Нора Галь. Слово живое и мертвое: от "Маленького принца" до "Корабля дураков"



страница18/27
Дата14.08.2018
Размер4.26 Mb.
#43761
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   27

...Или дух?


В подлиннике книга начиналась

так: “Dusk of a summer night”, то есть “Сумерки летнего вечера”. Всего-то три

слова, а выходит плохо, скучно и не очень по-русски. И вдруг осенило:



Летний вечер, сумерки.

Просто? Но слова стали по

местам, отпал канцелярский родительный падеж, появился какой-то внутренний

ритм, настроение, образ.

Примерно так и начинается

переводчик. И редактор перевода. Когда перестаешь быть рабом иноязычной фразы,

когда превыше всего для тебя не буква подлинника, но его дух.

В рассказе современного

писателя, фантаста и лирика, определяет настроение, задает музыкальный тон

ключевая фраза: Dark they were and golden-eyed. Можно сказать: они были смуглые

и золотоглазые. Но чего-то не хватает, получается скучная информация. А ведь в

подлиннике порядок слов не совсем обычный, что по-английски допускается не

часто. Додумываешься: были они смуглые и золотоглазые... И легчает на

душе: от малой перестановки в словах этих появилась задумчивость, что-то от

сказочности, необычности подлинника.

Роман самого начала века.

Старый чудак, тихий кабинетный ученый выбит из колеи событиями чрезвычайными,

вдруг почувствовал себя без пяти минут героем - и готов взбунтоваться

против домашней, женской тирании. Его спросили, едет ли он домой. Ответ можно

передать так: “Теперь-то уж я не вернусь”.

Но это и впрямь звучит очень

решительно. А наш чудак все-таки герой на час, домой он, конечно,

вернется - и даже эти самые слова произносит доверительно: “Не

вернусь я...”

Иным стал самый ритм

фразы - и она звучит мягче, согласно кроткому нраву говорящего.

Вас спрашивают, когда в

последний раз шел снег, и вы отвечаете неопределенно: “Да недели две назад”.

Событие не слишком важное и не так уж точно запомнилось. Но если спросят о

чем-то значительном, что врезалось в память, вы скажете иначе: “Ровно две

недели назад”. А если о событии горьком, об утрате или разлуке? Ответ будет

тоже точен, но менее деловит, хотя бы: “Уже две недели...” Неопределенное

недели две” здесь невозможно: уж конечно, каждый в точности

помнит, сколько времени прошло с того часа, как не стало рядом родного

человека. (Вот написалась эта строчка - и едва не случилось то, чего всем

нам надо бояться как огня: поставишь нечаянно “не стало рядом близкого человека” -

и выйдет дурной каламбур).

Да, вся интонация, окраска

нашей речи, ее настроение зависят от самого малого слова и прежде всего от порядка

слов. Здесь тоже тон делает музыку...

Три коротких слова: знаю я



вас - совсем, совсем не то же самое, что я вас знаю.

Как ни свободно по сравнению

с западноевропейскими языками строится русская фраза, логическое и

эмоциональное ударение в ней чаще всего в конце. А, к примеру, в

английской - в начале. И если сохранить строй подлинника, английский

порядок слов, в конце фразы гирькой повисает какое-нибудь местоимение, хотя

суть вовсе не в нем.

Маленькая девочка что-то

долго, упоенно рисовала - и вдруг бросила тетрадь, перестала рисовать.

Почему? Да вот, получилась очень страшная “бяка-закаляка” - я ее боюсь.

Это известные стихи К.

Чуковского. Он хорошо знал: ребенок не говорит - “я боюсь ее”. Голосом,

ударением малыш выделяет самое главное, самое важное - боюсь!

Устами младенца тут и впрямь глаголет истина.

Можно, разумеется, ту же

строку построить и по-другому, но если вам говорят: “Я боюсь ее”, вы невольно

ждете какого-то продолжения (“ее, а не тебя”, или “ее, потому что она

страшная”).

В математике от перемены мест

слагаемых сумма не меняется. Но как меняется сумма чувств и настроений,

музыкальное и эмоциональное звучание фразы от перестановки тех же слов, иногда

одного только слова!

И сердце вновь горит и любит - оттого,

Что не любить оно не может.

Как пронзительно, неодолимо,

как перехватывает дыхание это простое “не может” в конце пушкинской строки, на

него-то и падает ритмическое, логическое, душевное ударение! Стихи? Да,

конечно. Но ведь и стихами можно одно и то же сказать по-разному - и для

прозы возможностей не счесть. Наши грамматика и синтаксис, великое им спасибо,

позволяют чуть ли не любые слова в предложении поменять местами, тут у нас

простора куда больше, чем в языках западноевропейских. Русская фраза отнюдь не

должна быть гладкой, правильной, безличной, точно из школьного учебника:

подлежащее, сказуемое, определение, дополнение...

А между тем в редакциях нередко приходится слышать:

- Опять инверсия! Ну зачем она вам?

Герой сказки не знал, как

утешить плачущего малыша, дозваться, чтобы тот услышал “...как догнать его душу,

ускользающую от меня... Ведь она такая таинственная и неизведанная, эта



страна слез”. В редакции заспорили: почему сначала определения

неизвестно к чему, а лишь потом - подлежащее? Неясно, непонятно! И

предложили порядок слов самый простой, без всяких инверсий: Ведь страна слез

такая таинственная и неизведанная.

Да, все стало ясно и понятно,

а скрытое в этих словах волнение при такой перестановке погасло. Не осталось ни

таинственности и неизведанности, ни грусти - ничего, что так важно для

настроения автора и героя!

Что почувствует, что

представит себе читатель, если прочтет дословный перевод такой сценки (речь о

пассажире ночного поезда):

“...он тихо поднялся и в предутренней

прохладной тишине, в запахе железа, в темном вагоне стал быстро,

деловито собирать свои пожитки”? Уж наверно глаз резнут эти три “в”, и

сочетается ли - в запахе и в вагоне?

Ну, а если не просто читать

слова, а ощутить, что стоит за словом? Если чуть отойти от буквы подлинника: ...в

предутренней прохладной тишине, в темном вагоне, где пахло железом, -

разве так не естественней по-русски?

Речь идет об опасной охоте, о

событиях чрезвычайных. Можно говорить истово, описательно: “Все молчали, не

зная, что делать дальше”, а можно без всякой плавности, без лишних связок и

переходов, даже без местоимений: “Постояли, поразмыслили...”

Нет, не надо сдавать слова по

счету. Истина не новая, еще Цицерон говорил, что в переводе надо слова не



подсчитывать, а взвешивать. Об этом напоминает, кстати, В.

Россельс в предисловии к интересной книге теоретика перевода Иржи Левого,

изданной и у нас.

Можно излагать гладко,

скучно: “К его удивлению, никто не был убит”, а можно передать как бы

внутренним восприятием самого героя: как ни странно, убить никого не



убило. И если описаны наблюдения героя: “Вокруг царила полная

тишина, ни один звук не нарушал ее”, лучше дать изнутри, его ощущением:“И так тихо вокруг... поразительно тихо!”

Вольность? Да, отчасти. Для

старой классики этот прием едва ли годится. А в литературе более современной

такая непосредственная интонация прозвучит куда живее и убедительней.

“И вдруг... тишину разорвал

резкий звук выстрела - один, другой, третий. Затем ответное эхо,

вдали - крик человека”. Все так, все правильно, но длинно, слишком

спокойно, нет ощущения, что события внезапны, стремительны. А если так: “Грянул

выстрел, другой, третий... прокатилось эхо, кто-то вскрикнул...”

Ибо - напомню еще

раз - у каждого языка свои законы. То, что по законам чужого языка

неизбежно и на этом языке звучит легко и естественно, по-русски зачастую

тяжело и ненужно. Наши слова, как правило, длиннее - значит, если

переводить дословно, вся фраза получится более громоздкой, рыхлой. И нужно

что-то отбросить, что-то перестроить, что-то упростить - как раз для того,

чтобы читатель воспринимал перевод так же, как на родине

автора воспринимают подлинник. Это не отсебятина. Переводчик не исправляет, не

украшает автора, а отдает в его распоряжение все средства своего родного языка,

всю его гибкость и многоцветье. Ведь писатель иной страны свободно владеет

всеми богатствами своего языка. И пиши он по-русски, он бы, конечно,

пользовался не каким-то нейтральным пресным языком с вымученным школьно-гладким

синтаксисом и бескрылой, безликой лексикой, а всем арсеналом русских инверсий,

речений, образов.

Можно сказать: “Да, судьба

любит подшучивать над людьми”. Но короче, образней: “Да, все мы игрушки



судьбы”.

Можно: “выпил чай одним



глотком”, а не лучше ли: залпом? И об охоте лучше не убил, а уложил зверя, и поднялась не стрельба, а пальба.

Скучно сказать о человеке

хилом, слабосильном: он явно не в силах даже поднять такой мешок. Куда лучше: носильщик

из него никакой (никудышный). Скучно об озорниках: “Они хорошо себя

вели” или “вдруг стали послушные”, живей - были тише воды, ниже травы.

Вяло: “человек,

который убежал”, живее - беглец.

Женщина сильно исхудала; если

перевести буквально, получится: “Ты только посмотри на себя, ты вся прямо

прозрачная и все кости наружу”. Но переводчик, владеющий словом, пишет:

“Смотри, как ты похудела, кожа да кости! ”

И стертое намеренно заменит

уже не столь частым нарочно или еще более редким с умыслом. И

помощь у него не просто придет, а подоспеет.

В резковатом, очень

современном тексте молодой герой у такого переводчика скажет не “на это

способны только чудаки”, а чокнутые...

Беглецы боялись, что их

обнаружат. Тревога оказалась ложной, и вместо бесцветного “они не тебя

искали” один говорит другому: они приходили не по твою душу.

Безлико, скучно было бы:

герой так боялся появления полиции, так хотел скорее уехать отсюда, что не мог

объяснить, что происходит. Информация точная, но разве это художественная

литература? И как отрадно прочесть в детской книжке: “Джейми так боялся, что вот-вот

нагрянет полиция, так ему не терпелось унести ноги, что он

даже не мог объяснить, откуда такой переполох”. Все это

по-настоящему живо, естественно по-русски.

А вот поистине ловкий ход,

найденный одним переводчиком в случае не из самых простых. Бодрый

восьмидесятилетний старик говорит семидесятилетнему: “Oh, my dear young

(такой-то)... I’m too old”. По-русски обращение “мой дорогой молодой Икс

или Игрек” прозвучало бы здесь только смешно, да еще мешает соседство “я

слишком стар”. Первая находка переводчика: “Дорогой мой Икс, я

слишком стар, не чета вам”. Но тут все-таки есть небольшой просчет: “не

чета” говорят обычно в значении “лучше”. Естественно это прозвучало бы, скажем,

при таком повороте: он еще молодец, не чета иным дряхлым старцам. А

здесь вернее: “Я слишком стар, не то что вы, молодежь”.

И главная находка здесь,

думается, именно ход “рикошетом”, “от противного”.

Этот прием выручает нередко.

Вот пример совсем из другой книги. В подлиннике мальчишка abandoned his

big-brother attitude. Дословно этого не передашь, и не писать же: перестал

держать себя как старший брат! А как ловко “вывернулся” переводчик: “перестал покрикивать

на сестру, как на маленькую”!

Есть редакторы, которым

подобные “перевертыши”, как и любое отступление от буквы подлинника, кажутся вольностью. А меж тем это необходимая переводчику мера свободы.

О сильном, суровом человеке

сказано: в какую-то минуту il laissait sous sa rude écorce percer 1’ange

qui avait vainçяu le dragon. Можно перевести: из грубой оболочки выступил

ангел. Но для такого неожиданного поэтического образа, да и для самого

слова percer это тяжеловесно и скучно. Ведь оно скорее значит пронизать (случалось

вам видеть, как сквозь крохотную дырочку в плотной завесе пробивается в темную

комнату острый луч света?)

Можно (предлагали и такое)

понять percer более узко и перевести: “из шелухи пробился росток -

Человек”! Но ведь пробивающийся росток никак не связан с драконом, это совсем

иной образ - да и не вышел образ, распался на части. Переводчик написал:

“из грубой оболочки на миг просквозил ангел, победивший дракона”. Посыпались

возражения: так нельзя, так не говорят! И выручила ссылка на то, что уже

существует, на памятные строчки Блока:

Из невозвратного далека

печальный ангел просквозит.

А вот еще головоломка. В

начале “Письма заложнику” Сент-Экзюпери есть образ: Лиссабон как мать -

слабая, беззащитная, она верой в призрачное счастье пытается отвести от сына

беду.


По-французски Лиссабон

женского рода. Но по-русски... Не может же переводчик переименовать город, даже

если это ему нужно позарез! И молодой переводчик в первой журнальной публикации

выхода не нашел. Напечатано было так: “Лиссабон улыбался несколько

вымученной улыбкой; так улыбаются матери, не получающие известий

с фронта от сына и пытающиеся спасти его своей верой: "Мой сын жив, раз я

улыбаюсь..." "Посмотрите, как я счастлив и спокоен, -

говорил Лиссабон, - и хорошо освещен..." ...праздничный

Лиссабон бросал вызов Европе: "Можно ли делать меня мишенью... Ведь я

так беззащитен! ..."”

И образ пропал, он не

убеждает. Ну, а как быть? Оказалось, вывернуться все-таки можно: “И столица

улыбалась через силу... Столица Португалии словно говорила: "Смотрите,

я так безмятежна, я такая мирная и светлая... Разве можно на

меня напасть... я так беззащитна! "” Столица есть поблизости и

в оригинале - и вот там по-русски без малейшего ущерба можно сказать Лиссабон.

Трудней было “выкрутиться” в

“Маленьком принце”. Вот появился прекрасный цветок, его нрав и

поведение явно женские. По-французски la fleur женского рода. Мужской род

здесь, хоть убейте, невозможен! Но поначалу нельзя прямо назвать цветок розой,

принц этого еще не знает. И снова выручила замена: неведомая гостья, красавица.

В таких случаях необходимо как-то схитрить, извернуться, чтобы сохранить

главное.

Да простятся мне ссылки на

личный опыт, но ведь себя редактируешь больше, чем кого-либо другого, и чужую

“кухню” не знаешь так подробно, до мелочей, до последней запятой. Такой опыт

куда нагляднее отвлеченных рассуждений.

“Маленький принц” был

переведен когда-то залпом, “для себя”, без всякой мысли о печати, но свет

увидел и переиздавался не раз. И каждый раз к новому изданию я что-то правлю,

меняю, доделываю.

Что было бы с этой сказкой,

если бы в переводе покорно, слово за словом, следовать подлиннику?

Начать с посвящения. Его

пришлось бы перевести так:

“Прошу прощенья у детей за

то, что я посвятил эту книжку взрослому. У меня есть серьезное

оправдание: на свете у меня нет лучшего друга, чем этот взрослый.

У меня есть и другое оправдание: этот взрослый умеет все понять, даже и книги для детей. У меня есть и третье оправдание: этот



взрослый живет во Франции, ему там голодно и холодно. И ему очень нужно, чтобы

его утешили. А если всех этих оправданий недостаточно, я хочу

посвятить эту книжку ребенку, каким был когда-то этот взрослый.

Все взрослые сначала были детьми (но мало кто из них об этом помнит).

Итак, я исправляю мое посвящение”.

Прежде всего, слишком много

отглагольных существительных, а значит, тяжело и казенно - отсюда мысль

заменить прощенье глаголом, убрать часть оправданий, которые -

да еще вместе с обстоятельным “другое”, “третье” - тоже утяжеляют текст,

избавиться от некоторых инфинитивов (умеет понять, хочу посвятить).

Далее, по-русски не принято чаще двух-трех раз кряду повторять одно и то же

слово: шесть раз взрослый - утомительно и навязчиво; соседство друг

и другое не слишком удачно. И хочется избежать в коротком тексте восьми

разных “это, этот”, которые во французском неминуемы, необходимы, а по-русски

излишни и назойливы.

Вот что в конце концов

получилось:

“Прошу детей простить меня за

то, что я посвятил эту книжку взрослому. Скажу в оправдание: этот

взрослый - мой самый лучший друг. И еще: он понимает все на свете, даже

детские книжки. И, наконец, он живет во Франции, а там сейчас голодно и

холодно. И он очень нуждается в утешении. Если же все это меня не оправдывает,

я посвящу свою книжку тому мальчику, каким был когда-то мой взрослый друг. Ведь

все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит. Итак,

я исправляю посвящение: Леону Верту, когда он был маленьким”.

Из восьми “это” осталось

четыре, из шести “взрослых” тоже четыре: по два в начале и в конце. И из

четырех “оправданий” осталось только одно да глагол “оправдывает”. Неточно? В

подлиннике иначе? Да, но, право же, у переводчика тоже есть оправдание. Ибо, опустив или заменив несколько слов, которые в подлиннике звучат легко

и просто, а по-русски тяжеловесно и искусственно, он, думается, верней передал

чувство и настроение.

По-русски вышло бы длинно,

коряво и непоэтично: “Мой рисунок изображал удава, переваривающего слона” -

естественней (тем более в рассказе о детстве): “Это был удав, который проглотил

слона”.


Буквально пришлось бы

перевести: “Взрослые посоветовали мне бросить изображения удавов...”, но

в сказке лучше обойтись без этой конструкции: “не рисовать больше удавов...”

“Круглыми от удивления глазами

я уставился на это видение” - формально все правильно, в

подлиннике есть и apparition и des yeux tout ronds d’étonnement, можно

при желании перевести даже “выпучив глаза от удивления”. Но по-русски это было

бы слишком грубо, развязно. И стоило отойти от дословности, воспользоваться

живым и естественным нашим оборотом: “Я во все глаза смотрел на это

необычайное явление”.

Точно следуя форме, строю

подлинника, пришлось бы писать: “Как ты думаешь, много этому барашку надо травы?”

А проще: “Много он ест травы?”

“Удобно, что подаренный



тобой ящик ночью может служить ему (барашку) домиком”. В речи француза

причастия и деепричастия легки, мимолетны, изящны, у них нет громоздких

суффиксов и окончаний. А по-русски? Станет ли ребенок, да еще в сказке,

изъясняться причастиями? И снова все перестраиваешь: “Очень хорошо, что ты дал

мне ящик, барашек будет там спать по ночам”.

На предложение дать для

барашка веревку и колышек, чтобы привязывать его на ночь, малыш отвечает:

quelle drôle d’idée! Это ему не по душе, он почти оскорблен. Но не

скажет же он: “Что за странная мысль!” А, допустим, “что за чепуха” для него

слишком грубо.

И пытаешься передать

настроение иначе:

“Маленький принц нахмурился:

- Привязывать? Для чего это? ”

На

каждом шагу надо было избавляться от лишних словечек, необязательных



местоимений, связок, переходов:

Но для чего тебе, чтобы твой барашек ел маленькие баобабы?

Но зачем твоему барашку есть..?

Иная работа может и подождать... Но когда речь идет о баобабах, беды не миновать!

Но если дашь волю баобабам...

Слева

все формально правильно и очень близко к подлиннику. В “правых” вариантах

переводчик разрешил себе какую-то степень свободы - и право же, по-русски

так чище, яснее, достоверней, а значит, ближе к подлиннику по существу.

Ça ne fait rien тоже

поначалу переводилось буквально: это не имеет значения, это

неважно. Для француза - живой разговорный оборот. Но, конечно, по-русски

естественней малышу сказать, что, если барашек и уйдет, “это ничего,

ведь у меня там очень мало места”.

И дальше дословно: куда он

(барашек) пойдет? - неважно куда, прямо (перед собой!)

Но разве не естественней, тем

более для сказки, наше речение: “Мало ли куда? Все прямо, прямо, куда

глаза глядят”.

Такая мера вольности

необходима, без нее все станет скучно и неубедительно, а значит, потеряется

что-то очень важное для подлинника. Ведь сам автор, пиши он по-русски, уж

наверно, выбирал бы не стертые ходячие слова, а живые, емкие.

В сценке с Королем сперва

говорилось буквально: “Маленький принц оглянулся - нельзя ли где-нибудь

сесть, но великолепная горностаевая мантия покрывала всю планету. И он



остался стоять, но при этом зевнул, потому что очень устал”.

Все дословно, но по-русски тяжеловесно. Понемногу догадываешься: а не

правильней ли сказать это как бы от самого Принца, передать его мысль и

ощущение? И пишешь с точки зрения формальной вольно, а по сути вернее:

“Пришлось стоять, а он так устал... и вдруг он зевнул”.

Король упрекает маленького

гостя в нарушении этикета; вместо раннего буквального ответа: “Я не мог

удержаться” - делаешь проще, по-ребячьи: “Я нечаянно”.

Точно ростки тех самых

баобабов, выпалываешь лишние, хоть и правильные слова:

“...у пьяниц двоится в глазах.

И там, где на самом деле стоит одна гора, географ отметит две”, -

говорит Географ.

А чуть дальше Принц ему

возражает: “Но потухший вулкан может опять проснуться”.

Без этих стоит и опять

речь становится куда естественней, правдивей.

Стараешься отыскать взамен

безличных, нейтральных слов, которые первыми подвертываются под руку, слова

образные, более редкие: не достану воды, а зачерпну, не армии

бутылок, а полчища. Вместо “в тишине что-то светится -

“тишина словно лучится... Я понял, почему лучится песок”.

И в конце главки подхват - образ розы не сияет, а тоже лучится в

Маленьком принце.

Маленький принц спрашивает:

qu’est-ce que signifie (а что это значит) - почитать, приручать и так

далее. Скучновато и для русского уха не очень по-детски. Но первых редакторов

смущало, что переводчик слишком отходит от текста, и пришлось остановиться на

полпути: “А что такое приручать?” Более поздний вариант, думается,

достовернее для речи малыша: “А как это - приручать?”

Объясняя, как же надо

приручать, Лис говорит: “Ты с каждым днем сможешь садиться немного

ближе”. И сначала в переводе сделано было со всей грамматической истовостью: “будешь

садиться”. А позже исправлено: “Но ты с каждым днем садись немножко

ближе”. Ибо по-русски эти вспомогательные словечки необязательны, без них

прозрачней мысль и чувство, достоверней речь. И оплошностью было вначале: “...у

моих охотников существует такой обряд”, - конечно же, просто есть!

Узнав, что на планетке Принца

нет охотников, но нет и кур, Лис вздыхает: “Ничто не совершенно”.

Но ведь наш зверь склонен пофилософствовать, отсюда с точки зрения

буквалиста - вольность, а на самом деле - раскрыта суть этого

разочарованного вздоха: “Нет в мире совершенства”.

Поначалу шли жаркие споры: Лис

в сказке или Лиса? Кое-кто рассуждал наивно-формалистически,

ссылался на биографию самого Сент-Экзюпери: мол, в его жизни была “другая

женщина”, а потому Лисица в сказке - соперница Розы.

Здесь спор уже не о слове, не

о фразе, но о понимании всего образа. Даже больше: в известной мере о понимании

всей сказки. Ее интонация, окраска, глубинный, внутренний смысл - все

менялось почти так же, как меняется тон и смысл целого романа от того,

насколько понят и раскрыт в переводе герой: только ли он жертва общества и

обстоятельств или еще и их детище.

А понять и раскрыть смысл

образа, смысл книги - право и обязанность переводчика.

Убеждена: биографическая

справка о роли женщин в жизни Антуана де Сент-Экзюпери пониманию “Маленького принца”

не помогает и к делу не относится. Уж не говорю о сказочной традиции, начиная

со знаменитого Рейнеке-лиса, о том, что по-французски le renard мужского рода.

Но ведь в сказке Сент-Экзюпери Лис прежде всего друг. Роза - любовь,

Лис - дружба, и верный друг Лис учит Маленького принца верности, учит

всегда чувствовать себя в ответе за любимую и за всех близких и любимых.

На сцене (многие годы в

Драматическом театре им. К.С.Станиславского, потом в театре “Сфера”) все это

отлично, тончайшей паузой передавал артист И.Г.Козлов: “Ты навсегда в ответе

за всех, кого приручил. Ты в ответе... за твою розу”.

И короткое молчание это,

конечно, означает: да, и за меня, за друга, кому тоже нелегка будет разлука с

тобою. Тон отнюдь не соперницы. А главное, пусть соперница сколь угодно

благородна и самоотверженна - такое понимание упростило бы, сузило,

обеднило философский и человеческий смысл сказки.

Пойти на поводу у

приземленной, упрощенной трактовки очень легко. И вот что получилось бы.

При первой же встрече,

услыхав, что Маленький принц родом не с Земли, а с крохотной далекой планетки,

Лиса (в женском роде) окажется по-дамски заинтригованной. В

подлиннике le renard parus très intrigué, но о сказочном зверьке

по-русски вернее: он очень удивился.

На просьбу “приручи меня”

Принц отвечает: Je veux bien; в отношениях светских это прозвучало бы как с

удовольствием; можно было по нечаянности написать охотно, и это

двусмысленно перекликнулось бы с разговорами об охоте и охотниках. Принц

отвечает коротко, серьезно: “Я бы рад”.

И вот настал час разлуки.

Маленький принц жалеет огорченного Лиса. Но невозможно перевести буквально: Ах,

я заплачу!

(Вообще во французской, в

английской речи Ah и Oh звучат не так сильно, потому и встречаются чаще,

по-русски же выходит слишком сентиментально либо чересчур выспренно,

впечатление получается обратное - читателю становится смешно.) И вздох

убран в ремарку:

- Я буду плакать о тебе, - вздохнул Лис.

А дальше, особенно если

сделать Лисицу (в женском роде), пойдут, пожалуй, сварливые взаимные попреки,

некая семейная сцена:

- Ты сама виновата. Я не желал тебе зла (или, чуть менее

буквально: я желал тебе только добра), но ты захотела, чтобы я тебя

приручил... - Конечно. - Но теперь ты будешь плакать. -

Конечно. - Вот ты ничего и не выиграла! - Нет, выиграла...

Да, в подлиннике gagner, но

немыслимо передавать это буквально, одним из первых по словарю значений,

получится душевная грубость. А ведь интонация совсем иная. И вернее идти “от

противного”:

- Ты сам виноват... Я ведь не хотел, чтобы тебе



было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.

- Да, конечно.

- Но ты будешь плакать.

- Да, конечно.

- Значит, тебе от этого плохо.

- Нет, мне хорошо...

Приходилось распутывать и

другие узелки.

В подлиннике дословно: “Твоя

роза так дорога тебе потому, что ты терял (тратил, убивал) на нее



время”! До нашего восприятия это, хоть убейте, не доходит, и сначала

сделано было обычным русским речением: потому, что ты отдавал ей всю душу. В

общем естественно, но уж слишком стертый штамп. Да еще надо помнить о подхвате

в главке о стрелочнике, где дети тоже “тратят все свое время” на тряпочную

куклу. И очень не сразу отыскалось нечто, кажется, поближе к авторскому: потому

что ты отдавал ей все свои дни.

И еще задача. На вопрос

Принца: “А как это - приручать?” - Лис отвечает буквально: создавать

связи, сréеr des liens, причем эти связи в творчестве и философии

Сент-Экзюпери - одно из ключевых, важнейших слов, оно лейтмотивом проходит

через книги, статьи, письма. Но в сказке связи просто невозможны!

Некоторые бурно протестовали против уз - для них почему-то узы означали

только узы рабства. Никакие ссылки на узы дружбы и любви, на Пушкина,

Лермонтова, Герцена не помогали, пришлось в ранних вариантах делать: приручать

значит привязывать к себе. Ключевое слово Сент-Экса оказалось смазано.

Позднее удалось восстановить узы. И тут пришла еще одна догадка.

В начале сказки Принц

говорит: “Мне не надо слона в удаве, слон слишком большой, а удав слишком

опасный, нарисуй барашка”. И сперва как-то так написалось: слоны слишком

большие, а удавы слишком опасны. Но у автора не

случайно единственное число. Ребенок не обобщает, для него существует только

один, вот этот, слон и один, вот этот, удав. То же

относится и к рассуждению о том, что значит приручать: не приручать

вообще, а как это приручить? Не вообще создавать - а именно

сейчас, вот в этом, нынешнем случае создать узы? Потом в сознании

читателя оно само собою обобщится, но спрашивает Принц по-детски -

конкретно.

Сказка печальна, ведь она о

разлуке. Сдержанно, но грустно говорит Летчик о своем маленьком друге: “Слишком

больно вспоминать, и мне нелегко об этом рассказывать”. Не только

фонетика не-не заставила поменять местами эти слова: при ином, не столь

гладком порядке, они и звучат более отчетливой грустью: нелегко мне...

Но и о звуках тоже

нельзя забывать. Если, к примеру, строка вдруг загудит и зажужжит: “Но тут



же мужество вернулось к нему”, меняешь тут же на тотчас.

Перед первой встречей со

змеей Маленький принц не увидел в пустыне ни души и подумал, что залетел по

ошибке не на Землю, а на какую-то другую планету. Но тут (если

переводить буквально) в песке шевельнулось колечко лунного цвета.

Как было избежать рифмы,

которая вовсе ни к чему? Все перестановки казались нарочитыми. И не сразу

нашлось решение: “...шевельнулось колечко цвета лунного луча”.

И так - строка за

строкой, год за годом. Непременно тянет снова что-то править, доделывать,

шлифовать - что-то малое, микроскопическое, для читателя, наверно, вовсе

незаметное...

Ибо “нет в мире совершенства”...





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   27




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница