Молодая гвардия



страница23/48
Дата09.08.2019
Размер0.84 Mb.
#128541
ТипКнига
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   48

И жаловался не только Лютер. Его последователь Сильвий Эгран также отмечал, что учение о бесполезности «дел» превратило народ в толпу «закоренелых грешников, которые, предаваясь бесчисленных порокам, льстят себя ложной надеждой на Божью милость и благодать». Далее он добавлял: «С тех пор, как Германия обратилась в христианство, никогда еще ее народ не отличался таким невежеством, не вел себя так дурно и не заслуживал столь решительного исправления. Причина этого кроется в учении, презирающем и отвергающем добрые дела». Меланхтон, который впоследствии разошелся с Лютером как раз по этому пункту, с 1524 года переживал такое тягостное разочарование, что подолгу сидел один взаперти, словно «разбитый параличом сапожник». Позже он признается Камерарию: «Здесь нет ни одной живой души, с которой мне было бы приятно встретиться. Все эти люди знают, по выражению Платона, лишь волчью дружбу, и обращаются друг к другу только тогда, когда им что-нибудь нужно».

В Эрфурте между тем события развивались еще драматичнее. В 1521 году Ланг, все еще не расставшийся с одеянием августинца, возглавил в городе партию сторонников Лютера. Его проповеди встретили благосклонный прием у широкой публики, в результате чего католический культ пал и здесь. Священников, рискнувших показаться на улице в сутане, толпа встречала свистом и улюлюканьем. По словам Эобана Гесса, во всем городе осталась единственная часовня, в которой за плотно закрытыми дверями тайно служили мессу. Как раз в это время Лютер и сочинил свое хвалебное послание «К Эрфуртской Церкви». «Я еще и пальцем не успел пошевелить, чтобы сокрушить папистов, как одной силой Слова Христова они уже пали». Что ж, сам он, вполне вероятно, мог и не шевелить пальцами, зато другие вовсю шевелили руками и притом весьма активно. Он не мог об этом не знать. Не он ли в своих письмах призывал поскорее покончить с католиками: «Мы должны уничтожить это дьяволово отродье»? И его призыв не остался без ответа. Сту-денты и бюргеры дважды устраивали в городе погромы с грабежом в домах католических священников. Старика профессора Матернуса они просто вышвырнули из окна на мостовую, где он и убился насмерть.

Освобождение от церковной власти шло рука об руку с распространением свободы нравов. Как только сторонники Лютера заставили умолкнуть порядочных священников, защищавших добродетель и принимавших исповедь, они сейчас же утратили в глазах верующих всякое уважение. Так, Мехлер, который отрекся от духовного сана и нашел себе жену, с горечью описывал нравы, воцарившиеся в среде духовенства: «Не проходит и трех дней после того, как монах или монахиня покинет монастырь, и он уже открыто сожительствует с какой-нибудь потаскухой, а она — с каким-нибудь бродягой. О Боге они и не вспоминают. Вслед за ними так же поступают и священники, готовые связаться с первой попавшейся бабой. Месяц удовольствий пролетает быстро, а вот каяться за него потом приходится долго».

В университете курс лютеранского вероучения стал вести Генрих Эбервейн, он же Куриций Корд. «Здесь у нас, — писал он, — множество храмов, в которых звучит Слово Божье. Дай-то Бог, чтобы плоды этого просвещения были соразмерны тому восторгу, которое оно встречает в народе. Увы! Что-то я пока не вижу, чтобы хоть кто-нибудь из нас стал лучше. Перемены, конечно, имеются, и их нельзя не видеть: всеми завладели алчность и вседозволенность в утолении плотских желаний... Повсюду только и разговоров, что о женитьбе священников и монахов, против чего я, вообще-то говоря, не возражаю. Но школа наша в совершеннейшем упадке, а безнравственность студентов достигает такого размаха, какого не встретишь даже в солдатской казарме».

Чему же в такой обстановке можно научить и чему научиться? Профессора богословия, недовольные и напуганные происходящим, покидали город. Оставались лишь те, кто воспринял лютеранство. Студенты распустились. Зубрежке латыни они явно предпочитали грабежи, а философии — любовные приключения. В 1521 году в университете числилось 311 студентов; в 1522 году их стало 120; в 1523 году — 72. В 1527 году у преподавателей лютеранства осталось 14 слушателей! Гуманист Эобан Гесс, благосклонно принявший новые идеи, искренне горевал, рассуждая о судьбах науки. «Я узнал, — писал он в 1523 году пастору-реформатору Драконитесу, — что вы энергично трудитесь во славу Евангелия, и меня это весьма радует. Молю Того, чьему делу вы служите, чтобы так продолжалось и дальше. Между тем есть вещи, которые меня страшно огорчают. Я имею в виду монахов-отступников, которые под предлогом проповеди Евангелия ведут гонения на литературу. Эти люди опасны, как смертельный яд, ибо они сами не ведают, что творят. Они губят репутацию святой науки и вещают на весь мир всякую чушь, выдавая ее за высшую мудрость. Университет наш совершенно опустел, и мы сами чувствуем себя здесь изгоями. Священники и монахини без конца донимают нас, утверждая, что мы плохо учим. Не могу вам передать, как я ненавижу всех этих перебежчиков! Поистине, нет распутней куртизанки, чем бывшая монахиня».

Увы, стенания гуманиста остались втуне. Доктор Лютер уже забыл о радости познания, пережитой им в Эрфурте, и теперь охотно высмеивал университетских профессоров, а своего бывшего учителя Юзингена и вовсе назвал безумцем. Очевидно, старый богослов не проявил должного восторга перед учением питомца. В 1524 году Гесс описывал обстановку в университете в еще более мрачных тонах. «К великому своему сожалению, — обращался он к своему другу Штурцу, — я по-прежнему живу в этом гиблом месте и уже не надеюсь ни на новый расцвет науки, ни даже на простое восстановление порядка в городе. Все рушится. Несколько невежественных бродяг сумели разжечь самую ярую ненависть в душах представителей всех сословий. Если вы приедете к нам, то воочию убедитесь, что здесь творится настоящая трагедия. Я с радостью отдал бы жизнь за христианскую правду, но где взять силы и терпение, чтобы вынести беззакония, совершаемые Божьими слугами, которые жаждут одной крови и мечтают возвыситься, унижая и преследуя других? Горе тебе, о несчастный Эрфурт!» О несчастный Эобан Гесс, воскликнем мы вслед за ним. Полностью деморализованный, утративший всякую надежду на лучшее, он пристрастился к алкоголю... В 1523 году поэт писал, что его умственные способности еще не пострадали от обильных возлияний (multus potationibus), которым он предается. Вскоре начались нелады со здоровьем, однако от бутылки он отказаться не захотел, потому что «чувствовал на себе благодать Божью». Влияние реформаторов не прошло бесследно...

Несчастный Эрфурт! Эти слова мог бы повторить и брат Адам Горт, настоятель эрфуртского монастыря августинцев, после бегства Линка исполнявший обязанности викария епископа конгрегации строгого устава. Он хранил неколебимую стойкость в своей вере. После того как слабые духом или просто недостойные монахи покинули рады конгрега-ции, над оставшимися сгустились тучи. Перед Гортом встал выбор: отступиться от своих убеждений или покинуть город. И он уехал. Уехал и старик Юзинген, которому запретили преподавать в университете и который нашел себе приют в монастыре Вюрцбурга. Один из более молодых их собратьев, Флаций Иллирик, рискнул остаться в Виттенберге. Из монастыря его выгнали, и ему пришлось влачить полуподпольное существование. Все, кто не утратил воли к сопротивлению, объединились к 1525 году вокруг доктора Конрада Клинга, убежденного францисканца, сумевшего разжечь угасший было пламень католической веры. Этот человек, которого Лютер назвал «нечестивым босоногим монахом», мог теперь проповедовать только в здании городской больницы, и слушать его стекались толпы людей. Городские власти не давали его в обиду, опасаясь народных волнений.

На остальной территории Саксонии развал общественного порядка не достиг таких масштабов, как в Эрфурте, однако падение нравов наблюдалось повсюду. Сарцерий, которого Лютер направил в Мансфельд, описывает этот город как один большой бордель. Мужчины, сообщает он, больше не желают довольствоваться одной женой и бегут из дома в поисках приключений, а брошенные жены недолго думая поступают так же. В 1522 году Лютер разрешил разводы, чтобы «дать свободу плохим мужьям и плохим женам расстаться и изменить свою судьбу». Отныне отношение супругов друг к другу стало напоминать отношение к стоптанной паре обуви: выбросил и надел новую. «Ужас берет, — докладывал Сарцерий, — когда видишь, какого размаха достигли проституция и супружеские измены; порок этот стал столь обычным делом, что кое-кто уже перестал считать его грехом... Случается даже, что один или одна сожительствует сразу с несколькими!» Так вот где истоки группового брака!

В Нюрнберге, вольном баварском городе, сторонники Лютера завладели, как и в Виттенберге, и в Эрфурте, всеми культовыми сооружениями и также подстрекали народ к выступлениям против духовенства. К чему это привело? Об этом без обиняков говорит в своем письме, написанном в 1524 году, один из «своих», Ганс Сакс: «Своим поведением вы не только не приобщаете христианские души к Слову Божьему, но прямо отвращаете от него. Своим открытым попиранием постных дней, своими воплями и угрозами, своей похабной бранью духовенства, своими выходками, своими бесконечными ссорами, своим презрением к простым людям вы добились того, что многие христиане, встречаясь с вами на улице, от омерзения плюют вам вслед. Вы много шумите, но мало что делаете... Вы насмехаетесь над другими и расхваливаете сами себя, вы клевещете на священников и оскорбляете их, а сами распутничаете напропалую, а потом удивляетесь, что люди презирают вас и ненавидят ваше учение». Похожие упреки, обращенные к единоверцам, можно встретить и в письмах других лютеран, например, Пиркгеймера, Конрада Викнера, Лазара Шпенглера.

Урбан Регий, один из проповедников нового Евангелия, писал Лютеру из Аугсбурга: «Ваши люди ведут себя здесь так грубо и так откровенно предаются плотским радостям, что можно подумать, будто Десять заповедей писаны не для них. Нет абсолютно ничего, что они считали бы для себя запретным. Доходит до того, что они готовы с чистой совестью простить себе воровство, клятвопреступление и разврат. Неужели в своем ослеплении эти несчастные глупцы думают, что Спаситель явился на землю и принял здесь крестную муку ради того, чтобы мы могли с бесстыдством тешить свои животные страсти?» Позже, получив назначение в Люнебург, он застал там примерно ту же картину: «Чем более всего озабочены ярые ревнители Христовой правды, так это личным благополучием. Один в обмен на проповедь Евангелия требует почета и высоких должностей, другой только и ищет, как бы наложить лапу на церковное имущество, и почти все норовят устроить свою жизнь так, как диктует им собственная прихоть и каприз... Поначалу и я принимал усердие этих ревностных апостолов Евангелия за чистую монету. Как и многие другие, я пал жертвой лицемерного обмана. Но теперь-то я хорошо изучил их и знаю: единственная их цель и забота — утолить свою алчность и под прикрытием Евангелия завладеть чужим добром».

О том, какие нравы воцарились в имперском Констанце после того, как и сюда проникли апостолы лютеранства, нам подробно рассказывает книга «Евангельские распутства», написанная Людвигом Гетцером, большим «экспертом» в этом вопросе, окончившим свои дни в 1529 году на плахе по обвинению в многоженстве, — у этого человека было не меньше дюжины жен. «Поистине гениальное изобретение мэтра сатаны, — восклицал он, — под предлогом проповеди Евангелия и христианского братства ловко обобрать толпу и заманить простаков в свою ловушку. И ему это в полной мере удалось, как нам показывает пример гнусного поведения тех, кто именует себя евангелистами».

О положении дел в Базеле нам сообщают различные источники, в частности, друг Цвингли швейцарец Анри Лорити Глареанус (Гларис). Поначалу он не скрывал от Цвингли своей радости по поводу того, что и в Швейцарии появились проповедники Слова Божьего, но вскоре радость сменилась разочарованием. В 1522 году он писал Миконию: «Вы и представить себе не можете, как вредят делу Лютера даже самые ревностные его сторонники. Они действуют столь непоследовательно и столь неуклюже, что создается впечатление, будто их вдохновляет гений зла». В 1524 году его мнение осталось прежним: «Я глубоко убежден, что никто не приносит большего вреда проповеди Евангелия и наукам, чем те, кто называет себя его друзьями и радетелями... Впрочем, поостережемся замахиваться слишком высоко: как и раньше, никому не позволено критиковать помазанника Божия». Эти слова проникнуты горькой иронией человека, понявшего, что в «империи» Цвингли действия пасторов не подлежат обсуждению. Глареануса и в самом деле вскоре вынудили отойти в тень и освободить место более сговорчивым проповедникам.

Одной из столиц Реформации стал Страсбург. С самого начала этот город превратился в арену жестокой борьбы между разными течениями лютеранства. Сюда одновременно съехались Буцер, Капитон, Гедион, Швенкфельд, Энгельбрехт, Ламберт и Целий, и каждый из них активно использовал мощную издательскую базу, сложившуюся в Страсбурге, для пропаганды своих евангельских сочинений. Большинство текстов этих представителей первой волны Реформации увидело свет, когда период становления новой Церкви уже завершился, однако в них подробно освещаются события, имевшие место с 1522 по 1525 год. «Наши пасторы, — писал Капитон, — учат Евангелию, совершенно не заботясь о дисциплине, и, судя по всему, даже не подозревают, что дисциплина необходима и в наших церквах. Подавляющее большинство трудоемким, но полезным службам предпочитает службы легкие и удобные; есть и такие, кто христианскую свободу понимает как царство разврата. Глядя на них, можно подумать, что для утверждения евангелической церкви достаточно сбросить гнет папизма. Немало и тех, кто, видя явный упадок наших церковных институтов, начинает мечтать о восстановлении былого авторитета духовенства... Народ, охваченный моральным разложением, совершенно отвык повиноваться. Посягнув на авторитет папы, мы, похоже, пошатнули уважение к таинствам, принизили роль священничества и даже подорвали веру в Слово Божье».

Бывший францисканец из Авиньона Ламбер первое время тоже славил Реформацию, называя ее приход «счастливой порой». Однако и он открыто жаловался Миконию: «Вся моя жизнь превратилась в боль и стон, ибо слишком мало встречаю я тех, кто евангельскую свободу использует во благо. Вместо милосердия, от которого теперь осталось одно только смутное воспоминание, между нами воцарились клевета, зависть, обман и злословие». Еще несколько лет спустя он же напишет: «Разрушили мы немало, но что мы построили? Велико число тех, кто отвернулся от заповедей Господних, а Евангелие чтит лишь в той мере, в какой находит в нем оправдание потаканию своим плотским желаниям... Кто подсчитает все зло, проникшее в нашу молодую Церковь? Кто измерит необъятность наших пороков?..»

Бывший доминиканец из Шленштадта Буцер сокрушался: «Кому еще не ясно, что наша церковь поощряет безнаказанность самых тяжких проступков? Отсутствие порядка и вседозволенность подталкивают народ, особенно молодежь, к преступлениям. От стыда и совести остались одни названия. Люди предаются всем мыслимым излишествам, не испытывая при этом ни малейшего раскаяния». Позже он же: «Значительное число наших пасторов убеждены, что исполнили свой долг, осыпав оскорблениями пособников антихриста, освистав своих прежних собратьев и потратив долгие часы на споры о бесполезных предметах. В свою очередь, народ, видя перед собой такой прекрасный пример, утвердился во мнении, что истинно добродетельному христианину достаточно осыпать оскорблениями папистов, участвовать в гонениях на них и вести бесконечные разговоры о пустяках. Что же касается скромности, христианского милосердия и истинного рвения, то от всего этого не осталось и следа».

Массу документальных свидетельств об обстановке, сложившейся в первых протестантских коммунах, оставил Швенкфельд, хорошо знавший не только Страсбург, но и другие города, в которых ему довелось проповедовать. «Пивные и кабаки, — пишет он, — переполнены праздными проповедниками, вообразившими себе, что ссоры по поводу толкования Божьего Слова, крики и пьянство способствуют процветанию христианства. Судя по всему, они уверены, что образцовым евангелистом может стать каждый, кто научился поносить папу и отказался платить десятину церковникам. При этом они полагают, что Иисус Христос обязательно покроет все их грехи. Самое же ужасное в этом то, что, предаваясь беззакониям и распутству, они имеют дерзость утверждать, что никогда еще со времен апостолов христианство не пребывало в таком расцвете. Новое евангельское милосердие внушает им мысль, что любые заблуждения, любые проступки, любые беспутства позволены, потому что за ними стоит Христос. Прикрываясь Евангелием и Словом Божьим, они готовы открыто попирать Божественный Закон и учат народ искать и находить на каждой странице Священного Писания заветы, отвращающие их от жизни вечной». Вот какой символ веры исповедуют, по его мнению, новые христиане: «Я верую всей душой. Правда, я не использую во благо ни благодеяния Христовы, ни Его утешение, ни веру, ни Евангелие; в глубине души я вовсе не люблю ни Бога, ни Сына Его единственного Иисуса Христа; я не боюсь ни Бога, ни его правды; вопреки собственной совести я упорствую в злобе, не молюсь, никому ничего не прощаю, думаю только о личном обогащении и при этом верю, что именем Иисуса Христа и ради моей веры Бог не поставит мне в вину совершенное мною зло».

Подобные заявления и протесты стекались к Лютеру со всей Германии, но он оставался к ним глух. «Никогда и ни за что я не поверну назад», — раз и навсегда решил он. Он видел собственными глазами и слышал из уст своих сподвижников, что стекавшиеся к нему новые христиане уж$ чувствовали себя «повязанными» общим сознанием свободы от всякой ответственности. Посещало ли его в эти годы чувство хотя бы минутного сожаления? Судя по всему, нет. Он упивался своей победой — двойной победой: над своими страхами и над папой. Все остальное не имело для него никакого значения. Он и сам прямо говорит об этом в письме к Гармуту фон Кроненбергу, написанном в 1522 году: «Господи Боже, Отче Небесный, нашли на нас испытание любой подлостью и всей мерзостью греха, но избави от ослепления и темноты».

На следующий год, оправдываясь перед потоком обвинений и упреков, он издал новую книгу, обращенную и к непокорным священникам, и к колеблющимся сторонникам, которую назвал «Новая Апология, или Ответ на смертный крик папистов». Итак, враг окончательно определен. Это не дьявол, не порок, не внутренние раздоры. Враг — это папизм. Призывая всех, кто поверил в него, объединиться и выступить единым фронтом против Рима, он надеялся преодолеть сомнения, от которых еще недостроенное здание его дела уже пошло трещинами. «Гораздо важнее, — заявлял он, — оградить мир от изощренных соблазнов бритоголового отродья, чем стремиться обратить явных грешников, язычников, турков, прелюбодеев, разбойников, воров и убийц».

Те из его последователей, в ком отвращение брало верх, не довольствовались простой критикой творившихся безобразий, а возвращались в лоно католицизма. По-разному складывались судьбы этих людей, и нам представляется любопытным проследить хотя бы за некоторыми из них. Первым из гуманистов, примкнувших к Реформации, стал Крот Рубиан, известный как автор первой серии «Писем темных людей». Можно даже сказать, что он предвосхитил Лютера в его борьбе против Рима, потому что в то время, когда Крот издавал свои первые подстрекательские листки, брат Мартин еще внимательно разбирал со студентами Послание святого апостола Павла к Римлянам и ни малейшей враждебности к Святому престолу не демонстрировал.

В 1519 году Рубиан ознакомился с теми сочинениями Лютера, в которых уже содержался намек на будущий бунт, и прислал ему из Болоньи одобрительное письмо. В 1521 году, когда Лютер направлялся в Вормс, Крот встретил его в Эрфурте, где стал к тому времени ректором университета, и произнес в его честь торжественную речь, назвав «первым за долгие века, кто осмелился поднять меч Священного Писания против римского распутства». Получив назначение каноником в Галле, он с восторгом примкнул к движению Реформации, но очень скоро его постигло глубокое разочарование. «У нас сейчас наступило такое засилье всех видов порока, — писал он, — что невольно задаешься вопросом, могут ли люди, никогда в жизни даже не слышавшие об Иисусе Христе, вести себя дурнее». Он перечислял все пороки и безобразия, которые ему пришлось наблюдать: алчность, мошенничество, гордыня, нетерпимость, разврат, супружеские измены. «Скажите им, — продолжал он, — что те, кто с легкостью предается дурным наклонностям, никогда не обретет Царствия Небесного (так говорил еще святой апостол Павел), и вскоре вы не сможете найти ни одной живой души, готовой вас слушать... Если же и попадется вам случайный слушатель, то он открыто издевается над вашими словами. Здесь остался всего один грех — забыть причаститься вином».

В 1531 году он окончательно отрекся от новой веры, объяснив причину своего поступка в письме к герцогу Альбрехту Саксонскому: «Я в течение долгих лет поддерживал движение протестантов. Но когда я обнаружил, что оно противоречит само себе, распадается на множественные секты, что нет на свете вещи, которую протестанты не стремились бы облить грязью и разрушить, включая заветы апостолов, я задумался. А вдруг мы стали жертвой обмана духа злобы, который, прикрываясь Евангелием, сулил нам добро, на самом деле все глубже сталкивая нас в пучину зла? С этого самого дня я решил вернуться в Церковь, которая дала мне крещение».

Ульрих Цазий из Фрайбурга считался величайшим правоведом своего времени и поддерживал дружеские связи с Эразмом. Поначалу и он воспринял идеи Реформации с большим воодушевлением. «Все, что исходит от Лютера, — признавался он, — кажется исходящим от ангела». В 1519— 1520 годах он искренне поддерживал теорию оправдания одной верой, а Лютера именовал «фениксом богословов и славой христианского мира». Появление двух особенно нашумевших трудов последнего — «К дворянству немецкой нации» и «Вавилонское пленение» — повергло его в болезненное изумление. Тогда он с дотошностью внимательного критика перечитал и все остальные сочинения Лютера. В результате на свет явилось его знаменитое письмо к Амерёаху, в котором он проводил параллель между Эразмом и Лютером, осыпая градом упреков того, кто еще недавно служил предметом его восхищения. Еще некоторое время спустя, когда чаша его гнева переполнилась, он выступил в университете с публичной речью, в которой назвал Лютера «основателем отвратительной секты». Свое возвращение в католичество он отметил следующим заявлением: «Я никогда не посмею оскорбить истинного Бога подозрением, что Церковь могла веками обманывать нас вопреки категорическому обещанию никогда не впасть в заблуждение». Отныне его упреки в адрес Лютера пополнились обвинением в том, что он «взбаламутил всю Германию».

В отличие от Крота и Цазия, Теобальд Герлахер, по прозванию Билликан (уроженец Билликхейма, что в Пфальце), был не гуманистом, а церковным деятелем. Он присоединился к движению Реформации в 1522 году и одним из первых обзавелся женой. Но в конце концов и его не оставили равнодушным внутренние противоречия, которыми изобиловала доктрина новых толкователей Евангелия. Не меньше его возмущало и моральное разложение самих реформаторов. В 1525 году он писал Урбану Регию: «Вы только подумайте, как молода эта церковь и какими чудовищными безобразиями успела она запачкаться с самого своего младенчества. Да, сатана старается изо всех сил, и цель его ясна — превратить само Евангелие в орудие распространения безбожия». В 1529 году он принял окончательное решение, публично огласив его во время защиты своей докторской диссертации по богословию. В заполненном до отказа зале университета он торжественно заявил: «Что касается лютеран, цвинглиан и анабаптистов, то все они — чума, которую Бог наслал на нас за наши грехи, за жадность, безнравственное поведение и слепоту епископов, священников и прочих слуг Церкви. Я публично заявляю, что в их учении содержится и доброе начало, но под прикрытием добра в нем зародилось и продолжает развиваться бесспорное зло, отравляющее все вокруг смертельным ядом раскола».

Георг Витцель принадлежал к той же среде церковных деятелей, что и Билликан. Образование он получил в университете Виттенберга и здесь же после рукоположения в сан занял пост викария. Впоследствии он сам рассказал о том пути, который проделал в своих духовных исканиях. Принять учение Лютера его подтолкнули два обстоятельства — «всеобщая безоговорочная поддержка» нового вероучителя и знакомство с сочинениями Эразма. Витцель согласился с теорией бесполезности добрых дел, женился и занялся проповедью нового Евангелия. Однако по мере того как постепенно эволюционировало лютеранство, его душу все чаще начали посещать сомнения. Прежде всего его возмутило явное падение нравов: «Дела шли все хуже и хуже. Порядки и обычаи новой Церкви ввергали меня в шок. Я не находил в них ничего, что способствовало бы возвышению души и располагало к благоговению перед Господом. Напротив, самые святые вещи низводились до уровня детской игры, лишались даже намека на страх, уважение и строгость... Когда же я воочию убедился в распутствах, жестокости, алчности и гордыне ее руководителей, в их бесконечных спорах и склоках, сомнения мои возросли многократно». Вторая причина его охлаждения к новому учению носила теоретический характер: «Ради нового Евангелия я оставил свою горячо любимую родину. Но чем больше я старался углубить новое учение, тем яснее сознавал всю слабость его основ. Не слишком охотно сходил я с проторенной тропы. Но изучение святоотеческих писаний снова привело меня в лоно Матери-Церкви, пусть и не очистившейся пока от всех своих ошибок». Скрепя сердце он еще какое-то время продолжал проповедь лютеранства. «Наконец Господь сдернул пелену с моих глаз, сорвал грубую корку с моего сердца, и я прозрел. Господь вызволил меня из лютеранской синагоги и показал мне ее такой, какая она есть».




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   48




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница