Ольга алмазова



страница10/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   23
Глава 2
1
– Вы, Вячеслав Митрофанович, меня не вспоминаете… И я вас вспоминать не буду! – скакала я, ощутив поразительную легкость.

С души словно свалился камень: нет мужа – нет и жены… Я молода… Красива… Отличная наездница!...

Не прошло и двух дней, как в Медвежье пожаловала Варвара Александровна. Меня снова разобрал смех: а где же ее молчаливый сын? Вместо сына хитровато выглядывал из-за плеча супруги учитель математики Парфианович.

– Ольга Васильевна! Мы хотели поговорить с вашими родителями.

С кухни вышла моя мама, с мельницы вернулся отец. Они расположились в гостиной.

Что они хотят? Купить яблок? Мельницу? Часть земли в Медвежьем? Я не придавала значения цели взита.

– Они приезжали свататься, – сказала мама, когда коляска с фон-Бринкман и Парфиановичем скрылась за бугром.

– Что?!


Я давно так не хохотала! Со стоном! С раскачиванием! С поклонами в разные стороны! Не помню, когда так долго меня колотил смех. Выйти за Георгия! Который и в подметки не годился Новикову!

Но Новикова все не было, будущее с ним оставалось туманным, а подвернулся Кричевский Георгий. Можно было подумать, что ореол романтики давно спал с меня, и я производила впечатление практичной, земной женщины. «И не такая уж любовь великая штука, чтобы был только Он и только Он!» – восклицало внутри. Но на задворках сознания возникали другие мысли: не предательство ли это – так быстро забыть мужа? И хотелось спрятаться от всего происходящего в какую-нибудь нору. Я запретила родителям впускать в дом кого-нибудь из фон-Бринкман, корила себя за необдуманный визит в Казинку, и в то же время меня не покидало: «Оля! Ты молода! Ты не монашка! Ты страстная эмоциональная женщина!»

Однажды я выехала на прогулку и далеко ускакала в поля. Продравшись сквозь кущи акации, я выбралась на берег реки Трещевки и изумилась выложенныму ветвями сирени на противоположном склоне:
«ЛЮБЛЮ ОЛЬГУ»
Кому это? Ольге. Я Ольга. Кто мог бы это сделать? Любой, кто любит Ольгу. Может, Георгий? У них растет такая лиловая сирень. Это похоже на него: скрытно, тайно. Почему-то в памяти мелькнула станция Сирень на пути к Севастополю, опустошенная, без единого куста с характерными метелками цветов, с раскрытыми вагонами разграбленных поездов, с приказом Врангеля об отступлении и эвакуации на столе коменданта.

Нет, нет, мне этого не надо!…

У меня уже была любовь…

И: выходит, Георгий меня любит. Но я-то его не люблю. Люблю другого. А, может, пока не люблю? И со временем стерпится-слюбится? Разве невозможно такое? И стоит ли упорствовать?

Георгий несет с собой мир, тихую, спокойную жизнь. Новиков – неустроенность, походы, бойню.

И не придет ли время, когда тебя уже никто не полюбит, и ты останешься одна? Одна-одинешенька?

А?

Вечером я зашла к родителям и сказала о своем согласии выйти замуж за Кричевского.


2
Мы расписались в Землянском ЗАГСе. На бракосочетание съехались близкие родственники с моей и Георгия стороны. Я надела бордовый костюм, не решившись снять с плечиков в шкафу ждавшее меня с осени 19-го года подвенечное платье. Оно хранилось для венца с другим. Бывшая баронесса светилась от гордости. Георгий плакал от счастья. Мои родители и Русановы тоже всплакнули. Может, от облегчения, что моя жизнь устроилась, а, может, от горечи, что не в силах что-то изменить.

Извозчики шептались:

– На кого же ты орла сменяла…

Я взяла фамилию мужа, и уже ничто не напоминало о том, что я была женой белогвардейского генерала.

Вместо многодневного гуляния на свадьбе ограничилась скромным застольем, о котором даже не хочется вспоминать.

Вскоре с супругом переехали из уезда в Воронеж и поселились на Воскресенской улице, которая тянулась от Большой Дворянской, теперь проспекта Революции, среди густых кленов и высоких тополей. Красовавшиеся по бокам особняки реквизировали, и в них разместились различные учреждения. Можно было снять квартиру в привокзальном поселке, но не хотелось напоминать Георгию о принадлежавших когда-то его деду, потом матери, и по праву ему – не приди большевики – домах.

Он поступил на службу в губернское управление торфяных заготовок Губторф. Мне доставляло удовольствие утром провожать его на работу, потом идти на рынок за продуктами, пробираться вдоль длинных торговых рядов, возвращаться с полными сетками, готовить обед, ждать мужа и под вечер пройтись с ним до каменного моста, оттуда открывался чудный вид на левый берег реки с заливными лугами. И ни единой мыслью не вспоминать голод, страх, сырость, холодные хаты, всю эту бушующую военную схватку во имя чьей-то победы.

Мне казалось, наступило хорошее, беззаботное время!

Как я заблуждалась…

Как-то возвращалась с рынка, и навстречу шел военный в буденовке. Лицо его скрывал низкий козырек. Когда мы поравнялись, я услышала:

– Ольга Васильевна!

Военный приподнял буденовку, и я узнала адъютанта Новикова:

– Уманец!

От радости подпрыгнула, как ребенок.

– Вы как будто с Ялты и не снимали буденовку? – засмеялась.

– С меня ее уже десять раз снимали и десять раз надевали!

– Как это?

– Когда выпустили из Киевской чрезвычайки, я приехал в Воронеж и пошел преподавать в пехотную школу. Из пехотной школы перевели в институт. Из института назад в школу. Теперь что ни начальник, то сначала снимает, потом надевает. Но, вы только не подумайте, что я забыл Новикова…

– Новикова? – мне стало не по себе.

Дошли до Воскресенского храма.

– Давайте присядем, – предложил Уманец.

Со скамьи во дворе храма открывался вид на лужайку, где паслись коровы, проезжали всадники и тянулись телеги. От храмовой сторожки по двору расползался слабый дым.

– Расскажите о себе, Ольга Васильевна! – попросил Уманец. – Как Вячеслав Митрофанович?

– Как Вячеслав Митрофанович, не знаю… Газеты пишут, что был в Польше…

– Читал-читал… Борется…

– А как поступить той, которую бросили? – вдруг повернулась к бывшему адъютанту.

– Что вы говорите?!

– Год ни весточки! Ни слова! Думаю, Вячеслав Митрофанович не пропадет. Он видный мужчина! – произнесла гордо и с обидой.

– Так вы…

– Я теперь Кричевская…

Уманец помолчал и потом сказал:

– Жаль Вячеслава Митрофановича…

– Вы хотите сказать за то, что жена его оставила?

– Я ничего не хочу сказать…

– А позвольте вас спросить: вот вы переоделись в форму Красной Армии, это что? Разве не предате…

– Не знаю, не знаю… Но объявись полковник…

– Генерал…

– Какая разница!… Я бы и сейчас с ним пошел в огонь и воду!

Дым подкрался к нам, и я ощутила кислый угольный запах.

– А я, как видите, уже не пойду, – произнесла с вызовом и поднялась со скамьи.

– Прощайте, Ольга Васильевна, – Уманец встал следом и, нахлобучив буденовку, направился в другую сторону.
3
– Что он хочет этим сказать? – шла, сбивая попадавшиеся под ноги камни. – Что я плохо поступила? А попробовал бы сам пожить в полном неведении…

Дома бросила сетку с продуктами в прихожей и упала на диван.

«Вячеслав Митрофанович! Ответьте! Ведь мне же вас, как бы я этого не хотела, не забыть никогда… Плохо поступила ли, хорошо ли... Уманец готов с вами в огонь и воду… Я уже огонь и воду прошла… И пошла бы дальше… Но почему от вас нет никаких вестей?.. Одни лишь сообщения, что у вас нелады с одними властями, другими… Что вас выслали из одной страны, из другой… Вас носит по чужим краям, вместо того чтобы прибить к родному берегу… Постой, Ольга, что ты несешь?.. Какой еще берег, когда его сразу схватили бы чекисты… А поступить, как Уманец?.. Но он не смог бы кривить душой… Не по нему служить красным… А почему ординарец смог?.. Ведь какой отчаянный был! Сколько буденновцам от него перепало!.. Неужели, человек так устроен, чтобы плыть туда, где вода теплее и корм сытнее?»

– Ольга! Что с тобой? – надо мной склонился Кричевский.

– Ты пришел с работы? – приподнялась с дивана

Смотрела на супруга, который старался привнести в мою жизнь покой, и теперь чувствовала бесплодность его стараний.

Мне стало совестно что-то утаивать.

– Встретила адъютанта Новикова…

– Новикова? В Воронеже?! – испугался Георгий.

Он не мог не знать моего прошлого.

– Понимаю, понимаю… Оля, я вижу, как тебе тяжело… Но мы должны пережить и это… Ты должна знать, что какое бы бремя ни свалилось на твои плечи, я разделю его с тобой… Помогу вынести…

Он не стал углубляться в суть встречи с адъютантом и продолжил:

– Я не мыслю своей жизни без тебя… Ведь мне тоже досталось…

И я узнала тайну семьи фон-Бринкман, которую когда-то своим детям раскрыла Варвара Александровна. В порыве откровенности она рассказала сыновьям Владимиру, Георгию и дочери Нине, что все они носят фамилию ее мужа, но родились не от него, а от трех разных мужчин. Это был страшный удар по самолюбию молодых людей, который смог выдержать только Георгий.

– Ах, вот оно что! – я вспомнила рассказ о том, что застрелился сын фон-Бринкман Владимир – он учился в мужской гимназии, что дочь Нина наложила на себя руки.

Мне стало жалко своего мужа, последнего из фон-Бринкман, и я прижала его к себе, думая, что сделаю все возможное, чтобы наполнить только хорошим жизнь супруга, чтобы больше ничто не печалило его.

Искала объяснение поступкам его матери. Что это, последствия неспособности иметь детей от престарелого мужа? Женской неудовлетворенности? Ведь муж был намного старше ее. Желание отомстить супругу, погубившему ее молодость? Казалось, и первое, и второе, и третье имели право на существование. Варвара Александровна словно наверстывала упущенное сначала с одним мужчиной, потом со вторым, третьим – отцами ее детей, и вот – с Парфиановичем.

– Выходит, он не Кричевский! А какой-нибудь… И я не Кричевская!.. Моя фамилия другая…

Мною овладело чувство брезгливости. От фамилии Кричевский веяло душком обмана, от неизвестной фамилии настоящего отца Георгия тем же. Меня словно измарали грязью. А мне всегда и во всем хотелось только ясности и чистоты.

После такого известия решила поменять свою фамилию на девичью и собралась в Землянск. Поехала туда вместе с мужем – он редко отпускал меня одну. Коляска неслась по усеянному травой большаку. Хвойный лес, как пики таежных воинов, скрывал разбросанные по ярам хутора. Вот показалась огромная равнина и излучина Дона, к берегу которого прижался паром. Как только колеса въехали на понтон, паром дернулся с места. Паромщик переправлял через быстрый поток, с пеной вылетавший из-под понтонных лодок, двух быков и пяток подвод.

– Оля! Я тоже заменю фамилию на Алмазов, – сказал Георгий.

Податливость мужа каждому моему поступку первое время восхищала меня. Он был полной противоположностью Новикову, который силой своей натуры меня подавлял. Он бы никогда не позволил себе поменять родовую фамилию.

– А чем вам не нравится Кричевская? – спросила сотрудница Землянского ЗАГСа, которую я назвала про себя «солдаткой» – одета в суконную кофточку защитного цвета с отложным воротничком и низкие сапоги.

– Звучит как-то кр-кр…

– И всего-то?! А вы бы знали, что у нас половина уезда Писуновы, Задовы, Барановы, Рыгаловы. Вот бы кому стоило позаботиться о благозвучности фамилии. А на какую вы бы хотели поменять?

– На мою девичью Алмазова.

– Вы что?! Сейчас с разными алмазами, брильянтами дело худо. Еще не так поймут. Буржуев ведь, алмазов разных, прогнали. Брильянты у них отобрали. Вот если бы вы захотели Октябрева, в честь Великого Октября, Первомайцева, то мне понятно…

«Может, сказать об истинной причине? Спросят о доказательствах, что у мужа не тот отец. А где их взять?»

– Гражданка! Не морочьте себе и другим голову…

– Да-да, – я вышла из ЗАГСа.

Так и осталась на фамилии Кричевская, которую не принимала всеми фибрами души. И лишь сильно в глубине души отозвалось: «А ведь была-то и Новиковой!» Но что мне оставалось? Меня словно опутали по рукам и ногам, измарали мое чистое имя и мою безупречную фамилию пошлыми проделками родительницы мужа. С этого дня во мне затаились крупицы ненависти к свекрови, ко всем женщинам, кто способен на обман, который впоследствии оборачивался тяжелыми муками и даже трагедиями.
4
Думаете, мне не было жалко Новикова? Я представляла, как он с головой погружен в дела и, может, в редкие минуты отдыха вспоминает о своей Ольге. И верит, что его ждут, и надеется на встречу. В эти минуты со мной невозможно было разговаривать. Я дерзила и разве что не кусалась. Мои сотрясающие воздух упреки – что же не написал, не дал о себе знать – разбивались о другие мысли: а напиши – навел бы врагов на меня, и на этот раз его подругу просто так бы не отпустили. После такого несколько дней выкарабкивалась из теснины душевных переживаний.

Как-то, гуляя с мужем по скверу, встретила Флигерта с женой.

– Быстро же вы… – сказала Новоскольцева.

– Поменяла мужа? – я к таким вопросам привыкла.

Флигерт к моему замужеству тоже отнесся спокойно и рассказал, как удачно выбрался из Северной Таврии, как доехал на перекладных до Воронежа, как устроился работать на железную дорогу. Поинтересовался о боях смоленцев, когда он уже покинул полк. После моего по-военному лаконичного «доклада» Новоскольцева сказала:

– Рады видеть у нас в гостях… Улица Халютинская…

– Это где такая?

– У Акатова монастыря.

Мне были знакомы извилистые, переходящие в крутые каменные лесенки с шаткими перилами улочки около мужского монастыря, и я с удовольствием согласилась.

Узнав, что рядом с Флигертом на другой улице Средне-Смоленской живет Косцов, который теперь служил на спиртоводочном заводе, что вернулись в город Мыльцев-Минашкин, Златоустов, я загорелась желанием собрать смоленцев вместе.

– Привет Вячеславу Митрофановичу! – напоследок сказал Флигерт. – Знатный был командир!

– Если бы я сама знала, где он! – пожала я плечами.

Видно было, как коробило Кричевского при каждом упоминании фамилии Новикова, но ему ничего не оставалось, как смириться и держать себя в руках.

Однажды на Плехановской, когда-то Большой Московской, меня обогнал автомобиль. Он урчал и громыхал по мощеной дороге. Я еле успела отскочить в сторону и – чуть не кинулась следом. Не поверила своим глазам: на переднем сиденье рядом с водителем сидел Натан – беглец Натан! – в форме комбрига, а сзади Лебедев.

Натан, который покинул наш отряд в низовьях Днепра, теперь красный комбриг!

Чудеса….

Лебедев, бывший офицер, которого я спасла, который потом воевал против нас в Таврии.

Они были в шлемах с красными звездами и белых перчатках.

Так и хотелось крикнуть:

– Постойте!

«Ну и дела! – мне ударило в виски. – Натан! Ловко же устролся при советской власти! И как стремительно вознесся?.. Лебедев! В белых перчатках… А какая у них выправка! Настоящие белогвардейские офицеры… А ты что? Твой муж? – заговорило во мне. – Ведь тоже кормитесь от большевистского пирога… Хотя могло все выглядеть иначе… Ты бы ехала с Новиковым в машине…Ты бы сидела в белых перчатках…Победи белые большевиков».
5
Теперь я мало чему поражалась. Не удивил меня Веселаго – друг Новикова: он после ранения попал в Кисловодск, откуда в Красную Армию и теперь преподавал военные дисциплины в ветеринарном институте. Шнейдер – перебежчик из Смоленского в Феодосийский полк, потом от белых к красным, предлагавший нам сдаться в Симферополе – отслужил в охране черноморских портов и теперь учил военному искусству студентов университета.

Вот как повернула судьба!

Словно они и не воевали с Советами! Не кидались в бесконечные атаки, пытаясь опрокинуть врага…

Как противно! Как все это было схоже с супружеской неверностью фон-Бринкман! И вместе с тем по таким правилам жили многие. Старое гибло, новое приходило. Белое перекрашивалось в красное. Чужое навязывалось под угрозой расправы ЧеКа.

Я устроилась в ремонтную артель счетоводом. С моими способностями подготовить деловую бумажку, провести расчеты не составляло особого труда. Сколько исписала донесений во время боев, сколько раз выводила число прибывших в полк бойцов – дебет, выбывших – кредит, сколько считала разницу между теми и другими. Но сухая экономическая наука – на войне мне приходилось заниматься людьми, а не рублями, копейками – не доставляла удовольствия, и я старалась всецело погрузиться в семью. Снова готовилась стать матерью, и теперь не боялась, что на седьмом месяце беременности придется трястись в коляске, вздрагивать от каждого шороха, выстрела, ржания коня, думать о родах в поле, о сохранении жизни младенца, о переправе за границу. Все это унесло в прошлое вместе с моим несчастным сыном, куда укатила и моя юная пора.

Меня всегда тянуло к белому – цвету чистоты и надежды. По моей просьбе окна нашей квартиры осветились белым, до самого пола спустились молочные шторы, светлые материи накрыли стулья с витыми ножками. Словно приглашала присесть за старинный стол со столешницей в форме эллипса снежная скатерть. Диван с ажурными подлокотниками и зеркалом в спинке звал прилечь.

– Вот в эти покои я принесу своего… – думала я, не зная, как назову будущего ребенка.

Девочку Ольгой? Но так собиралась назвать дочь с Вячеславом Митрофановичем. И не хотелось именем дочери спутывать двух мужчин. Я перебирала в памяти женские имена и выясняла их значения: Мария – имя моей матери. Святая! Хорошо бы… Варвара – матери Георгия – что-то иноземное, варварское… Анастасия? Воскресшая. Оно скорее подходило ко мне, воскресшей из небытия.

Сына Славой? Этого мог не понять муж. Василием по имени моего отца? Царственным! Но время царей ушло. Отца Георгия. Его не знали ни он, ни я. И все равно напрашивалось Вячеслав, Слава, от которого вытекало столько производных Белослав, Благослав, Владислав, Милослав, Радислав, Святослав, Ярослав, словно это имя принадлежало всей планете.

Так и не выбрав имени, мечтала о том дне, когда мои покои прорежет детский голос и закачается люлька у дивана.

При каждом удобном случае я навещала Медвежье, которое сбрасывало одежды лета и одевалось в пестроту осени. С полей везли высушенные снопы, которые молотили на риге. Намолоченное зерно отправляли на мельницу. Кипела привычная для нашего сельского уголка страда.

Иногда я заглядывала на место обмолота: лошадь мерно ходила по кругу и вращала маховик, который разгонял барабан молотилки. Снопы кидали в отверстие, и на решето усыпалось зерно. Наши предки молотили семя цепами – теперь люди выдумали механизмы. Как в военном деле: когда-то вместо огнестрельного оружия сражались саблями, пиками, кинжалами, а изобрели порох, и изменилась война.

Однажды, когда я задержалась дома, вбежала мама:

– Оторвало! – не знала, за что хвататься. – Руку!..

Через полминуты я подлетела к сараю, где со скрипом замирал звук молотилки.

Василий Алевксеевич покачивался, еще не понимая, что произошло. Из плеча хлестала кровь. Рядом пытался зажать рану Алеша. В одно мгновение я отхватила от своего платья кусок материи, скрутила и перетянула рану.

– Папа! Папа! Ну что же ты так?..

Он был в шоковом состоянии.

Кто-то из крестьян тянулся внутрь барабана.

– Он, он совал сноп… Сноп не лез… Он его толкнул туда и руку… – произносил бледными губами Алексей.

– Беги за эфиром! – вспомнила средство от боли. – Ах, да, какой у вас эфир? Водки неси… Водки!

Алексей убежал. Отец мотал головой, опустился на землю, зубы у него скрежетали. Как мучился мой папа! Прибежала мама, на ходу откупорила бутылку. Водка полилась в рот отцу.

– Папа, пей! Папа, – умоляла я, отрывая еще лоскут материи и обматывая культю. – Скачите за Сергеем Гавриловичем!

– Уже послали!

На ригу сбегались люди, лошадь стояла, понурив голову и смотря своими огромными глазами на Василия Алексеевича. Крестьянин достал из барабана гибкую плеть – размолотую в пух и прах руку. Из-под молотилки медленно сыпались семена.

Я с ненавистью смотрела на изобретение человека, которое лишило руки моего отца, как с некоторых пор – на пушки, снаряды, пулеметы – другое творение человека. Ощущала толчки из глубины живота – давал о себе знать потомок Алмазовых – и ничего не понимала.


6
Мама убивалась:

– Как же теперь будем жить?

– А на что я, Сергей, Алеша? – успокаивала ее.

– Да, мам! Чем мы не мужики! – хорохорился Алексей.

– Все вы мужики. Но из вас никто отцу не ровня!

Бедный мой папа! Снова выпало ему. Роздал земли, чтобы самому трудиться, и вот теперь остался без руки!

– Ничего, Василий Алексеевич! – приехал Русанов. – С такими крепышами (он имел в виду моих братьев) вы еще больше будете молотить зерно…

– У меня другая рука есть! Левша на Руси не уступал правше, – говорил Василий Алексеевич. – Вы лучше скажите, что вы мне дали, что я отключился?

– Отвар целебных трав, – сказал Русанов, прищурившись на меня. – А вы знаете, в старину, чтобы обезболить, били киянкой по макушке. Была специальная киянка. Человек терял сознание и не чувствовал боли…

– Вот и меня киянкой…

Сергей Гаврилович! Сколько он нам помогал. Лечил меня. Теперь поднимал на ноги Василия Алексеевича. Насколько обязана ему наша земля. Скольких спасли его заботливые руки!

Братья Сергей и Алексей делали все, чтобы заменить Василия Алексеевича: молотили зерно, собирали яблоки, везли урожай на базар, заполняли амбар и подвал на зиму продуктами помола, овощами, фруктами.

Василий Алексеевич оправился и левой рукой выполнял то, что когда-то делал правой. Я ушила рукава в его рубахах, чтобы они не болтались, братья сделали лесенку, чтобы отец мог залезть на коня.

– Полковник Манштейн, – назвала отца, увидев его верхом на лошади.

– Кто это?

– Офицер, который одной рукой справлялся с тем, что другие выполняли обеими.


В Воронеже все собиралась пройти к Акатову монастырю и проведать Новоскольцеву, собрать смоленцев, но откладывала, занятая работой и хлопотами по дому. Холодок от встречи с Уманцем не располагал к свиданию с ним, но Всеволод Веселаго – со смоленцами так или иначе встретилась на улицах – воспринял мое замужество спокойно, Мыльцев-Минашкин благодушно, Златоустов пожелал материнского счастья, а Косцов даже предлагал помощь.

Все они оставались друзьями и ко мне относились с почтением, как к супруге своего бывшего командира. Мне это льстило, и я им хотела отплатить тем же.

Когда на свет появилась девочка, я сначала удивилась, а почему не мальчик? Но потом обрадовалась.

Уж этого ребенка у меня никто не заберет! Ни красные, ни белые! Ни рыжие, ни черные, никакие еще другие!

Мои переживания о потери руки отцом не отразились на ребенке. Девочка родилась крепенькая, пухленькая, вес три килограмма семьсот пятьдесят грамм, пятьдесят четыре сантиметра роста, с перевязочками на ручках и на ножках. На головке кучерявились волосики, и она загадочно закатывала перламутрового цвета глазки.

При первом кормлении я почувствовала себя с этой крохой единым целым. Она уснула на моих руках и сквозь сон строила гримасы, непроизвольно улыбалась, как бы вскрикивала, а по моему телу растекалось упоительное тепло.

Мы назвали кроху Ириной – по имени богини мирной жизни…. Мирной!.. А не какой иной…

Хорошо, что девочка! Меня обошла головная боль с именем мальчика.

Я любила качать ее в люльке, напевать песенки, играть с ней, утыкаясь в ее пахучее тельце. В два месяца дочка подняла головку, стала агукать и радоваться при каждом моем появлении. В четыре поползла и беспрерывно терла кулачком десну – прорезался зубик. В восемь держалась за грядушку кроватки и пыталась найти равновесие.

Сколько радости доставляло наблюдать за этим маленьким существом и жить рядом с ним. Отдавшись воспитанию крохи, я забывала все вокруг. Оставила и работу в артели.
7
Как-то зимой натянула на Иришку заячью шубку, и мы поехали на санках к речному спуску. Мальчишки кидались снежками, укутанные бабули восседали на скамьях и грызли семечки, бездомные во вратах собора просили подаяние, кошки маленькими тигрицами прыгали через сугробы, скрываясь от собак. Снег хрупко рассыпался. Играло дальнее солнышко, а мое солнышко жмурилось и показывало рукавичкой на горку. Конечно, я оставалась сама ребенком. Мы съехали с горки и угодили в сугроб. Рядом со мной хохотала Иришка.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница