из-за нашей неблагодарности Бог в конце концов поступит с нами так же, как Он поступил с евреями».

В Виттенберге моральное разложение достигло крайних форм. Бывший студент университета грамматист Иккельзамер писал в 1524 году: «Чем ближе к Виттенбергу, тем хуже христиане». Лютер горько сетовал на распутную жизнь, которую вели студенты. Зато Эберлин фон Гюнзбург искренне радовался веселым городским нравам. «Здесь все сплошь добрые евангелисты, — восторгался он, — потому что все относятся к священникам, как к собакам». Ясно, что он подразумевает священников, сохранивших верность Церкви. Но и у остальных судьба складывалась далеко не радужно: «Можно подумать, — горевал Лютер в 1523 году, — что люди сговорились уморить голодом всех проводников Евангелия».




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   48




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница