Надпись на двери гостиницы в Танамацу, Япония понедельник



страница16/31
Дата22.06.2019
Размер6.72 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   31

— Да, и чем больше портится, тем ниже температура, когда он чадить.

— Вы здесь жарите…

— При температуре триста и шестьдесят градусов — наилучшая температура для ресторанный кухня и для домашний.

— Словом, если жир не горит при температуре около трехсот шестидесяти градусов, все в порядке. Если же чад появляется при более низкой температуре, значит, жир испорчен.

— Совершенно верно, мсье. И тогда еда иметь плохой запах, прогорклый вкус, как сегодня.



В мозгу Питера зашевелились некогда заученные, но стершиеся за долгие годы сведения. Для будущих управляющих отелями в Корнеллском университете читали курс по пищевой химии. Питеру смутно вспомнилась лекция в Статлер-Холле… За подернутыми морозным узором окнами сгущались сумерки.

Он вошел тогда с улицы, с морозного, обжигающего воздуха. Внутри было тепло и успокаивающе-монотонно звучал голос лектора… жиры и катализаторы…

— Есть такие субстанции, — напрягая память, сказал Питер, — которые при соприкосновении с жиром играют роль катализаторов и довольно быстро вызывают распад.

— Верно, мсье. — Андре Лемье принялся перечислять по пальцам: — Это влага, соль, медь или латунь на стенках жаровни: когда температура очень высокая и когда оливковое масло.

И вдруг Питера осенило. Память заработала под впечатлением увиденного, когда минуту назад жаровню очищали от жира.

— Из чего сделаны решетки для жарки?

— Из хромированного металла, — несколько озадаченно ответил Лемье.

Хром, как им обоим было известно, не мог испортить жир.

— А интересно, — сказал Питер, — хорошо ли они хромированы? И если слои хрома где-то стерся, то канон металл находится под ним и не покрылся ли он кое-где окисью?



Лемье обдумал слова Питера, и глаза его вдруг расширились. Он молча вынул одну из решеток и тщательно протер ее тряпкой. Поднеся решетку к свету, они внимательно осмотрели ее со всех сторон.

От непрерывного и долгого пользования хромированная поверхность была вся покрыта царапинами. Кое-где хром сошел совсем. В поцарапанных и протертых местах виднелся металл желтоватого цвета.

— Это же латунь! — Молодой француз хлопнул себя ладонью по лбу. — Жир испортиться из-за нее! Какой же я дурак — сразу не догадаться!

— Не понимаю, при чем тут вы, — прервал его Питер. — Задолго до вашего появления кто-то у нас, видно, сэкономил и купил дешевые решетки. К несчастью, в конечном счете это обошлось нам куда дороже.

— Но я должен был обнаружить это раньше — вы же сделать это сейчас, мсье. — Андре Лемье чуть не плакал. — Мсье приходить на кухня из вашей paperasse 6 и показать мне, где непорядок. Да меня же засмеют теперь!

— Если такое случится, — сказал Питер, — то винить вам придется только себя. От меня никто ничего не услышит.

— Люди — они говорили мне, вы хороший человек, умный. Теперь я сам видеть: это правда, — медленно проговорил Андре Лемье.



Питер похлопал по папке, которую держал в руке.

— Я прочитаю ваш труд и скажу вам свое мнение.

— Спасибо, мсье. А я потребовать новый решетки. Из нержавеющей стали. Они сегодня же вечером будут здесь, даже если мне придется размозжить  кому-то башку.

Питер улыбнулся.

— Знаете, мсье, я тут еще об одном думать.

— О чем же?

Молодой помощник шеф-повара колебался.

— Может, вы решить — как бы лучше выразиться — это нахально с моей стороны. Но вы и я, мсье Макдермотт, дай нам волю, мы бы сделать этот отель первоклассный заведение.



И хотя молодой француз тут же громко расхохотался, Питер думал о его словах все время, пока шел в свой кабинет.

Постучавшись в дверь номера 1410, Кристина Фрэнсис подумала: а почему, собственно, она сюда пришла. Вчера ее визит к Альберту Уэллсу выглядел вполне естественно после того, как он чуть не умер накануне и она приняла участие в его судьбе. Но сейчас мистер Уэллс был окружен необходимым вниманием и, оправившись от приступа, вновь стал обыкновенным постояльцем среди тех полутора тысяч, что проживали в отеле. Поэтому Кристина и подумала, что особой необходимости заходить к нему просто нет.

И все же в этом маленьком старичке было что-то притягивавшее Кристину. Возможно, подумала она, это из-за его отеческого отношения к ней, из-за того, что, как ей казалось, некоторыми чертами он напоминал ей отца, с лотереи которого за пять долгих лет она так и не свыклась. Нет, не то! Ведь отец всегда был для нее поддержкой. Тогда как в случае с Альбертом Уэллсом сильной стороной была она — к примеру, выступила против частной медицинской сестры, чтобы уберечь его от бессмысленной траты денег.

А может быть, подумала Кристина, это идет от стремления заглушить щемящее чувство одиночества, охватившее ее, когда она узнала, что их свидание с Питером сегодня вечером не состоится. Кстати, просто ли огорчение испытала она или более сильное чувство, когда узнала, что вместо свидания с нею Питер будет ужинать с Маршей Прейскотт?

Если быть честной, призналась Кристина, то она сегодня утром очень рассердилась; правда, она надеялась, что сумела это скрыть, хотя легкая досада все-таки прорвалась в ядовитом тоне, каким она говорила с ним Было бы большой ошибкой показать, что она имеет виды на Питера, или доставить этой мисс Марше удовольствие, дав основание думать, будто она одержала над ней, Кристиной, победу, хотя в общем-то она ведь ее одержала.

Кристина продолжала стоять у двери — никто не откликнулся. Вспомнив, что там должна быть сестра, Кристина постучала снова, уже громче. На этот раз из-за двери донесся звук отодвигаемого стула и послышались шаги.

Дверь открылась — на пороге стоял Альберт Уэллс. Он был при полном параде и выглядел вполне здоровым. На лице у него даже играл румянец, который стал еще ярче, когда он увидел Кристину.

— Я надеялся, что вы зайдете, мисс. Если бы вы не пришли, я сам отправился бы вас разыскивать.

— Я думала… — удивленно проговорила Кристина.

Старичок, очень напоминавший воробья, хмыкнул.

— Вы думали, что меня так и будут держать пришпиленным к кровати как видите, это не удалось. Я почувствовал себя достаточно хорошо и попросил вашего гостиничного врача послать за тем специалистом из Иллинойса — доктором Аксбриджем. Вот у кого голова! Он сразу сказал: если больной чувствует себя хорошо, значит, так оно и есть. Мы отправили сестру домой, и вот я к вашим услугам. — Альберт Уэллс буквально сиял. — Ну что же вы стоите, мисс, проходите.



Кристина прежде всего обрадовалась тому, что ему не нужно больше тратить большие деньги на оплату частной медсестры. Она подозревала, что это соображение в значительной степени повлияло на настроение Альберта Уэллса.

Она прошла вслед за ним в комнату, и он спросил:

— Это вы стучали немного раньше?



Она ответила утвердительно.

— У меня мелькнула мысль, что кто-то стучит. Но я, видно, был слишком увлечен вот этим. — И он показал на столик у окна. На нем была разложена большая сложная игра-головоломка, уже составленная на две трети. — Или, может, я подумал, что это Бейли, — добавил Уэллс.

— А кто это Бейли? — полюбопытствовала Кристина.

В глазах старичка загорелись огоньки.

— Если вы немножко здесь побудете, то увидите его. Во всяком случае, если не его, то Барнума.



Ничего не понимая, Кристина пожала плечами. И подойдя к окну, склонилась над головоломкой, чтобы внимательнее ее рассмотреть. Из уложенных кусочков уже складывались очертания Нового Орлеана. Город был изображен сверху, в наступающих сумерках; по нему змеилась, сверкая в лучах заходящего солнца, широкая лента реки.

— Когда-то очень давно и я играла в эту игру, — сказала Кристина. - Мне помогал отец.

— Наверняка найдутся такие, кто сочтет это не совсем подходящим времяпрепровождением для взрослого человека, — заметил подошедший к ней Альберт Уэллс. — Однако я обычно сажусь за эту игру, когда возникает желание кое-что обдумать. И случается, что одновременно находишь и ключевой кусочек и ответ на свою проблему.

— Ключевой кусочек? Я никогда о таком не слышала.

— Это мое собственное изобретение, мисс. Могу поклясться, что существует ключ к любой проблеме, точно так же как есть главный кусочек и в этой игре. Иногда кажется, что ты его нашел, а на поверку выходит ошибся. Но если действительно нашел, то сразу все проясняется и начинаешь понимать, как складывается вся картина.

Внезапно раздался резкий, властный стук в дверь. Губы Альберта Уэллса беззвучно произнесли:

— Бейли!



Когда дверь открылась, Кристина, к своему удивлению, обнаружила за ней коридорного в форме. Через плечо у него было перекинуто несколько костюмов на вешалках; в вытянутой руке он держал отутюженный синий саржевый костюм, старомодный покрой которого явно указывал на то, что принадлежал он Альберту Уэллсу. Натренированно-быстрым движением коридорный повесил костюм в шкаф и направился к выходу, возле которого его ждал старичок. Левой рукой коридорный придерживал перекинутые через плечо костюмы, правую автоматически вытянул ладонью вверх.

— Я уже благодарил тебя, — сказал Альберт Уэллс. Глаза его искрились смехом. — Сегодня утром, когда ты приходил за костюмом.

— Это был не я, мне вы ничего не давали, сэр. — Коридорный решительно потряс головой.

— Не тебе, но твоему другу. А это то же самое.



Коридорный не сдавался:

— Мне об этом ничего неизвестно.

— Ты хочешь сказать, что он не делится с тобой?

Протянутая рука опустилась.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Да что ты! — Альберт Уэллс широко улыбнулся. — Ты же — Бейли. А я дал на чай Барнуму.

Тут коридорный увидел Кристину. И во взгляде его отразилась растерянность, как только он ее узнал. Он жалко осклабился.

— Совершенно верно, сэр, — сказал он и вышел, закрыв за собой дверь.

— Объясните же, что все это значит?

Старичок хмыкнул.

— Вы работаете в отеле и не знаете, что такое Барнум и Бейли?



Кристина отрицательно покачала головой.

— Это же простейшая штука, мисс. Коридорные в гостиницах работают попарно, и берет у вас костюм один, а приносит — другой. Они это специально устраивают, чтоб два раза получить чаевые. Потом складывают выручку и делят поровну.

— Понятно, — сказала Кристина. — Но мне это в голову не приходило.

— Как и многим другим. Вот потому-то им и удается сорвать двойной куш за одну и ту же услугу. — Альберт Уэллс задумчиво потер свой носик-клювик. — Для меня это стало вроде игры: считать гостиницы, где вытворяют подобные трюки.

— А как же вы их раскрыли? — смеясь спросила Кристина.

— Признался один такой — после того, как я намекнул, что вижу его насквозь. Он мне еще не то рассказал. Вы, конечно, знаете, что есть отели, где внутренняя телефонная связь идет напрямую, без коммутатора. И вот Барнум или Бейли — словом тот, что на дежурстве, — звонит в номер, куда он должен что-то отнести. Если никто к телефону не подходит, он ждет какое-то время и звонит снова. Если же в номере подняли трубку — а это значит, что-там кто-то есть, — он на своем конце тут же вешает трубку. И через несколько минут является с вашим костюмом и получает вторые чаевые.

— А вы не любите давать на чай, мистер Уэллс?

— Да нет, не в том дело, мисс. От чаевых не уйдешь, как от смерти, так зачем волноваться попусту? Но я хорошо отблагодарил Барнума сегодня утром — как бы заранее заплатил за развлечение, которое позволил себе с Бейли минуту назад. Только вот чего я не люблю — это когда меня за дурачка считают.

— Я думаю, это случается не так уж часто. — Кристина начинала подозревать, что Альберт Уэллс куда меньше нуждается в опеке, чем она предполагала. Но она по-прежнему получала удовольствие от общения с ним.

— Вполне возможно, — признал он. — Только вот что я хотел бы вам сказать. У вас в отеле куда больше жульничества, чем в других местах.

— Почему вы так считаете?

— Потому, мисс, что я держу глаза открытыми и люблю поговорить с людьми. И мне они рассказывают то, чего не скажут вам.

— Что же именно?

— Ну, во-первых, многие тут считают, что им все сойдет с рук. А все потому, что, как я понимаю, нет у вас хорошего хозяина. Дело можно бы хорошо поставить. И потому что оно не поставлено, ваш мистер Трент и попал сейчас в такой переплет.

— Просто непостижимо, — сказала Кристина. — То же самое и почти в тех же словах говорил мне Питер Макдермотт. — Она внимательно посмотрела на старичка. Хоть он и производил впечатление человека не тертого, но, видимо, врожденным чутьем доходил до истины.

Альберт Уэллс одобрительно кивнул.

— Да, этот молодой человек с головой. Мы с ним вчера беседовали.



Это удивило Кристину.

— Как, Питер приходил сюда?

— Совершенно верно.

— Я этого не знала. — Впрочем, подумала Кристина, это вполне в духе Питера Макдермотта: если его что-то заинтересовало, он будет упорен и не выпустит это из виду. Она и раньше подмечала его умение думать о больших проблемах, но не забывать и о мелочах.

— Вы что, собираетесь за него замуж, мисс?

Вопрос был задан так неожиданно, что Кристина опешила.

— Почему вы так решили? — спросила она и, к своему великому удивлению, почувствовала, что краснеет.



Альберт Уэллс хмыкнул. Временами, подумала Кристина, он напоминает озорного эльфа.

— Догадался — по тому, как вы произнесли его имя. Кроме того, я решил, что, работая вместе, вы должны часто видеть друг друга, и если у этого молодого человека есть голова на плечах, в чем я не сомневаюсь, то рано или поздно он поймет, что от добра добра не ищут.

— Мистер Уэллс, вы переходите все границы. Читаете чужие мысли, а потом… потом излагаете их вслух и еще краснеть заставляете. — Но теплая улыбка на лице Кристины показывала, что она вовсе не сердится. — И пожалуйста, перестаньте называть меня «мисс». Меня зовут Кристина.

— Для меня это имя особенное, — тихо произнес Альберт Уэллс. — Так звали мою жену.

— Звали?

Альберт Уэллс кивнул.

— Да, она умерла. Умерла так давно, что порой мне кажется, будто мы никогда и не жили вместе. И не было у нас в жизни ни радостей, ни горестей, а на самом деле хватало и того и другого. А иной раз кажется, что все это было лишь вчера. Вот в такие минуты меня с особой силой одолевает чувство одиночества. Детей-то у нас не было. — Мистер Уэллс запнулся, задумчиво глядя куда-то. — Никогда ведь не знаешь, насколько ты привязан к человеку, пока эта связь не оборвется. Вот и вы с вашим Питером — не теряйте ни минуты. Зачем тратить время попусту — его ведь не наверстаешь.

— Я же говорю вам: вовсе он не мой, — рассмеялась Кристина. — По крайней мере, еще не стал им.

— Если как следует возьметесь за дело, — станет.

— Возможно, — Кристина посмотрела на незаконченную игру-головоломку.

— Хотелось бы знать, действительно ли есть, как вы говорите, ключ ко всему, — задумчиво промолвила она. — А когда найдешь, как знать наверняка, что это он, или можно лишь догадываться и надеяться… — И не успев опомниться, она принялась изливать душу маленькому старичку - рассказала все; про трагедию в Висконсине, последовавшее затем одиночество, про свой переезд в Новый Орлеан, как она приспосабливалась к новой жизни и вот только сейчас впервые почувствовала, что перед ней открывается возможность зажить полнокровно, интересно. Кристина рассказала Альберту Уэллсу и о том, как у нее сорвалось сегодня вечером свидание и как она этим огорчена.



Дослушав ее, Альберт Уэллс глубокомысленно кивнул.

— События часто разворачиваются сами по себе. А иногда надо подтолкнуть — тогда люди начинают шевелиться.

— Можете что-то предложить? — как бы между прочим спросила Кристина.

Мистер Уэллс отрицательно покачал головой.

— Вы женщина, и вы должны в этих вопросах лучше разбираться. Но одно скажу. Учитывая то, что произошло, я не удивлюсь, если этот молодой человек пригласит вас завтра куда-нибудь.

— Возможно, — улыбнулась Кристина.

— Ну, а вы придумайте себе какое-нибудь другое свидание. Заставьте его потерпеть денек — он только больше ценить вас будет.

— Что ж, придется что-нибудь выдумать.

— В этом может и не быть необходимости. Я как раз собирался пригласить вас, мисс… извините, Кристина. Мне хочется поужинать с вами вдвоем — в знак благодарности за то, что вы сделали для меня вчера. И если вы способны вынести общество старого человека, я был бы счастлив заменить вам недостающую компанию.

— Я буду рада поужинать с вами, и вовсе не потому, что мне недостает компании, — ответила Кристина.

— Отлично! — просиял старичок. — Думаю, лучше всего будет, если мы устроим это здесь, в отеле. Я обещал доктору, что еще дня два не буду выходить на улицу.



Кристина растерялась. Интересно, знает ли Альберт Уэллс о том, как высоки вечером цены в главном ресторане «Сент-Грегори». И хотя ему не нужно было теперь платить частной сиделке, Кристине вовсе не хотелось, чтобы он зря тратил оставшиеся у него деньги. Внезапно ее осенило, как все устроить наилучшим образом.

Приняв такое решение, Кристина заверила старичка:

— Ужин в отеле меня вполне устраивает. Однако мы должны обставить его поторжественнее. Вам придется отпустить меня домой, чтобы я успела переодеться во что-то более нарядное. Итак, решено: завтра в восемь вечера.



Выйдя от Альберта Уэллса, Кристина на площадке четырнадцатого этажа обнаружила, что лифт номер четыре неисправен. Рабочие-ремонтники возились с дверью шахты и что-то чинили внутри кабины.

Она вызвала другой лифт и спустилась на бельэтаж.

Президент ассоциации стоматологов доктор Ингрэм гневно посмотрел на человека, вошедшего в его номер на седьмом этаже.

— Макдермотт, если вы пришли сюда, чтобы замять случившееся, скажу вам прямо: зря тратите время. Вы ведь за этим пришли?

— Да, — признался Питер. — Боюсь, что за этим.

— По крайней мере, вы не врете, — буркнул старик.

— У меня для этого нет оснований, доктор Ингрэм. Я здесь всего лишь служащий. И пока я тут работаю, я обязан делать все, что в моих силах, для этого заведения.

— Вы и в случае с доктором Николасом сделали все, что в ваших силах?

— Нет, сэр. Представьте себе, я считаю, что хуже поступить трудно. И то обстоятельство, что у меня нет власти отменить порядок, установленный в данном отеле, нисколько не меняет дела.

Президент ассоциации стоматологов лишь хмыкнул в ответ.

— Если это так, то вам следует набраться смелости, уволиться отсюда и найти себе работу в другом месте. Может быть, там меньше будут платить, зато нравы не такие низкие.



Питер покраснел, но сдержался. Он вспомнил, как утром в вестибюле восхищался непримиримостью, с какою пожилой доктор отстаивал свою позицию.

С тех пор ничто ведь не изменилось.

— Ну, что вы на это скажете? — Живые глаза бескомпромиссно, в упор смотрели на Питера.

— Предположим, я уволюсь, — сказал Питер. — Но человек, который займет мое место, может быть вполне удовлетворен существующим порядком вещей. Меня он, по крайней мере, не устраивает. И я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы изменить установленные здесь правила.

— Нечего сказать — правила! Разумные установления! Сплошной камуфляж! — И без того красное лицо доктора совсем побагровело. — Я сыт этими словами по горло! Меня от них тошнит! Противно, стыдно и тошно от того, что таков род людской!



Наступило молчание.

— Ну хорошо, — сказал доктор Ингрэм упавшим голосом: внезапная вспышка ярости иссякла. — Согласен, вы не такой фанатик, как некоторые, Макдермотт. У вас хватает собственных проблем, и вряд ли мои наскоки помогут делу. Но разве ты не понимаешь, сынок: ведь именно из-за нашей с тобой чертовой благоразумности и происходит то, что случилось сегодня с Джимом Николасом.

— Я понимаю вас, доктор. Но думаю, что все это не так просто, как у вас получается.

— Многое не просто, — проворчал пожилой собеседник Питера. — Вы слышали, что я сказал Николасу. Я сказал, что, если перед ним не извинятся и не предоставят ему номер, я сделаю все, чтобы конгресс покинул этот отель.

— Ну, а если отвлечься от случившегося, разве на ваших конгрессах не бывает, скажем, дискуссий по медицинским вопросам, демонстраций и прочего, что приносит пользу множеству людей? — осторожно спросил Питер.

— Естественно, бывает.

— В таком случае, какой же смысл так поступать? Я имею в виду: стоит ли срывать конгресс — кто от этого выиграет? Уж, во всяком случае, не доктор Николас. — Питер умолк, вдруг почувствовав, что слова его не вызывают благоприятного отклика.

— Не делайте из меня дурака, Макдермотт, — взорвался доктор Ингрэм. И поверьте, что у меня хватило ума обо всем этом подумать.

— Извините.

— Всегда находятся причины, чтобы оправдать бездействие, и, как правило, — достаточно веские. Именно поэтому так мало люден способны отстаивать то, во что они верят или делают вид, что верят. Можете не сомневаться, через какие-нибудь два часа, когда часть моих благонамеренных коллег узнает, что я собираюсь предпринять, они выдвинут точь-в-точь такие же аргументы. — Пожилой врач тяжело перевел дух и посмотрел в глаза Питеру. — А теперь позвольте мне спросить вас кое о чем. Сегодня утром вы признались, что вам стыдно выставлять Джима Николаса из отеля. Так вот, будь вы сейчас на моем месте, что бы вы сделали?

— Доктор, не ставьте меня в неловкое положение…

— Бросьте вы эту ахинею! Я же спрашиваю вас напрямик.



Питер задумался. От того, что он сейчас скажет, решил про себя Питер, для отеля ничего не изменится. Так почему бы не сказать правду?

— Думаю, что поступил бы точно так же: отменил бы конгресс, — ответил он.

— Вот это да! — Президент ассоциации стоматологов отступил на шаг и внимательно оглядел Питера. — Оказывается, в этой куче гостиничного дерьма затерялся порядочный человек.

— Который скоро молот остаться без работы.

— Не расставайся с черным костюмом, сынок! В крайнем случае найдешь себе место в похоронном бюро. — Впервые доктор Ингрэм рассмеялся. - Макдермотт, несмотря ни на что, вы мне нравитесь. Вам случайно зуб починить не надо?

Питер отрицательно покачал головой.

— Если не возражаете, я бы предпочел побыстрее узнать, что вы намерены делать. И чем быстрее я это узнаю, тем лучше. — Ведь если конгресс отменяется, нужно срочно что-то предпринимать. И потери отель понесет катастрофические, как сказал за ленчем Ройял Эдвардс. Но, по крайней мере, можно смягчить удар, приостановив подготовку к завтрашнему и послезавтрашнему дням.

— Вы были откровенны со мной, постараюсь ответить вам тем же, - деловито проговорил доктор Ингрэм. — Я распорядился созвать сегодня внеочередное заседание исполнительного комитета на пять вечера. — Взглянув на часы, он добавил: — Это значит — через два с половиной часа. К тому времени большинство членов нашего комитета уже приедут.

— Мы, конечно, будем поддерживать связь.



Доктор Ингрэм кивнул. Лицо его стало вновь суровым.

— Не обманывайтесь, Макдермотт, оттого, что я на минутку сбавил тон. С сегодняшнего утра ничего не изменилось. Я остаюсь при своем и намерен нанести вам удар ниже пояса.



Как ни странно, Уоррен Трент почти равнодушно воспринял известие о том, что конгресс американских стоматологов, вероятно, будет отменен и его участники демонстративно покинут отель.

Выйдя из номера доктора Ингрэма, Питер Макдермотт сразу же направился в кабинет директора. Кристина — что-то она разговаривает холоднее обычного, подумал он, — сказала, что хозяин у себя.

Уоррен Трент, как показалось Питеру, был значительно спокойнее, чем все эти последние дни. Сидя в своем роскошном кабинете за столом с черной мраморной крышкой, он не выказывал и тени раздражительности, отличавшей его еще вчера. Временами на губах его появлялась даже легкая усмешка, хотя она едва ли имела отношение к тому, о чем докладывал Питер. Такое впечатление, подумал Питер, будто хозяин радуется чему-то известному лишь ему одному.

Дослушав сообщение Питера, владелец отеля решительно потряс головой.

— Они не уедут. Пошумят, но дальше этого дело не пойдет.

— Похоже, что намерения у доктора Ингрэма самые серьезные.

— Вполне возможно, но у остальных — едва ли. Говорите, у них совещание на сегодня назначено? Могу представить себе, чем все это кончится. Разведут для начала дебаты, затем выберут комитет для подготовки проекта резолюции. Потом — скорее всего завтра — этот комитет сделает сообщение исполнительному комитету. Проект резолюции либо примут, либо отдадут на доработку, — словом, еще какое-то время поговорят. Затем наверное, послезавтра — резолюцию представят конгрессу. Это я уже не раз видел — весь великий демократический процесс! Да они так разговорятся, что не заметят, как их конгресс и закончится.

— Вполне возможно, что так и будет, — сказал Питер. — Хотя, должен признаться, это довольно мерзкая позиция.

Сказано это было резко, и Питер приготовился к тому, что Трент сейчас взорвется. Этого, однако, не произошло. Уоррен Трент лишь буркнул:

— Я рассуждаю практически, только и всего. Будут разглагольствовать о так называемых принципах, пока язык не отсохнет. Но осложнять себе дело, если этого можно избежать, не станут.

— И все же, — упорно гнул свое Питер, — было бы намного проще, если бы мы изменили нашу политику. Я не могу поверить, что, поселив доктора Николаса, мы бы подорвали репутацию отеля.

— Само по себе его поселение, возможно, и не подорвало бы. А вот шумиха, которая в связи с этим возникнет, может подорвать. И тогда мы хлебнем горя.

— Насколько я понимаю, мы уже хлебнули. — Питер почувствовал, что разговор начинает приближаться к опасной грани. Можно ли еще поднажать или надо остановиться? Кстати, подумал Питер, почему это хозяин сегодня в таком относительно хорошем настроении?

Патрицианские черты Уоррена Трента исказила сардоническая усмешка.

— Возможно, у нас и были неприятности. Но через день-другой они уже отойдут в прошлое. Кстати, Кэртис О'Киф все еще в отеле? — вдруг спросил он.

— Насколько мне известно, да. Если бы он выехал, я бы об этом знал.

— Отлично! — На лице Уоррена Трента по-прежнему играла усмешка. — У меня есть новости, которые могут оказаться интересными и для вас. Завтра я пошлю О'Кифа и его корпорацию подальше — пусть катится прямо в озеро Поншартрен.



Со своего места за конторкой старшего посыльного Херби Чэндлер незаметно наблюдал за четырьмя молодыми людьми, вошедшими с улицы в вестибюль «Сент-Грегори». Было почти четыре часа дня.

Херби узнал Лайла Дюмера и Стэнли Диксона, шедшего, насупясь, впереди остальных к лифтам. Через несколько минут все четверо скрылись из виду.

Во время вчерашнего телефонного разговора Диксон заверил Херби, что будет молчать о причастности последнего к скандалу, разразившемуся накануне. Но ведь, кроме Диксона, с опаской думал Херби, есть еще трое. И уж совсем нельзя ручаться за то, как поведут себя остальные — да, пожалуй, и сам Диксон, — если их начнут допрашивать, а возможно, еще и пригрозят.

И старший посыльный вот уже вторые сутки продолжал с возрастающим страхом ждать, что будет.

Тем временем Стэнли Диксон, выйдя первым из лифта, шел по коридору бельэтажа в сопровождении своих приятелей. Они остановились у двери, на которой поблескивала табличка с надписью: «ДИРЕКЦИЯ». Диксон мрачно повторил:

— Запомните, разговаривать буду я.



Флора Йетс провела их в кабинет Питера Макдермотта. Бросив холодный взгляд на вошедших, Питер жестом предложил им сесть и спросил:

— Кто из вас Диксон?

— Я.

— А Дюмер?



Лайл Дюмер кивнул, он был явно менее уверен в себе.

— Мне неизвестны имена еще двоих.

— Это ужасно, — сказал Диксон. — Если бы мы знали, то могли бы захватить визитные карточки.

— Моя фамилия Глэдвин, — внезапно заявил третий юноша. — А это — Джо Валоски. — Диксон метнул в его сторону раздраженный взгляд.

— Все вы, конечно, понимаете, — спокойно сказал Питер, — что я беседовал с мисс Маршей Прейскотт и она рассказала мне о том, что случилось в ночь на понедельник. Если вы не против, я готов услышать и вашу версию.

Диксон заговорил сразу же, прежде чем кто-либо успел открыть рот:

— Послушайте! Мы к вам в гости не напрашивались — вы сами нас пригласили. И говорить вам мы ничего не собираемся. Если у вас есть что сказать, валяйте.



На лице Питера заходили желваки. Но усилием воли он сдержался.

— Отлично. Предлагаю начать с наименее важного. — Питер перелистал бумаги, лежавшие у него на столе, и обратился к Диксону:

— Номер тысяча сто двадцать шесть — двадцать семь записан за вами. Когда вы сбежали, Питер сделал ударение на последнем слове, — я понял, что вы забыли сдать номер, и сделал это за вас. Остался счет на семьдесят пять долларов и несколько центов. Кроме того, есть еще один счет за повреждение гостиничного имущества — на сто десять долларов.

Юноша, назвавшийся Глэдвином, слегка присвистнул.

— Мы оплатим счет в семьдесят пять долларов, — сказал Диксон. — И больше ни цента.

— Ваше право оспаривать второй счет, — заметил Питер. — Но должен вам сказать, что мы это так не оставим. И если потребуется, передадим дело в суд.

— Послушай, Стэн… — сказал четвертый юноша, Джо Валоски. Диксон жестом велел ему замолчать.



Лайл Дюмер, стоявший рядом, в волнении переминался с ноги на ногу.

— Стэн, — тихо сказал он Диксону, — чем бы все ни кончилось, они ведь могут устроить тарарам. В конце концов, поделим на четверых. — И повернувшись к Питеру, заметил: — Если мы решим заплатить вам эти сто десять долларов, может получиться, что мы не сумеем набрать всю сумму сразу. Можно будет выплатить по частям?

— Конечно. — Собственно, нет никаких оснований, подумал Питер, не распространять на этих ребят обычную практику отеля. — Кто-нибудь из вас или все вместе — пусть зайдет к нашему главному бухгалтеру и договорится о рассрочке. — И он обвел взглядом группу. — Ну, как, будем считать, что с этим вопросом покончено?

Один за другим все четверо кивнули.

— Остается выяснить эту историю с попыткой изнасилования — четверо так называемых мужчин против одной девушки. — В голосе Питера прозвучало презрение, которое он и не старался скрыть.



Валоски и Глэдвин вспыхнули. Лайл Дюмер смущенно отвел глаза.

Только Диксон держался с прежней самоуверенностью.

— Это она так говорит. А по-нашему, может, все было иначе.

— Я ведь уже сказал, что готов выслушать вашу версию.

— Черта с два!

— В таком случае, мне остается лишь принять версию мисс Прейскотт.

— Может, жалеете, приятель, что вас там не было? — язвительно спросил Диксон. — Или же вы получили свое потом?

— Успокойся, Стэн, — пробормотал Валоски.

Питер с силой сжал подлокотники кресла. Его так и подмывало выскочить из-за стола и двинуть кулаком по этой самодовольной осклабившейся роже. Но он понимал, что тогда даст Диксону преимущество, которого тот, по-видимому, и добивался. Ну нет, сказал себе Питер, этого не будет — он не потеряет над собой власти.

— Полагаю, — ледяным тоном сказал он, — всем вам ясно, что против вас может быть выдвинуто обвинение в уголовном преступлении.

— Если это так, — парировал Диксон, — то кто-то уже успел бы это сделать. Так что не надо брать нас на пушку.

— Вы готовы повторить эти слова в присутствии мистера Марка Прейскотта? Если он прилетит из Рима, после того как узнает, что случилось с его дочерью?



Лайл Дюмер быстро взглянул на Питера — в его глазах сквозила тревога.

Впервые и во взгляде Диксона появилось беспокойство.

— А ему скажут? — взволнованно спросил Глэдвин.

— Заткнись! — оборвал его Диксон. — Он нас ловит. Не верьте ему! - Голос его, однако, звучал не так уверенно, как минутой раньше.

— Уловка это или нет, можете судить сами. — Питер выдвинул ящик стола, достал папку и раскрыл ее. — Вот тут лежит сделанная мной запись показаний мисс Прейскотт, а также описание того, что я увидел, когда в понедельник ночью вошел в номер тысяча сто двадцать шесть — двадцать семь. Бумага еще не завизирована мисс Прейскотт, но она, конечно, ее подпишет, а если сочтет нужным, то и добавит кое-какие детали. Кроме того, у меня есть письменные показания Алоисиуса Рейса, служащего нашего отеля, на которого вы налетели с кулаками. Он подтверждает мой отчет и описывает, что произошло, когда он вошел в номер.



Мысль получить такой документ от Рейса пришла Питеру в голову лишь вчера поздно вечером. Он попросил об этом молодого негра по телефону, и сегодня утром тот принес ему бумагу. Отчет был аккуратно отпечатан, мысли изложены четко и ясно — недаром Ройс учился на юриста. Вручая Питеру бумаги, Ройс предостерег его: «Я по-прежнему убежден, что ни один суд в Луизиане и ломаного гроша не даст за свидетельство мальчишки-ниггера по делу об изнасиловании, в котором замешаны белые». Слегка раздраженный вечной ершистостью Рейса, Питер тем не менее заверил, что дело никогда не попадет в суд. «Но мне надо быть во всеоружии», — добавил он.

Помог Питеру и Сэм Якубек. По просьбе Питера он осторожно навел справки об обоих молодых людях — Стэнли Диксоне и Лайле Дюмере. Якубек сообщил следующее: «Отец Дюмера, как вам известно, — президент банка, а отец Диксона торгует автомобилями; у него хорошее дело, большой дом. Оба парня, судя по всему, пользуются достаточной свободой и попустительством со стороны родителей, а также, насколько я понимаю, не испытывают недостатка в деньгах, хотя и до определенного предела. Отцы обоих, судя по тому, что мне удалось узнать, не станут кипятиться из-за того, что их сынки переспали с какой-то там девчонкой; скорее всего, скажут: „Я в молодости тоже этим грешил“. Но попытка изнасилования, да к тому же дочки Прейскотта — это уже другое дело. Марк Прейскотт пользуется влиянием в городе — не меньшим, чем кто-либо другой. Он вращается в том же кругу, что и родители обоих мальчишек, хотя, пожалуй, Прейскотт по своему положению превосходит, их. И конечно, если Марк Прейскотт напустится на стариков Диксона и Дюмера и обвинит их сыновей в изнасиловании своей дочки или в попытке изнасилования, то дело будет худо, и оба парня понимают это».

Питер поблагодарил Якубека и на всякий случай принял услышанное к сведению.

— Ваши угрозы прижать нас этим заявлением, — заговорил Диксон, - ничего не стоят. Своими глазами вы ничего не видели, и бумага ваша составлена с чужих слов.

— Возможно, вы и правы, — сказал Питер. — Я не юрист и поэтому не могу утверждать наверняка. Но будь я на вашем месте, я не стал бы сбрасывать со счетов этот документ. И еще: чем бы дело в суде ни кончилось, пахнуть оно будет не очень хорошо, и я полагаю, что ваши родители всыплют вам по первое число.

Быстрый взгляд, которым обменялись Диксон и Дюмер, показал Питеру, что последний удар достиг цели.

— Ребята! — взмолился Глэдвин. — Нам вовсе ни к чему попадать в суд.

— Что же вы собираетесь предпринять? — мрачно спросил Лайл Дюмер.

— Если мы сумеем договориться, то я ничего не буду предпринимать, во всяком случае, против вас. Если же вы будете продолжать упорствовать, я вечером пошлю телеграмму мистеру Прейскотту в Рим и передам эти бумаги его адвокатам здесь, в Новом Орлеане.

— Что вы подразумеваете под словом «договориться»? — резко спросил Диксон.

— Это означает, что каждый из вас напишет сейчас полный отчет о том, что произошло в понедельник, включая первую часть вечера, и укажет, кто из служащих отеля так или иначе причастен к случившемуся.

— Черта с два! — взорвался Диксон. — Слишком многого захотели…

— Кончай, Стэн! — нетерпеливо прервал его Глэдвин. И, обращаясь к Питеру, спросил: — Предположим, мы дадим показания. Что вы с ними сделаете?

— Можете положиться на мое слово — хоть мне и очень хочется использовать их соответствующим образом: ваших заявлений не увидит ни один человек за пределами отеля.

— Какие у нас гарантии, что вам можно верить!

— Никаких. Просто у вас нет другого выхода.

В комнате наступила тишина — поскрипывал стул да приглушенно стучала машинка за дверью.

— Я согласен, — нарушил молчание Валоски. — Дайте мне что-нибудь, на чем можно писать.

— Пожалуй, я тоже напишу, — присоединился к нему Глэдвин.

Лайл Дюмер мрачно кивнул в знак согласия.

Диксон нахмурился и, пожав плечами, изрек:

— Итак, всех засадили за писанину. Теперь-то какая разница — одним больше, одним меньше? Только я люблю писать толстым пером, — сказал он Питеру. — Таков мой стиль.



А через полчаса, после того как вся компания удалилась, Питер внимательно перечитал несколько исписанных листов, которые он лишь бегло проглядел при юношах.

Перед ним лежали четыре версии того, что произошло в понедельник; они отличались друг от друга в изложении деталей, но в основном совпадали. Они позволяли восполнить существовавшие дотоле пробелы в информации и давали исчерпывающий ответ на просьбу Питера назвать соответствующих служащих отеля.

Старший посыльный Херби Чэндлер едва ли мог теперь рассчитывать на то, что ему удастся выйти сухим из воды.

Неясная мысль, мелькнувшая было в голове Отмычки, постепенно приобрела вполне четкую форму.

Инстинкт подсказывал ему, что появление герцогини Кройдонской в вестибюле отеля одновременно с ним было не просто совпадением. Это было величайшее знамение, указавшее ему путь к сверкающим украшениям герцогини.

Ясно, что знаменитая коллекция драгоценностей, принадлежащих Кройдонам, едва ли могла целиком находиться в Новом Орлеане. Известно было, что во время разъездов герцогиня брала с собой лишь часть своих сокровищ Аладдина. И тем не менее добыча могла быть крупной: хотя большинство драгоценностей скорей всего хранилось в сейфах отеля, у герцогини в номере наверняка было кое-что.

Как всегда, ключом к решению проблемы был ключ от номера Кройдонов. И Мили Отмычка принялся разрабатывать план, как его добыть.

Несколько раз он поднимался на лифтах, меняя их, чтобы не вызвать подозрения. Однажды, когда в кабине лифта не было никого, кроме лифтера, он спросил как бы невзначай:

— А правда, что в отеле остановились герцог и герцогиня Кройдонские?

— Совершенно верно, сэр.

— Наверно, тут есть специальные номера для гостей такого ранга. - Отмычка широко улыбнулся. — Не то что для нас, простых смертных.

— Да, сэр, герцог с герцогиней занимают президентские апартаменты.

— Вот как! На каком же это этаже?



— На девятом.

Отмычка мысленно поставил галочку возле «пункта первого» и вышел из лифта у себя на восьмом этаже.

«Пункт два» состоял в том, чтобы выяснить номер комнаты. Это оказалось совсем нетрудно. Достаточно было подняться на один марш по лестнице и совершить небольшую прогулку по коридору! Двустворчатые двери, обитые кожей, с вытисненными на них золотыми королевскими лилиями, возвещали о том, что здесь президентские апартаменты. Отмычка запомнил номер: 973-7.

Снова вниз, в вестибюль, — на этот раз чтобы с независимым видом пройтись мимо стойки портье. Быстрый, наметанный глаз сразу подметил, что у номера 973-7 было обычное, как у всех номеров, отделение для почты. И там на гвоздике висел ключ.

Было бы ошибкой сразу подойти к портье и попросить ключ. Отмычка сел в вестибюле и стал наблюдать. Предосторожность оказалась не лишней.

Через несколько минут пристального наблюдения стало ясно, что в отеле приняты меры предосторожности и персонал предупрежден. Обычно портье выдают ключи не глядя, тогда как сегодня они были подозрительно внимательны. Когда у портье просили ключ, он спрашивал фамилию постояльца и сверял ответ с записью в регистрационной книге. Видно, решил Отмычка, весть об удачном рейде, совершенном им утром, распространилась по отелю, в результате чего и приняты дополнительные меры безопасности.

При мысли о том, что полиция Нового Орлеана тоже поставлена на ноги и через считанные часы может начать розыск именно его, Милна, Отмычка похолодел от страха. Правда, если верить утренней газете, основное внимание полиции было по-прежнему приковано к розыскам человека, который двое суток назад сбил мать и дочь и умчался на своей машине. Но в полиции наверняка найдется какой-нибудь дотошный тип, который урвет минутку и свяжется по телетайпу с ФБР. И вспомнив о том, какую страшную цену придется ему заплатить при очередной поимке. Отмычка снова чуть было не решил плюнуть на все, рассчитаться в отеле и дать деру из города. И все же продолжал колебаться. Наконец он заставил отступить сомнения, вспомнил об утренней удаче и успокоился.

Через некоторое время его долготерпение было вознаграждено. Он заметил, что один из клерков, молодой человек с волнистыми светлыми волосами, нервничает и не слишком уверен в себе. Отмычка понял, что перед ним новичок.

Присутствие за стойкой этого молодого человека открывало некоторые возможности, использовать которые, решил Отмычка, будет делом нелегким и рискованным. Но, вероятно, само возникновение такой возможности, как и другие события, произошедшие за сегодняшний день, было уже знаменательно.

Итак, он решил ею воспользоваться с помощью уже проверенной уловки.

На приготовления требовался, по крайней мере, час. А так как было уже далеко за полдень, приходилось торопиться, чтобы успеть до ухода молодого человека со смены. Отмычка поспешно покинул отель. И устремился в универсальный магазин «Мэзон Бланш», расположенный на Канал-стрит.

Бережно расходуя деньги, Отмычка накупил груду недорогих, но громоздких вещей — преимущественно игрушек — и попросил, чтобы каждую положили в фирменную коробку или пакет. На улицу он вышел с горой свертков, которые еле мог удержать в руках. По дороге он зашел еще в один магазин — на этот раз в цветочный, где купил цветущую азалию в горшке, после чего направился в отель.

У входа с Каронделет-стрит швейцар в форме услужливо распахнул перед ним дверь. Лицо его расплылось в улыбке при виде Отмычки, которого еле видно было за горой пакетов и цветущей азалией.

Войдя в вестибюль, Отмычка замешкался, как бы разглядывая рекламные стенды, а в действительности ожидая, когда наступит подходящий момент. Для этого, во-первых, требовалось, чтобы у стойки портье и там, где выдают почту, собралось несколько человек и, во-вторых, чтобы появился молоденький клерк, которого он приметил ранее. И то и другое произошло почти одновременно.

Весь начеку, с учащенно бьющимся сердцем. Отмычка подошел к стойке портье.

Он оказался третьим в очереди к молодому человеку со светлыми волнистыми волосами. Вскоре перед ним осталась лишь женщина средних лет она назвала свою фамилию и получила ключ. И уже собиралась отойти, но вдруг вспомнила, что хотела спросить, как переадресовать почту на отель.

Казалось, ее расспросам не будет конца, тем более что молодой клерк отвечал неуверенно. Сгорая от нетерпения, Отмычка заметил, что очередь у стойки начинает редеть. Соседний портье освободился и выжидательно посмотрел в сторону Отмычки. Тот поспешно отвел глаза, моля бога, чтобы переговоры о переадресовании почты побыстрее окончились.

Но вот женщина отошла. Молодой портье повернулся к Отмычке и невольно, как и стоявший у двери швейцар, заулыбался при виде груды пакетов, увенчанной цветком.

Отмычка ледяным тоном произнес заранее приготовленную фразу:

— Уверен, что у меня очень смешной вид. Однако, если вас не затруднит, я хотел бы получить ключ от девятьсот семьдесят третьего номера.



Улыбка мгновенно исчезла с лица молодого человека, он покраснел.

— Сию минуту, сэр. — Растерявшись от смущения, — а это-то и требовалось Отмычке, — он повернулся на своем вертящемся стуле и снял ключ с гвоздя.



Отмычка заметил, как взглянул на него другой портье, когда он назвал номер. Момент был критический. Они, конечно, знали номер президентских апартаментов наизусть, и, вмешайся более опытный служащий, Отмычка был бы тут же раскрыт. Его даже в пот бросило.

— Ваша фамилия, сэр?

— Это что, допрос? — взорвался Отмычка. При этом он как бы невзначай уронил два пакета. Один упал на стойку, другой свалился за нее.

Окончательно смутившись, молодой портье бросился поднимать тот и другой.

Его более опытный сослуживец, снисходительно улыбнувшись, отвернулся.

— Прошу прощения, сэр.



— Ничего, ничего. — Получив пакеты и водрузив их на остальные, Отмычка протянул руку за ключом.

На какое-то мгновение молодой человек замер в нерешительности. Но впечатление, на которое и рассчитывал Отмычка, а именно: что перед ним стоит уставший, вконец измотанный хождением по магазинам человек — сыграло свою роль, тем более что человек этот был сама респектабельность, о чем свидетельствовали знакомые пакеты из «Мэзон Бланш», а излишне раздражать постояльцев не следует…

И портье почтительно вручил Отмычке ключ от номера 973.

Пока Отмычка неторопливо шел к лифтам, у стойки портье вновь стало оживленно. Быстро брошенный назад взгляд отметил, что служащим опять подвалило работы. Тем лучше! Значит, у них будет меньше возможности обсуждать происшедшее и что-то подметить. Однако ключ все равно надо вернуть, и как можно скорее. Если его отсутствие будет замечено, возникнут вопросы и подозрения, тем более опасные, что в отеле уже поднята тревога.

Отмычка велел лифтеру нажать на «девятый» — мера предосторожности на случай, если кто-нибудь слышал, как он просил ключ от номера на этом этаже. Выйдя из лифта. Отмычка помедлил, перекладывая поудобней свои пакеты, и, как только дверь лифта захлопнулась, устремился к служебной лестнице. Ему надо было спуститься всего на один этаж. На площадке между этажами стоял бак для мусора. Отмычка открыл его и запихал туда сослуживший свою службу цветок. А через несколько секунд он уже был у себя в номере.

Раскрыв шкаф. Отмычка швырнул в него пакеты. Завтра он снесет их в магазин и потребует, чтобы ему вернули деньги. Конечно, их стоимость - сущая ерунда в сравнении с кушем, который он надеялся сорвать, но не брать же их с собой, да и бросать опасно — могут навести на след.

Не мешкая. Отмычка расстегнул молнию на чемодане и достал оттуда небольшую, обитую кожей коробку. В ней была пачка чистых белых карточек, несколько хорошо отточенных карандашей, кронциркуль и микрометр. Выбрав одну из карточек. Отмычка положил на нее ключ от президентских апартаментов. Затем, придерживая ключ рукой, старательно обвел его карандашом. Вслед за этим, с помощью кронциркуля и микрометра, измерил толщину ключа, а также снял точные размеры каждой продольной бороздки и вертикальной риски и записал их рядом с изображением ключа на карточке. На металле стоял штамп изготовителя. Отмычка записал и его — это могло облегчить выбор подходящей заготовки. Наконец, повернув ключ к свету, он аккуратно нарисовал его в поперечном сечении.

Теперь у него была отличная, подробная спецификация, по которой опытный слесарь мог сделать копию ключа. Метод, не без удовольствия частенько думал Отмычка, весьма далекий от снятия отпечатка на воске, который так любят описывать авторы детективных романов, однако куда более эффективный.

Он убрал обитый кожей футляр, а карточку спрятал в карман. Через несколько минут он уже снова был в главном вестибюле.

Как и прежде, он дождался момента, когда все портье были заняты.

Тогда он не спеша пересек вестибюль и незаметно положил на стойку ключ от номера 973.

Затем он отошел на удобное для наблюдения место. Когда у стойки схлынул народ, один из портье заметил ключ. Он небрежно взял его, взглянул на номер и повесил на место.

Отмычку охватило чувство гордости за свое профессиональное мастерство. Сочетание изобретательности и опыта помогло ему обойти все ловушки и достичь намеченной для начала цели.

Выбрав темно-синий галстук фирмы Скьяпарелли из нескольких висевших в его платяном шкафу, Питер задумчиво вывязывал узел. Он снова был дома — в своей маленькой квартирке, расположенной в деловой части города неподалеку от отеля, откуда он ушел час назад. Через какие-нибудь двадцать минут он должен быть на ужине у Марши Прейскотт. Интересно, кто там еще окажется.

По всей вероятности, кроме друзей Марши, которые, как надеялся Питер, иного склада, чем квартет Дюмер-Диксон, — там будет еще кто-нибудь постарше, иначе зачем бы Марше приглашать его.

И вот сейчас, когда времени оставалось в обрез, Питер вдруг пожалел, что принял приглашение и не может встретиться с Кристиной. Он хотел было позвонить ей перед уходом, но потом решил, что благоразумнее подождать до завтра.

Он чувствовал себя сегодня неуверенно — как будто под прошлым была подведена черта, а будущее еще представлялось неясным. Столь многое в жизни Питера было неопределенно, столь многое не решено в ожидании большей ясности. Да кроме того, решалась ведь и судьба «Сент-Грегори». Удастся ли Кэртису О'Кифу взять верх в схватке за отель? По сравнению с этим все остальное казалось мелочью — даже конгресс стоматологов, руководство которого по-прежнему дебатировало, покинуть в знак протеста «Сент-Грегори» или нет. Заседание исполнительного комитета, созванное час назад пылким президентом ассоциации доктором Ингрэмом, было в полном разгаре и, судя по всем признакам, продлится еще долго — недаром старший официант сообщил Питеру, что уже несколько раз посылал своих людей в зал заседаний пополнить запасы льда и освежающих напитков. И хотя Питер просил этих негласных наблюдателей известить его, когда совещание будет подходить к концу, по мнению старшего официанта, они там будут еще спорить и спорить.

Прежде чем покинуть отель, Питер попросил дежурного помощника управляющего, чтобы тот позвонил ему по телефону и немедленно информировал о том, какое врачи примут решение. До сих пор звонка не было. Чем же кончится дело, размышлял Питер: займет ли большинство участников непоколебимую позицию доктора Ингрэма или сбудутся циничные прогнозы Уоррена Трента и ничего не произойдет?

Эта же неопределенность заставила Питера повременить — по крайней мере, до завтра — и не принимать никаких мер в отношении Херби Чэндлера.

Питер был твердо уверен, что этого слизняка — старшего посыльного необходимо уволить, и чем скорее, тем лучше, чтобы оздоровить атмосферу в отеле. При этом характерно, что Чэндлера уволят не за то, что он поставляет гостям девиц легкого поведения — этим промыслом, если не Чэндлер, занялся бы кто-то другой, — а за то, что он позволил алчности возобладать над здравым смыслом.

Избавившись от Чэндлера, можно было бы положить конец и многим другим злоупотреблениям, но согласится ли Уоррен Трент на подобные радикальные действия, было не ясно. Однако, принимая во внимание накопившиеся факты, а также то, как Уоррен Трент печется о добром имени отеля, можно надеяться, что согласится.

В любом случае, напомнил себе Питер, нужно Проследить, чтобы заявления Диксона, Дюмера и тех двоих были надежно припрятаны и сведения о них не распространялись за пределами отеля. Он дал слово и намерен его сдержать. К тому же, Питер всего лишь попугал сегодня ребят, сказав, что сообщит Марку Прейскотту, как хотели изнасиловать его дочь. И тогда и сейчас он твердо помнил просьбу Марши: «Мой отец в Риме. Прошу вас, не рассказывайте ему об этом никогда!»

Мысль о Марше напомнила, что надо поторапливаться. Через несколько минут Питер выскочил на улицу и окликнул проезжавшее такси.

— Вы не ошиблись? — спросил Питер шофера, когда машина остановилась.

— Можете не сомневаться, — ответил тот, оценивающе оглядев своего пассажира. — Если вы, конечно, не перепутали адрес.

— Адрес правильный.



Питер взглянул туда, куда смотрел шофер, — на внушительный белый особняк. От одного вида великолепного фасада дух захватывало. Над живой изгородью из тиса, за стройными магнолиями поднимались изящные колонны в неоклассическом стиле, поддерживавшие крытую галерею, которую венчал выдержанный в классических пропорциях фронтон. По обеим сторонам основного здания два крыла как бы повторяли в миниатюре все его детали. Дом был в отличном состоянии: дерево выглядело прочным, свежая краска блестела.

Предвечерний аромат цветущих оливковых деревьев наполнял воздух благоуханием.

Расплатившись с таксистом, Питер подошел к кованым, чугунным воротам, которые легко открылись. Дорожка, мощенная старым темно-красным кирпичом, извивалась меж деревьев и лужаек. Несмотря на ранние сумерки, два высоких фонаря уже горели у дома, освещая дорожку. Питер как раз подошел к ступенькам террасы, когда щелкнул замок и двойные двери распахнулись. В широком дверном проеме стояла Марша. Она подождала, пока Питер поднимется на террасу, и шагнула ему навстречу.

На Марше было белое, узкое и длинное платье, резко оттенявшее черные, как вороново крыло, волосы; Питера еще больше, чем раньше, поразила женственность этой совсем еще юной девушки.

— Добро пожаловать! — весело сказала Марша.

— Спасибо. — Питер сделал широкий жест рукой. — Дайте хоть чуть-чуть прийти в себя.

— Все так говорят, — сказала Марша, беря его под руку. — Начнем с официального обхода владений Прейскоттов, пока не стемнело.



Спустившись со ступенек террасы, они пересекли лужайку, поросшую мягкой травой. Марша шла бок о бок с Питером. Сквозь рукав пиджака он ощущал теплую упругость ее тела. Пальцы девушки слегка коснулись его запястья. Ноздри Питера щекотал аромат тонких духов, смешивавшийся с благоуханием цветущих олив.

— Вот здесь, — Марша резко повернулась. — Это самая удачная точка обзора. Отсюда всегда фотографируют.



Действительно, вид, открывавшийся с края лужайки, был еще более впечатляющий.

— Дом построил один французский аристократ, любивший повеселиться, - пояснила Марша. — Это было в сороковых годах прошлого века. Ему нравилось, чтобы архитектура была похожа на греческую, чтобы вокруг бегали веселые беззаботные рабы и любовница была под рукой — для этого к дому было пристроено крыло. Второе уже пристроил мой отец. Он во всем предпочитает гармонию — будь то банковские счета или архитектура.

— Вы весьма оригинальный гид — не только сообщаете факты, но еще и философствуете!

— О, я по уши напичкана и тем и другим. Вам интересны факты? Тогда посмотрите на крышу. — Оба одновременно подняли вверх глаза. — Как видите, она нависает над верхней галереей. Это местная, луизианская, интерпретация греческого стиля. Большинство здешних старинных зданий так построено — и неспроста: в условиях жаркого климата такая крыша дает тень и прохладу. А галерея большую часть времени — самая жилая часть дома. Там протекает жизнь семьи, там люди беседуют, общаются друг с другом.

— «Семья и домашний очаг — удел добродетельных, и дается им в форме абсолютной и самодовлеющей».

— Кто это сказал?

— Аристотель.

Марша кивнула.

— Он бы одобрил галереи. — Помолчала и добавила: — Отец многое здесь реставрировал. Сейчас дом куда лучше, чем прежде, чего нельзя сказать о том, как мы им пользуемся.

— Должно быть, вы очень любите свой дом, — проговорил Питер.

— Я ненавижу его, — сказала Марша. — И ненавидела всегда, сколько себя помню.



Питер с любопытством взглянул на девушку.

— Конечно, — продолжала Марша, — совсем другое дело прийти просто посмотреть на него, ведь приходят же сюда люди и платят пятьдесят центов за осмотр, когда дом открывают на время Весенней фиесты. Будь я на их месте, я тоже восхищалась бы им, хотя бы из любви к старине. Но совсем другое дело — жить здесь постоянно, особенно тоскливо бываете наступлением сумерек, да еще когда ты одна.

— Кстати, уже почти стемнело, — заметил Питер.

— Да, вижу, — ответила Марша. — Но сейчас совсем другое дело. Потому что вы рядом.



Они пошли назад к дому. Впервые Питер подумал о том, что вокруг слишком уж тихо.

— А другие гости без вас не соскучились?

— Какие другие гости? — Марша искоса лукаво посмотрела на него.

— Вы же мне говорили…

— Я говорила, что будет званый ужин. Он и будет. В вашу честь. Если вас волнует отсутствие третьего лица, то у нас есть Анна.

Беседуя, они вошли в дом. В высоких комнатах было темно и прохладно.

Откуда-то из глубин дома появилась маленькая пожилая женщина в черном и закивала, улыбаясь.

— Я рассказала Анне о вас, — сказала Марша, — и она одобряет мою затею. Отец доверяет ей безгранично, так что все в порядке. А кроме того, Бен тоже дома.



Слуга-негр, неслышно ступая, вошел вслед за ними в небольшой, уставленный книгами кабинет. Он взял с одной из полок поднос с графином и рюмками для хереса. Марша отрицательно покачала головой. А Питер взял рюмочку хереса и теперь задумчиво потягивал вино. Марша жестом предложила Питеру сесть рядом с ней на диванчик.

— Вам часто приходится оставаться одной? — спросил Питер, подсаживаясь к девушке.

— Отец бывает здесь в перерывах между разъездами. Все дело в том, что поездки его становятся все длиннее, а перерывы все короче. Я бы скорее согласилась переехать в уродливое современное бунгало, лишь бы это было живое место.

— По правде говоря, сомневаюсь.

— Уверена, что переехала бы, — твердо сказала Марша. — Если, конечно, я жила бы там с действительно дорогим мне человеком. Впрочем, отель бы тоже сошел. Разве у управляющих нет своих номеров — на верхнем этаже отеля, где они работают?

Питер в изумлении взглянул на Маршу — девушка улыбалась.

Через какую-нибудь минуту слуга-негр тихо объявил, что ужин подан.

В соседней комнате маленький круглый стол был накрыт на двоих.

Огоньки свечей, поблескивая, отражались в столовых приборах и деревянных панелях. Над каминной доской из черного мрамора висел портрет сурового старца — он смотрел вниз, и Питеру показалось, что предок критически разглядывает его.

— Пусть вас не смущает прадедушка, — сказала Марша, когда они уселись за стол. — Это он на меня хмурится. Дело в том, что он однажды написал в дневнике, что хотел бы основать династию, а видите, что получилось: его надежда погибнет со мной.



По мере того как шел ужин и слуга незаметно менял блюда, беседа между ними становилась все непринужденнее. А какая великолепная была еда! На горячее подали отлично приготовленное жаркое из дичи с рисом, а затем душистое крем-брюле. Питер вдруг понял, что получает от всего этого подлинное удовольствие, хотя ехал сюда не без опасений. С каждой минутой Марша становилась все оживленнее и очаровательнее, а он чувствовал себя все менее скованно. Впрочем, подумал он, этому особенно нечего удивляться, поскольку разница в их возрасте не такая уж и большая. К тому же, в этой комнате, освещенной теплым светом свечей. Марша была особенно хороша.

Интересно, подумал Питер, аристократ-француз, построивший этот великолепный дом много лет назад, тоже ужинал здесь со своей возлюбленной.

Или эта мысль — лишь плод воображения, рожденный обстановкой, в которой он оказался?

— Кофе будем пить на галерее, — сказала Марша, когда ужин был окончен.



Она быстро встала из-за стола — Питер любезно отодвинул ее стул — и инстинктивно снова взяла своего гостя под руку. Не испытывая на этот раз неловкости, Питер вышел вместе с девушкой в холл, откуда они поднялись вверх по широкой изогнутой лестнице. Там просторный коридор, расписанный с трудом различимыми в полумраке фресками, вывел их на открытую галерею, которую они видели, когда рассматривали дом из сада, теперь уже погруженного в темноту.

На плетеном столике стоял серебряный кофейный сервиз и маленькие чашечки. Сверху падал неровный свет газового фонаря. Захватив с собой кофе. Питерец Марша уселись на мягко качнувшиеся, выложенные подушками балконные качели. В ночном прохладном воздухе чувствовалось легкое дуновение бриза с залива. Снизу, из сада, долетало мерное жужжание насекомых, а со стороны авеню Сент-Чарльз, находившейся в двух кварталах отсюда, доносился приглушенный рокот уличного движения. Питер остро ощущал присутствие Марши, молча сидевшей рядом.

— Вы вдруг что-то притихли, — нарушил молчание Питер.

— Да так. Все ломаю голову, не знаю, как сказать.

— А вы скажите, как есть. Иногда так лучше получается.

— Хорошо. — Голос Марши прерывался от волнения. — Я решила, что хочу стать Башен женой.

На какие-то секунды, показавшиеся Питеру бесконечно долгими, он остолбенел, даже качели замерли в воздухе. Затем он осторожно поставил чашку с кофе.

Марша закашлялась, потом разразилась приступом нервного смеха.

— Если хотите сбежать, лестница вон там.

— Нет, бежать не собираюсь, — сказал Питер. — Хотя бы потому, что, сбежав, никогда не узнаю, почему вы решились сказать такое.

— Я и сама до конца не понимаю. — Марша сидела, слегка отвернувшись, и смотрела прямо перед собой — в ночь. Питер почувствовал, что она дрожит. — Просто мне внезапно захотелось это сказать. И я ничуть не жалею.



Питер понимал, что многое будет зависеть от того, насколько мягко и тактично он ответит этой импульсивной девушке. А тут еще, как назло, нервный спазм перехватил ему горло. И почему-то вспомнились слова, сказанные утром Кристиной: «Маленькая мисс Прейскотт так же похожа на ребенка, как котенок на тигра. Но думаю, едва ли найдется мужчина, который устоял бы перед соблазном быть съеденным ею, если она пожелает». Конечно, сказано это было несправедливо, пожалуй, даже чересчур резко. Но Марша, безусловно, не ребенок, а следовательно, к ней надо так и подходить.

— Марша, вы ведь едва знаете меня, там же мак и я вас.

— А вы не верите в чутье?

— Верю до известных пределов.

— Так вот, с вами чутье у меня сразу сработало. В первую же минуту. Если вначале голос у Марши дрожал и прерывался, то теперь она овладела собой. — Как правило, чутье не подводит меня.

— А как же насчет Стэнли Диксона и Лайла Дюмера? — мягко напомнил ей Питер.

— Меня и тогда чутье не обмануло. Просто я его не послушалась. А сейчас слушаюсь.

— Но чутье ведь может и подвести.

— Всегда можно ошибиться, даже если ждать очень долго. — Марша повернулась к Питеру и посмотрела ему в глаза. Взгляд ее выражал такую решимость, какой прежде Питер за ней не замечал. — Мои родители знали друг друга пятнадцать лет, до того как поженились. Мать однажды призналась мне, что все знакомые предсказывали им счастливый союз, а на деле все обернулось ужасно. Я-то знаю, я ведь была между ними.

Питер молчал в растерянности.

— Их пример кое-чему меня научил. Да и не только он. Вы видели сегодня Анну?

— Да.

— Так вот, в семнадцать лет ее насильно выдали замуж за человека, которого она видела лишь один раз мельком. Так уж решили их семьи, в те дни такое часто случалось.

— Ну-ну, продолжайте, — сказал Питер, не спуская глаз с лица Марши.

— Накануне свадьбы Анна проплакала всю ночь напролет, но что толку: ее все равно выдали замуж, и она прожила с этим человеком сорок шесть лет.



Муж Анны умер в прошлом году: они жили здесь, у нас. Это был самый добрый, самый очаровательный человек, какого я когда-либо встречала. И если на свете бывают идеальные супружеские пары, то это можно сказать о них.

— Однако, — поколебавшись, заметил он, хоть и не хотел показывать свое преимущество в споре, — Анне, как видите, пришлось поступить вопреки своему чутью. А если бы она им руководствовалась, то не вышла бы замуж за этого человека.

— Верно. Но я лишь хочу сказать, что в том и в другом случае нет никакой гарантии, так что можно следовать и чутью. — Последовала пауза, затем Марша сказала: — Я уверена, что могла бы со временем заставить вас полюбить меня.

Как ни глупо, на Питера вдруг нахлынула волна бессмысленной радости.

Сама идея, рожденная романтическим воображением юной девушки, была нелепа.

И уж кому, как не Питеру, достаточно настрадавшемуся из-за своих романтических устремлений, было этого не знать. Но так ли? Разве все подобные ситуации стереотипны и каждая новая является повторением предыдущей? И так ли уж фантастично предложение Марши? Питера вдруг охватило ни на чем не основанное убеждение, что Марша права.

Интересно, какова будет реакция отсутствующего Марка Прейскотта.

— Если вы думаете о моем отце… — словно читая мысли Питера, сказала Марша.

— Как вы догадались? — спросил Питер, даже вздрогнув от удивления.

— Просто я начинаю узнавать вас.



Питер жадно вдохнул воздух, словно вдруг очутился в разряженной атмосфере.

— Так что же насчет вашего отца?

— Думаю, что поначалу такое известие взволнует его и он, очевидно, поспешит домой. Так вот, я буду совсем не против, — улыбаясь проговорила Марша. — Человек он разумный, и я уверена, что смогу убедить его. А кроме того, вы ему понравитесь. Уж я-то знаю, какого рода люди больше всего ему по душе, и вы как раз такой человек.

— Ну что ж, — сказал Питер, не зная, в шутку это воспринимать или всерьез, — по крайней мере, хоть это облегчение.

— Нужно учесть и еще кое-что. Для меня это безразлично, но важно для отца. Понимаете, я убеждена — да и отец очень быстро это почувствуете что в один прекрасный день вы станете крупной фигурой в гостиничном бизнесе и, вполне вероятно, будете иметь собственный отель. Мне-то это совершенно безразлично. Мне нужны вы, — одним духом произнесла Марша.

— Марша, — мягко сказал Питер, — я… я просто не знаю, что вам ответить.



В наступившем молчании Питер почувствовал, что прежняя уверенность начинает покидать девушку. Словно запас воли, питавший ее смелость, был исчерпан, а с ним исчезла и уверенность в себе.

— Вы считаете, что я глупо себя веду, — еле слышно, прерывающимся голосом проговорила Марша. — Так и скажите, и забудем об этом.

— Я вовсе этого не считаю, — заверил ее Питер. — Если бы больше людей, включая меня самого, могли быть столь же честными…

— Значит, вам все это не противно?

— Напротив, я глубоко тронут и потрясен.

— Если так, то больше ни слова! — Марша резко поднялась и протянула ему руки. Питер тоже поднялся, их руки встретились и пальцы крепко сплелись. Питер почувствовал, что эта девушка обладает способностью быстро отбрасывать сомнения, даже если они рассеяны лишь частично. — А теперь отправляйтесь домой, — сказала ему Марша, — и думайте! Думайте, думайте, думайте! Особенно обо мне!

— Трудно будет не думать о вас, — совершенно искренне ответил Питер.

Марша приподняла лицо для поцелуя, и Питер нагнулся к ней. Он хотел лишь слегка коснуться ее щеки, но внезапно почувствовал на своих губах вкус ее губ, и в ту же секунду она крепко прижалась к нему. Где-то далеко в его затуманенном сознании прозвенел сигнал тревоги. Марша всем телом прижалась к нему, ощущение близости током пронизало их. Она была такая тоненькая, такая хрупкая, что дух захватывало. Ноздри Питера заполнил аромат ее духов. Перед ним была женщина — иначе воспринимать ее было невозможно. Питер почувствовал, как кровь стучит у него в висках и ощущение реальности куда-то уходит. Сигнал тревоги умолк. В голове промелькнуло лишь: «Маленькая мисс Прейскотт… едва ли найдется мужчина… который устоял бы перед соблазном быть съеденным ею, если она пожелает».

Питер решительно отстранился.

— Мне пора, — сказал он, мягко беря Маршу за руку.



Она спустилась вместе с ним на террасу. Пальцы Питера ласкали волосы Марши.

— Питер, любимый, — прошептала девушка.



Едва чувствуя под собой ноги, Питер сошел со ступенек террасы.

В половине одиннадцатого вечера Огилви, тяжело ступая, прошагал по туннелю, соединяющему подвальные помещения «Сент-Грегори» с примыкающим к отелю гаражом.

Огилви не случайно шел туда именно в этот час и этим путем, хотя в гараж можно было попасть и по коридору первого этажа: он хотел пройти так, чтобы его никто не видел. К половине одиннадцатого постояльцы, отправляющиеся куда-нибудь провести вечер, уже разъезжались, а возвращались в такой час лишь немногие. Новые же гости в такое время в отель обычно не приезжают, в особенности на машинах.

Первоначальный план Огилви выехать на Север в час ночи на «ягуаре» Кройдонов — а до этого времени оставалось меньше трех часов — не изменился. Однако до выезда толстяку предстояло проделать еще кое-какую работу, и так, чтобы никто его не видел.

Все необходимое для этой операции лежало в бумажном пакете, который он нес с собой. Это было то, что упустила из виду герцогиня Кройдонская, тщательно разрабатывая план спасения. Огилви же сразу подумал об этом, но предпочитал помалкивать.

Когда машина в ночь на понедельник налетела на женщину с ребенком, у «ягуара» разбилась одна фара. Вдобавок из-за утери обода, находившегося теперь в руках полиции, расшатался патрон. Чтобы вести машину в темноте, как было намечено, требовалось поменять фару и хотя бы временно укрепить ее в гнезде. Однако делать ремонт в любом из городских гаражей было опасно, да и местному механику невозможно поручить.

Накануне, выбрав время, когда в гараже было тихо, Огилви осмотрел машину, стоявшую в укромном месте за колонной. В результате осмотра он решил, что если достанет фару подходящей конструкции, то сможет сам временно поставить ее.

Взвесив риск, связанный с покупкой новой фары у единственного в Новом Орлеане торговца запасными частями для «ягуаров», он отверг эту идею. Хотя полиция, насколько известно Огилви, пока и не знает, какой марки автомобиль следует разыскивать, через день-другой, когда закончат исследование найденных осколков, это уже не будет для них загадкой.

Следовательно, если купить фару для «ягуара», этот факт запомнится, и следователи в два счета доберутся до него. Поэтому Огилви решил пойти на компромисс и приобрел стандартную американскую фару с двойной нитью накала в автомагазине самообслуживания. На глаз это было то, что нужно. Теперь ему оставалось лишь приступить к делу.

Приобретение лампы было, лишь одной из многочисленных забот, свалившихся на начальника охраны в этот трудный день, в итоге которого он чувствовал удовлетворение и в то же время ему было не по себе. К тому же, он устал, что уж вообще было ни к чему, учитывая предстоящее длительное путешествие на Север. Он то и дело вспоминал - себе в утешение — о двадцати пяти тысячах долларов, десять из которых, согласно уговору, получил сегодня от герцогини Кройдонской. Атмосфера была напряженная, насыщенная взаимной отчужденностью: герцогиня, поджав губы, держалась холодно-официально, Огилви же, плюнув на это обстоятельство, получил деньги и жадно запихал пачки в портфель. Рядом, нетвердо покачиваясь, стоял герцог — судя по затуманенным алкоголем глазам, он едва ли соображал, что происходит.

Воспоминание о деньгах согрело душу толстяка. Они были надежно спрятаны — Огилви оставил при себе лишь двести долларов на всякий случай: в дороге всякое ведь может произойти.

Не по себе же ему было по двум причинам. Во-первых, он знал, что его ждет, если ему не удастся вывести «ягуар» за пределы Нового Орлеана и затем пересечь Луизиану, Миссисипи, Теннесси и Кентукки. Во-вторых, он помнил о словах Питера Макдермотта, настоятельно требовавшего, чтобы Огилви не отлучался далеко от отеля.

Надо же было, чтобы именно сейчас в «Сент-Грегори» произошло ограбление и возникли подозрения, что в отеле орудует профессиональный вор. Огилви сделал все, что было в его силах. Он связался с городской полицией, после чего присланные оттуда детективы опросили ограбленного.

Проинструктировал всех служащих отеля, включая охрану, а ближайшему своему помощнику дал указание, что делать в разных ситуациях, которые могут возникнуть. И тем не менее Огилви прекрасно понимал, что ему следует быть на месте и лично руководить ходом операции. Когда Макдермотт узнает, что его нет, — а он узнает об этом не позже чем завтра, — разразится грандиозный скандал. В общем-то особого значения это не имеет, так как Макдермотт и все прочие уходят А приходят, в Огилви, в силу причин, известных лишь ему и Уоррену Тренту, всегда будет на своем посту. Но в результате скандала к его передвижениям в ближайшие несколько дней будет привлечено внимание, а этого Огилви хотелось меньше всего.

В одном отношении ограбление и вызванная им сумятица оказались, правда, полезными Огилви. У него появилась веская причина для еще одного визита в управление полиции, где он как бы невзначай поинтересовался и розысками владельцев автомобиля, сбивших мать и ребенка. Он выяснил, что полиция по-прежнему занимается этим делом и все силы брошены на расследование. В вечернем выпуске «Стейтс-Айтем» полиция как раз вновь обращалась к читателям с просьбой сообщить в управление, если кто-нибудь увидит машину с поврежденной решеткой радиатора или разбитой фарой. Знать все это было, конечно, нужно, однако Огилви понимал, что незаметно вывести «ягуар» из города будет теперь еще труднее. При мысли об этом его даже слегка бросило в пот.

Наконец туннель кончился, и Огилви очутился в подземном гараже.

В залитом холодным светом помещении было тихо. Огилви помедлил, не зная, стоит ли идти прямо к машине Кройдонов, которая стояла несколькими этажами выше, или же зайти к ночному дежурному. Осторожности ради Огилви решил сначала заглянуть в его будку.

Отдуваясь и потея, он одолел два пролета металлической лестницы.

Пожилой услужливый человек по имени Калгмер, который выполнял сегодня обязанности дежурного, сидел один в своей ярко освещенной будке, близ выезда на улицу. При виде начальника охраны он отложил в сторону вечернюю газету.

— Хочу предупредить вас, — сказал Огилви. — Мне тут надо взять на время машину герцога Кройдонского. Она стоит в боксе триста семьдесят один. Герцог просил оказать ему одну услугу.



Калгмер насупился.

— Не знаю, могу ли я дать вам ее, мистер О., без соответствующего разрешения.



Огилви достал записку, которую герцогиня написала по его просьбе утром.

— Надеюсь, это разрешение вас устроит.



Ночной дежурный внимательно прочитал написанное, перевернул бумажку.

— Как будто да.



Толстая руна полицейского протянулась за запиской.

Калгмер отрицательно покачал головой.

— Я должен оставить ее у себя. На всякий случай.



Толстяк пожал плечами. Конечно, он предпочел бы иметь записку при себе, но настаивать — значило лишь заострять внимание на этом пустяке, который в противном случае скоро забудется. Огилви кивнул на пакет, который нес в руке.

— Только вот поднимусь, заброшу это. А машину я возьму часа через два.



— Действуйте, как вам удобнее, мистер О. — Дежурный кивнул и вновь занялся своей газетой.

Через несколько минут, подойдя к боксу 371, Огилви как бы невзначай осмотрелся по сторонам. Бетонная площадка под низким сводом, наполовину заставленная машинами, казалась вымершей. Никого поблизости не было.

Ночные механики, видимо, отдыхали в своей дежурке на первом этаже, где, пользуясь затишьем, играли в карты или дремали. И тем не менее нельзя было терять ни минуты.

Пройдя в дальний угол, за «ягуар» и частично скрывавшую его колонну, Огилви вынул из пакета фару, отвертку, плоскогубцы, проволоку и черную изоляционную ленту.

Несмотря на кажущуюся неуклюжесть толстяка, пальцы его двигались удивительно умело. Огилви надел перчатки, чтобы не поранить руки, и извлек осколки разбитой фары. Тут он сразу понял, что новая фара подойдет к «ягуару», а вот электрические контакты — нет. Он это предвидел. При помощи плоскогубцев, проволоки и изоляционной ленты Огилви быстро, но надежно соединил новую лампу с патроном фары. Опять-таки с помощью ленты он прочно прикрепил патрон с лампой к гнезду, а в зазор, образовавшийся на месте пропавшего обода, вогнал картон, лежавший у него в кармане. Поверх картона он наклеил черную изоляционную ленту, концы которой протащил внутрь и закрепил там. Конечно, сделано это было на скорую руку и при дневном свете нашлепка бросалась в глаза, но в темноте могло сойти. На всю операцию у Огилви ушло меньше пятнадцати минут. Затем он открыл дверцу машины со стороны водителя и нажал кнопку «свет». Обе фары работали.

Огилви даже хрюкнул от облегчения. Но в ту же секунду снизу послышался резкий гудок и гул набирающего обороты двигателя. Огилви замер.

Рев мотора, умножаемый бетонными стенами и низким потолком, все приближался. Внезапно мимо пронеслись слепящие фары, и машина исчезла на подъеме, ведущем на верхний этаж. Скрипнули тормоза, мотор затих, и кто-то резко хлопнул дверцей. У Огилви отлегло от сердца. Дежурный механик, конечно же, спустится вниз на лифте.

Дождавшись, когда шаги стихли, он сложил инструменты и запасные части в бумажный пакет; туда же он сунул и несколько крупных осколков от старой фары. Затем поставил пакет в сторонке, чтобы потом вернуться за ним.

Поднимаясь наверх, Огилви заметил этажом ниже кладовку уборщиков. И сейчас он пешком направился туда по скату.

Как он и надеялся, в кладовке было все, что нужно. Огилви взял ведро, метлу и совок. Налил в ведро немного теплой воды и прихватил тряпку.

Напряженно вслушиваясь в доносящиеся снизу звуки, он обождал, пока проедут две машины, а затем поспешил снова наверх, к «ягуару».

Тщательно подметя пол вокруг машины, Огилви собрал мусор на совок.

Надо было убрать все мало-мальски различимые осколки фары, иначе полиция может сравнить их с найденными на месте происшествия.

Времени в распоряжении Огилви оставалось очень мало. Все больше машин возвращалось в гараж. Подметая пол, он дважды замирал из боязни быть обнаруженным, а один раз у него даже дух перехватило, когда какая-то машина юркнула в бокс в нескольких шагах от него. К счастью, механик, отгонявший машину, торопился и не взглянул в его сторону, но это было лишним напоминанием, что нужно поторапливаться. Если бы парень увидел Огилви и подошел к нему, то не обошлось бы без любопытства и расспросов, а потом все это он, конечно, повторил бы внизу. В такой ситуации объяснение, которое удовлетворило ночного дежурного, вряд ли прозвучало бы убедительно. Главное же: отогнать машину на Север удастся лишь в том случае, если оставить как можно меньше следов позади.

Но Огилви не проделал еще одной операции. Взяв ведро с теплой водой и тряпку, он тщательно протер поврежденную решетку радиатора и часть крыла.

Когда стал выжимать тряпку, вода в ведре побурела. Внимательно оглядев свою работу, Огилви удовлетворенно хрюкнул. Теперь, что бы ни случилось, на машине, по крайней мере, нет пятен засохшей крови.

Через десять минут, устав, обливаясь потом, Огилви уже снова был в главном здании отеля. Он прошел прямо в свой кабинет, чтобы часок отдохнуть перед долгим путешествием в Чикаго.

Прежде чем лечь, он посмотрел на часы. Было четверть двенадцатого.
— Я ведь мог бы быть вам более полезным, — не без обиды заметил Ройял Эдвардс, — если бы кто-нибудь из вас ввел меня в курс дела.

Этот вопрос был обращен к двум мужчинам, сидевшим напротив ревизора за длинным столом в бухгалтерии. Кабинет, обычно погруженный поздно вечером во тьму, был залит ярким светом, а на столе лежали раскрытые бухгалтерские книги и папки. Эдвардс включил здесь свет час назад, когда привел этих посетителей прямо из апартаментов Уоррена Трента на пятнадцатом этаже.

Инструкции хозяина были предельно ясны: «Эти джентльмены хотят посмотреть наши бухгалтерские книги. Вероятно, они будут работать до завтрашнего утра. Я просил бы вас побыть с ними. Предоставьте им все, что они попросят. Ничего не утаивайте».

Ройял Эвардс отметил про себя, что, когда босс отдавал эти распоряжения, выглядел он веселее обычного. Однако приподнятое настроение Уоррена Трента не передалось ревизору, который был немало раздражен тем, что его вызвали из дому, где он сидел над своей коллекцией марок, да к тому же не посвятили в суть происходящего. Возмущало его и то, что придется работать в ночное время, так как он был из тех, кто работает строго от девяти до пяти.

Разумеется, Эдвардс знал о том, что срок закладной истекает в пятницу, как и о том, что в отеле находится Кэртис О'Киф со всеми вытекающими отсюда последствиями. По-видимому, визит ночных посетителей был связан с этими двумя обстоятельствами, но каким образом — непонятно.

Возможно, ключом и отгадке могли служить бирки на их чемоданах, говорившие о том, что они прилетели в Новый Орлеан из Вашингтона. Однако Эдвардс чутьем определил, что оба бухгалтера — а в их профессии сомневаться не приходилось — не были сотрудниками правительственного учреждения. Ну что же, со временем он, вероятно, получит ответы на все эти вопросы. А пока до чего же неприятно, когда с тобой обращаются точно с младшим клерком.

Поскольку на его замечание о том, что он сможет принести больше пользы, если будет посвящен в курс дела, реакции не последовало, Эдвардс повторил свою фразу.

Один из приезжих, тот, что был постарше, плотный мужчина среднего возраста с невыразительным лицом, взял стоявшую рядом чашку кофе и одним глотком осушил ее.

— Я всегда говорю, мистер Эдвардс, нет ничего лучше чашечки крепкого кофе. А возьмите нынешние отели — в них вам хорошего кофе никогда не подадут. Здесь же кофе хороший. Потому я и считаю, что в отеле, где варят такой кофе, дела не могут идти очень уж плохо. Что ты на это скажешь, Фрэнк?

— По-моему, надо меньше болтать языком, если мы хотим управиться к утру, — пробормотал его напарник, не отрывая глаз от приходо-расходной ведомости, которую он в это время тщательно изучал.

— Видите, как оно, мистер Эдвардс? — и собеседник Эдвардса примирительно развел руками. — Думаю, что Франк прав — с ним это часто бывает. Потому, хоть мне и очень хотелось бы растолковать вам суть дела, пожалуй, лучше нам продолжать работу, чтобы побыстрей с ней управиться.

— Хорошо, согласен, — поджав губы, ответил Эдвардс: он прекрасно понимал, что получил от ворот поворот.

— Спасибо, мистер Эдвардс. А теперь мне бы хотелось познакомиться с вашей системой учета: закупки, проверка кредитных карточек, имеющиеся в наличии запасы, последний чек об оплате поставок и так далее. Да, а кофеек-то был хорош, но весь вышел. Нельзя нам еще по чашечке?



— Я позвоню вниз, — сказал ревизор. Он совсем пал духом, увидев, что время близится к полуночи. Судя по всему, гости его намеревались задержаться здесь еще не на один час.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   31


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница