Ольга алмазова



страница11/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23

– Барышня!

Я подняла голову и узнала Шнейдера.

– Иван Федорович?

– Ольга Васильевна! – Шнейдер в шинели с красными околышами склонился и помог подняться.

Я неожиданно сделала подножку Ивану Федоровичу, и он шлепнулся в снег – буденовка покатилась, мелькая алой звездой над козырьком. Кто-то из мальчишек пнул ее, и она полетела еще дальше. Шнейдер подхватил полы шинели и побежал за шлемом.

– Оленька! Вам с Иринкой нельзя так долго находиться на морозе! – появился Кричевский.

– А мы тут с одним знакомым развлекаемся, – смеялась я, смотря на заливавшееся в хохоте дитя.

Смешно! Мама Иринки прошла сквозь горнило испытаний и осталась в детстве, желала кидаться снежками, кататься с ледяных горок, утопать в сугробе. В райском, благостном, добром снегу, а вовсе не в том, что засыпал нас осенью 19-го.

Мы двинулись домой. Воронеж благоухал от хрупкого слоя, накрывшего углы крыш, черноту улиц, облепившего ветви дубов и длинные лапы тополей. Я ощущала каждую снежинку на лице, каждый закуток легких остывал от морозного воздуха. Пребывала в каком-то восторге.

Природа бушевала в своем вневременном измерении, не ведая, какая власть правит в стране, какая придет, чьи законы навязаны людям, а чьи отвергнуты, кто, в конце концов, счастлив, а кто горюет. И от этого было хорошо.

Стоило на смену зиме прийти лету, как мы с дочуркой отправлялись в Медвежье, куда на выходные приезжал Кричевский. Георгий мотался по уездам, собирался в командировки в другие губернии, покидал нас несколько раз в месяц. Его мать не очень жаловала меня – видимо, чувствовала мое отношение к ней – и редко-редко виделась с внучкой. Но я не очень страдала от отсутствия внимания сверкови.

Мои братья хлопотали по хозяйству, позволяя Василию Алексеевичу и Марии Адольфовне больше отдыхать. Мы любили фотографироваться вдвоем, втроем с «дедой», вчетвером еще с «бабой», вшестером – с «дядьями». Я окуналась в беззаботный, веселый мир Иринки и думала, что детство дочки ничто не омрачит. На смену детству придет безоблачная юность, счастливая взрослость, удачное замужество, добротная семья.

А иначе просто не могло быть! Так считала я.

Дождливый июль прогнал сухой июнь, следом прилетел жаркий август. Потекли тихие, ясные дни и лунные ночи, которые мы любили проводить среди яблонь с пригнутыми к земле от веса плодов ветвями, в тени вишен, осыпанных бисером ягод.

Мое Медвежье!

Мой рай!

Когда набили оскомину от яблок, а падалки скормили лошадям, закраснили губы от вишни, а остатки ягод склевали воробьи, повеяло осенью, и мы собрались в Воронеж.

Сентябрь дышал полной грудью: с южных равнинных окраин тянуло теплом, с северных лесов – прохладой. Тополя вытягивались в струнку, трепеща на ветру, ивы обмахивались прядями, клены шелестели кронами. А листву, как ноготки модниц, обширно подкрашивали невидимые дамские мастера. Все это скоро должно было превратиться в осень с лиственными ветрами и первыми метелями.

Я ощущала приближение холодов и не ожидала ничего особенного. Все текло в налаженном русле провинциальной жизни, как течет река в высоких, недостижимых даже в самые половодные годы, берегах.


8
Каким невероятным, ошеломительным, все меняющим пришло известие – я сначала не могла ничего понять, ничему поверить.

Рано утром приехал отец и сказал:

– Новиков в Воронеже… Заезжал в Медвежье… Очень хочет с тобой встретиться…

Новиков?


В Воронеже?

Откуда?


Как?

Его же выслали из Польши… Он за границей… – сумбурно бежали мысли. – Заезжал в Медвьжье? Выходит, ко мне?

Я заволновалась, странное чувство охватило меня. Всколыхнулось что-то глубокое, скрытое годами разлуки.

– Где он? – нервно спросила я.

– У… (назвал дальнюю родственницу Новикова)… Улица…

Все это Василий Алексеевич сказал мне в восемь часов утра, а уже в девять я спешила к родственнице. Мое беспокойство подхлестывалось ощущением вины, что я оставила Новикова, что не дождалась. Хотелось избавиться от этого чувства, освободиться, и ноги несли вперед.

Отец задержался с внучкой, а я торопилась. Мимо проезжали машины, прозвенел недавно пущенный по улицам трамвай, меня знобило.

– Оля, это вы?..

Из какого-то полумрака на меня глянули очень знакомые глаза близкого человека: лоб прорезали глубокие складки, щеки покрылись сеточкой морщин, он выглядел несколько старше, но мягкие линии гуляли по усталому лицу.

– Я, Вячеслав Митрофанович…

Родственница сразу куда-то скрылась. Он что-то не договаривал, разглядывал меня, смотрел на обручальное кольцо на моей руке, которое отличалось от того, что надел при венчании – на нем отсутствовала гравировка «спаси и сохрани» (забыла даже снять!), на брошь, приколотую к груди (его подарок), и что-то подталкивало ко мне его и вместе с тем останавливало.

И меня толкало к нему и сдерживало. В ушах звучало: «Изменница! Изменница-а» И столь мелким показалось все то, что увело меня к другому мужчине: разлука, молчание, неведение, стремление не упустить молодость, боязнь остаться одной…

У меня на глаза навернулись слезы, и я уже не знала, что делать: стоять, ступать вперед, назад, и понемногу подкашивались ноги. Я остро ощутила, что женой от Бога была и есть Новикову, женой по паспорту – другому.

«Зачем завязался этот узел?» – теперь меня качало, и все плыло перед глазами. Я винила во всем только себя.

Почувствовала, как руки коснулись моих плеч и приблизили к себе. Мне было очень тяжело, а как тяжело было ему: пробраться через все границы и найти жену чужой…

«Может, его коробит мой ребенок?» – мешалось в моей голове.

Но что могла на это ответить?

Сколько продолжалось такое, не знаю.

Он вытер мое мокрое от слез лицо и произнес:

– Я все понимаю…

Мое сердце разрывалось:

– Да-да… Ведь я без вас не находила себе места… Он заполнил жуткую пустоту…

– Ничего! Я все равно тебя люблю!

– И прощаете мне Кричевского?

– Ты же пошла на этот шаг от безысходности…

– И что у меня теперь девочка? А наш Славик…

– Вот за нашего Славика… Я им этого никогда не прощу! – взметнулась надо мной голова Новикова. – Потерпи, мой свет! Моя надежда! Когда раздавим большевистскую гниду, заживем, как муж и жена.

– А сейчас? – испугалась я, уже готовая ехать с Новиковым куда угодно.

– Если будешь со мной, я не смогу оградить тебя от опасности. Мне проще было оберегать тебя на войне. Ты бы знала, как я ждал этой встречи!.. Как мне не хватало тебя!..
9
Этот день! Разве его вычеркнешь из жизни! Мы были вдвоем. Вдвоем на весь огромный мир. И весь мир вмещался в стенах малой квартирки. Новиков рассказывал, как бежал из Жмеринки, ночами шел, а днем прятался по хлебам, как гнались за ним крестьяне, обнаружив на гумне.

– А я собиралась подкупить охрану, чтобы… – говорила, утирая слезы.

Как, переходя границу, чуть не утонул в болоте. Как жил в Варшаве. Как был назначен командующим остатками белых армий, которые находились в Польше. Как по требованию Советов его выслали из Варшавы. Как поселился в Данциге, сблизился с великим князем Николаем Николаевичем, генералом Кутеповым.

– Вы мне снились с Кутеповым!

Поселился в Париже и теперь возрождал повстанческие монархические организации на территории России.

– А я думала, что вы меня бросили! – у меня сдавило виски.

Раскаяние, как оно запоздало! И какой черт попутал меня с этим фон-Бринкманом, носящим фамилию фиктивного отца! – так думала я тогда.

Новиков продолжал: нелегально вернулся. В поезде усыпил снотворным рабочего и похитил у него документы. Конечно, поступил не лучшим образом. Но что ж. Теперь он Филипп Агеевич. И ничего не было зазорного в том, что генерал Вячеслав Митрофанович Новиков и Филипп Агеевич Гротский одно лицо. Во имя дела он готов был представиться не только пролетарием.

– Вы здесь…?

– Мне нужно встретиться со смоленцами…

– Они вас не забыли! – на память пришли встречи с однополчанами. – Уманец в Воронеже, Веселаго… Преподают военные дисциплины…

– Это хорошо…

– А Натана видела в форме комбрига. Он ехал с Лебедевым…

– С тем, который оборонял Воронеж?

– Да, которого я спасла…

– Заманчиво…

– Если надо, я всех соберу …

– Нет, ласточка!.. Сам, сам…

– Королев служит в охране… Шнейдер в университете…

– Не напоминайте мне о Шнейдере…

Говорил, что за границей не пали духом и верят в свержение Советской власти. Что перед отъездом из Парижа его принял великий князь Николай Николаевич с женой, которая благословила его на удачную поездку и подарила открытки с портретом князя. От упоминания о княжеском благословении у меня похолодело на душе: князь с женой остались в Париже, а рисковать жизнью послали Новикова.

Рассказал, что встретил генерала Постовского, который командовал обороной Касторной.

– Помнишь, переоделся в солдатскую шинель?

– Бородатый, что драпанул?

– Благополучно устроился, живет в Париже… Сбрил бороду и усы… Манштейн – осел в Болгарии… Бузун – в Сербии…

– А Ванда Иосифовна? – вспомнила жену полковника Бузуна.

– Они все уплыли из Крыма…

Конечно, если бы мы сели в Ялте на корабли, наша жизнь сложилась иначе. Но стоило ли упрекать в этом Вячеслава Митрофановича? Я понимала, как тяжело ему за границей, в стране, где он не знает языка, где на него смотрят, как на чужого. Его сердце всегда оставалось в России.

Из Воронежа он собирался в Ростов. Мы условились, что будем переписываться: он будет писать мне от имени Валентины и называть меня будет Валей. Я отвечать ему Валентиной.

Он и тут не забыл, что я молодая женщина, и подарил мне флакон французских духов.

Прощаясь, он обнял и сказал:

– Может, мы с тобой, моя ласточка, и не свидимся. Но, я надеюсь, все устроится. Береги себя. И знай, что я никогда не забывал про тебя ни на секунду и не забуду…

Он снова рисковал, как рисковал всю жизнь.

Когда я возвращалась домой, прижимала флакон к груди, мое сердце обливалось кровью.

Придя на квартиру, я увидела мужа, обеспокоенного моим долгим отсутствием. Я не стала его обманывать и сказала, где была. Он, не говоря ни слова, ушел. Оказывается, ходил к родственнице Новикова, но его там не застал. Родственница, увидев возбужденного Кричевского, заявила, что Вячеслав Митрофанович уехал.

Я потом спросила мужа:

– Зачем ты пошел к Новикову?

Он не смог объяснить и лишь сказал, что поступил инстинктивно. Его инстинктивные поступки следовали один за другим. На всех фотокарточках, где находил изображение Новикова, он выцарапывал лицо Вячеслава Митрофановича, и я теперь прятала от него семейные альбомы. Когда на глаза ему попалась гимназическая тетрадка с картой сражения под Прейсиш-Эйлау, долго допытывался, зачем перерисовала. Его ревность доходила до того, что вынуждала меня уходить. Стоило только какому-нибудь красному командиру заглядеться на меня, извозчику вывернуть в мою сторону голову… Я брала Иришку, и мы шли к знакомым, уезжали в Медвежье. Но он вскоре появлялся и падал в ноги, умоляя простить. Такие они, фон-Бринкман, рожденные гулящей матерью внуки астраханского вице-губернатора.


10
От многих слышала, что Новикова видели в Воронеже. Он свободно разгуливал по городу, где его хорошо знали. Когда об этом я рассказала отцу, он спросил:

– А не на службе ли он у чекистов?

Вездесущие органы всюду пускали свои щупальца, и выглядело странным, что появление белогвардейского генерала осталось не замеченным ими. Его словно что-то оберегало, может, моя любовь заботливо отводила одну опасность за другой. Он встречался со смоленцами, даже участвовал в скачках на ипподроме, поговаривали, что с кем-то ездил на псовую охоту. А когда накануне встречи со мной заезжал в Медвежье, оставил для меня цепочку с жемчугом.

Несколько дней и ночей провел у Русановых в Ерофеевке, бродил по липовым аллеям, куда втайне от мужа в подвенечном платье, что до этого пылилось в шкафу, приезжала я.

Да, именно в нем!

Я чувствовала себя вновь невестой, и вместе с тем была чужой женой.

Другая, более расчетливая, может, и отругала бы отца за то, что он рассказал о приезде бывшего мужа и всколыхнул прошлое. Я же была благодарна. Поступок отца распахнул передо мной новые горизонты отношений с самым дорогим человеком.

– Но неужели он думает, что можно победить большевиков? – иногда спрашивала себя.

Затея Новикова казалась похожей на авантюру, как кому-то казались авантюрами поход Деникина на Москву, попытка Врангеля вырваться на просторы Малороссии. Но все эти авантюры имели под собой почву. Они, как полет стаи птиц, были устремлены к далекому, как северное сияние, краю-полюсу, но этот полет оборвал чей-то безрассудный залп. С таким же успехом можно было посчитать авантюрой удачи Буденного. Но победителей не судят. Никто не задумывался над тем, почему так везло бывшему вахмистру, начиная с Воронежа. И, невзирая ни на что, я приветствовала Новикова! Моего героя! Моего охранителя! Моего супруга по браку, заключенному на небесах! И только просила у Всевышнего дать мне сил, чтобы пережить разлуку.

Уже подумывала, не оставить ли Кричевского? Но что тогда случилось бы с моей Ириной? Разве могла бы я обделить отцом кроху. Что бы отвечала девочка на трудный для ребенка вопрос: «А где твой папа?» – «Лошадь задавила», «Уехал в командировку». И хотя у девочки уже проявлялись черточки ее отца – низкий лобик, особые ушки, я жалела ее, жалела Кричевского и жалела Новикова. Совсем не думая, пожалеют ли когда-то меня.

Почему Новиков, а не Кричевский? С первым все туманно и обдает пороховым дымом, со вторым полная ясность и спокойствие. Первого любила, второй – любил меня. Первый – воин, второй – противоположность всему военному – штатский.

На Руси испокон веков служба в армии считалась самым достойным путем в жизни, путем настоящего мужчины. Как у Грибоедова: «Мундир, один мундир». Новиков был настоящим мужчиной.

Стремление в армию отражало презрение к штатскому. Носить мундир считалось престижнее, чем штатская служба. Пушкин, находясь в ссылке среди военных, постоянно переживал, что он не военный, и был у них на побегушках. Кричевский оказался на побегушках!

А если взять патриотические чувства? В армии правили бал не мысли о наградах и карьере, а жажда служения Отечеству, чистого, преданного – прославиться, совершив подвиг. В чистоте служения и преданности Отечеству Новикову равных не было.

Вот почему Новиков, а не Кричевский.

Глава 3
1


Вы спросите: а что же не дождалась Новикова? Отвечу: юное существо попало в жернова войны, чуткое, нежное, нервное, целомудренно воспитанное, что всегда отмечалось в дворянских девушках. Девицы русские отличались особым благородством. Все кровавые катаклизмы пропускали через себя. Их захватывало в черные воронки. Мужчине проще выбираться из них – он обречен на борьбу. Его и считают защитником семьи, Родины. И вот только возникает передышка, как женщина взыскует о своем предназначении. Когда волны вошли в берега, и нет рядом человека, который уехал за границу – Новикова, он может эмигрировать и дальше, а ее будущее неизвестно, она в условиях жизни России выходит замуж. Что бы ни говорили, она этим воплощает норму. Это предначертание женщины – норма. Вот почему я, используя окно в чудовищных играх мужчин, исполнила свое предназначение.

Дочь росла здоровенькой, крепенькой, смышленой. Представлялось, что ее будущее не затуманит ничто, не затронет крыло канувшей в Лету гражданской и никакой другой войны.

После визита Новикова изменилось ко мне отношение даже тех, кто осуждал мое замужество.

Уманец, встретив меня в сквере, извинился:

– Ольга Васильевна! Вы понимаете, я был не прав…

Стали более внимательными Всеволод Веселаго, Мыльцев-Минашкин, Златоустов... Какое благотворное влияние оказывал на них Вячеслав Митрофанович. И он звал их на борьбу! На борьбу с теми, чья власть укрепилась настолько, что даже ненавидевшие большевиков с горечью замечали: «Плетью обуха не перешибешь!» Что могли предпринять оставшиеся в живых смоленцы? Их в пух и прах размела бы любая буденновская бригада. На что рассчитывали? Даже если у половины горожан затаилась бы злоба на власть имущих, это еще не означало, что у них сохранились бы шансы на успех.

Вскоре к отцу на несуществующую фамилию прислали конверт, в котором оказалась открытка с портретом великого князя Николая Николаевича.

Отец сразу сказал:

– Это от Новикова.

Видимо, люди генерала распространяли монархическую литературу.

Я получала письма от Новикова. По штемпелям на конвертах догадывалась, что он где-то в России. Когда принесли письмо из Анапы, я вспомнила, что в Анапе мог жить Ковалевский Николай Викентьевич, который покинул нас в Ялте.

«Новиков у Викентьевича на Черном море!»

Пришла весточка из Ростова.

«В Ростове знакомых вроде не было».

Он посылал мне письма на имя Вали и обращался ко мне: «Валенька! Свет мой!»

Как-то с радостью распечатала конверт из Москвы.

«У Натальи Леонидовны»

И в подтверждение получила письмо от Наташи, в котором та рассказывала, что она теперь замужем за Забияко, что преподает французский, что ждет к себе в гости.

– Забияко! Ну и фамилия. Жаль, что у них не сложилось с моим братом Сергеем, – разглядывала конверт: «Отправитель: Новикова-Забияко». – Сохранила свою фамилию. А я? Поменяла. Отдалась мужу. Хотя, как бы звучало Алмазова-Кричевская? Не лучше ли Алмазова-Новикова или просто Новикова?

Раскладывала конверты и по привычке, выработанной на войне, прокладывала на бумаге маршруты Вячеслава Митрофановича, которые во многих точках пересекались с боевым путем Смоленского полка – он словно посещал места сражений, и часами вспоминала полные переживаний и любви ратные будни, а потом бумаги мяла и жгла.

Однажды к нам приехал Сергей Гаврилович и рассказал, что получил письмо, подписанное «Славой». Он просил Русанова приехать для свидания на вокзал. Сергей Гаврилович съездил на вокзал, но к поезду опоздал, и не встретился со «Славой».

– Новиков проезжал Воронеж! А почему не позвал меня? Оберегает. Как же его мотает по России…


2
Я увлеклась чтением военных мемуаров, которые брала в библиотеке. Закончив хлопоты по дому, сажала на колени Иришку и листала пожелтевшие от времени страницы. Меня занимали рассказы о Дмитрии Донском, сокрушившем мамаевы орды при впадении Непрядвы в Дон; войне с поляками, когда Минин и Пожарский погнали чужестранцев; Петре Первом, заложившем флот в нашем городе; Кутузове, который знал деда Вячеслава Митрофановича. И на фоне этих исторических полотен не менее ярко звучала отчаянная попытка Смоленского полка в порядках Добровольческой армии разгромить большевиков.

Кричевский спрашивал:

– Никак собралась на военную службу?

– На военную службу? А что?

Я не исключала того, что придет время и генерал Новиков с армейским корпусом вступит в Воронеж и уже не оставит его, как Шкуро. А рядом с ним на коне будет скакать его подруга Ольга Алмазова.

– Георгий, вам, надеюсь, в гимназии рассказывали, что Наполеон бежал с острова Эльба и захватил Париж?

– Такое случается один раз за много столетий…

– Почему же такое невозможно в России?

– Ольга, выбросьте из головы… Вы плохо кончите…

– Это говорит мне мой муж?

– Именно потому, что ваш муж. У которого дороже семьи и вас никого нет…

Бедный Георгий. Его кроме семейного очага ничего не интересовало. Несмотря ни на что, он продолжал иступленно любить меня, а его жену тянуло к другому – мечущемуся по стране белогвардейскому генералу.

В 1926 году я собралась с мужем в Москву. Мама обрадовалась, что я могу развеяться, и дала денег. У них в том году был хороший урожай. Кричевский намеревался ехать в командировку, но у него что-то расстроилось, и я отправилась одна.

Когда поезд тронулся, Георгий бежал за вагоном по залитому луной перрону и махал рукой.

Как было его жаль!

Я чувствовала, чувствовала…

Но об этом чуть позже.

Поворот скрыл тщедушную фигуру, яркие окна вокзала. Состав покатил под уклон, сверху засверкала линия фонарей, огни домов зажелтели внизу, и показалось, что поезд устремляется в кромешную темноту. Латунью облилась река на агатовой равнине, замелькали фермы моста, потом путь окружили лесные чащи.

Мое сердце учащенно забилось. В таких лесах могли бродить бородатые мужики с кольями и нападать на людей. Вспомнилась тряска в вагоне по пути в Ростов, когда поезд обстреляли «зеленые».

«Теперь никто не нападет, – успокоила себя. – Большевики железной рукой уничтожили «зеленых», Махно, эсеров, кадетов, уклонистов. Всех, кто был не по ним».

Поезд вывалил в свет желтых построек станции Сомово, от которой тянулись скучные домики поселка Дубовка.

Пошли остановки:

Графская…

Усмань…


Грязи…

«Какая огромная, непричесанная страна! Когда-то ею правил царь, теперь верховодит большевик с дубиной. Ей, может, и не нужно дневного света, в темноте и глуши лучше прожить! И еще кто-то надеется вытащить из глухой берлоги, прервать вековую спячку, самое удобное состояние для обитателей во все времена года!»

Я легла и накрылась с головой одеялом. Мое сердце долго вздрагивало, чередуя свои движения со стуком колес.

С рассветом на опушки сосновых боров вырвались дикие полустанки, проплывали под мостами речки с разными названиями, одно из которых Медведка отозвалось у меня в душе. Мое село Медвежье могло порадоваться речке Медведке, словно «медвежье» расползалось не только по степям, но и по хвойным лесам и водостокам.


3
Когда-то меня поразил Ростов своими огромными особняками, горы в Керчи гробницами античного царства, Перекоп земляным валом. Теперь наседающими друг на друга башнями, церквами, проспектами, трамваями, гулом машин, переливами колоколов, небывалым скоплением людей – Москва.

– Bonjour9! Непокоренная столица! Белым оставалось до тебя три перехода.

На Павелецком вокзале меня ждала Наталья Леонидовна. Наташенька! Мы так обрадовались встрече, что выплескнувшийся через край восторг не прерывался до дверей дома в Старопименовском переулке. Ее муж Забияко оказался на службе. Мать – Анна Владимировна – приняла меня, как родную, и сказала, что… Новиков в Москве.

Думаете, я в чем-то колебалась, не хотела сделать неприятное мужу? Может, и не хотела, но колебаний не было.

Лишь заметила:

– Вы знаете, мне надо привести себя в порядок…

Анна Владимировна, видимо, не поняв, добавила:

– Новиков будет очень огорчен, если узнает, что вы были и…

– Я пойду, пойду, пойду!

У Новикова было условлено, что когда он собирался увидеть Наталью Леонидовну или ее мать, то звонил им домой. Где он жил, они не знали. На второй день после моего приезда позвонил, и ему сказали, что я приехала. Он попросил меня подойти к Александровскому вокзалу. Как объяснили, это недалеко от Старопименовского переулка.

Я шла, и меня брала оторопь. Ноги несли по ковру осенней листвы, и точило сомнение: верно ли я поступаю, что спешу на свидание? Хорошо ли? Не окажется ли так, что потом буду жалеть? Не прервать ли отношения с тем, кто не может принести счастье сейчас, а надежды на будущее счастье туманны? И пронизывал страх: не окончится ли все плачевно, как предупреждал Кричевский. Ведь Новиков схватился с сильным и жестоким врагом, и он в меньшинстве. Да какое в меньшинстве – все его однополчане уже на службе у Советов. Один! Только он не признает большевиков! Или я не права? И все это, политика, борьба, ничто в сравнении с нашими чувствами? Но так ли думает сам Новиков? Неужели, его несет в Россию только одно желание сокрушить чуждую власть? Что для него важнее: я или борьба?.. О, Боже! Что мне лезет в голову? А все-таки. Ведь сколько генералов осело за границей. Также ненавидят советскую власть, но сюда не суются. А он едет! Пересекает границу. С поддельным паспортом странствует по городам. Но разве могло его так гнать только стремление победить? Один приезд в Воронеж о чем говорит… Знать бы?.. Он говорил, что меня никогда не забывал и не забудет. Вот что главное! Вот!..

Чем больше я думала, тем сильнее меня разбирало: может, остановиться? Вернуться и все обдумать? А что я скажу Анне Владимировне?

Из одного переулка сворачивала в другой. На углу Тверской показалась пространная площадь с множеством колясок. Вдоль охватившего открытое пространство здания с башенками и лепными украшениями сновали машины.

– Скажите, это Александровский вокзал? – спросила я пожилую даму, хлопнувшую дверью булочной.

– Александровский! Хотя его называет еще Брестско-Белорусский, Белорусско-Брестский…

И здесь менялись названия.

Я замерла, как на распутье. Раньше бы не задумалась о своих дальнейших шагах и поддалась бы чужой воле.

Теперь…Мне уже было не шестнадцать лет…

«Если дойду до вокзала, и его там не окажется, то сразу назад. Если окажется, тогда это судьба».

Склонив голову, смотря в ноги, шла через площадь, не обращая внимания ни на крики извозчиков «Посторонись!», ни сигналы машин. Мною владело какое то безразличное ожесточение: собьют, так собьют.

Ветер кружил по булыжной мостовой жухлую листву, запутывая мое движение. Я шла и шла, уже не зная в каком направлении вокзал, далеко ли кромка тротуара. У меня не было сил что-то изменить…

И вдруг это бывает так же неожиданно, как скрип тормозов сбивающей машины, разрыв снаряда в десяти шагах, меня подхватили сильные руки, взметнули вверх, и глаза ослепило полуденное солнце. В доли секунды улетучились, выплескнулись все сомнения, и я улыбалась дорогому взгляду.


4
Вокзал – с путями на Брест, на Варшаву – принял новых посетителей благодушно, как, может, не одну сотню раз встречал и провожал высоких гостей. Мы проникли под резные своды застекленных галерей и оказались в подобии трапезной старинного русского монастыря, пол которого разметило шашечками. К нашему столику подскочил кучерявый с бархатной бабочкой на атласной рубахе официант, ловко смахнул крошки, поставил приборы:

– Что будем заказывать?

– Ольга, выбирайте, что пожелает душа, – Новиков протянул меню в атласных корочках.

Долго не могла прийти в себя, спускаясь с каких-то небесных высот. Что-то принес официант, что-то откупорил Новиков, за что-то выпили… Я снова была его… Вся, без оглядки!.. Отбросив мысли о том, что где-то меня ждет внук астраханского вице-губернатора.

«Я как его мать фон-Бринкман? – словно ужалило меня. – Как она, изменяю законному мужу».

Подумала и мне пришла в голову мысль:

«А если она изменяла с любимым?»

Я счастливо засмеялась.

– Вячеслав Митрофанович! Дорогой!

По залу сновали учтивые официанты, кто-то опускался за соседние столики и завистливо бросал взгляды на одетого в шикарный заморский костюм моложавого блондина и его спутницу с цепочкой из жемчуга на шее и брошью на выходном платье. А им было тесно от распирающих чувств, от всего невысказанного, скопившегося за время разлуки, о чем они могли поведать только друг другу, и они не обращали внимания на других.

Оказывается, он побывал в Анапе.

– Я знаю, знаю! – хлопала в ладоши. – Анапский берег…

– Мы встретились с Николаем Викентьевичем в беседке у моря. Сам город, как подошва. Его огибает высокий обрыв, с которого дождями смываются в лагуну оползни. А если уйти в сторону Керчи, там начинаются бесконечные пески… Мы ушли с Ковалевским по барханам далеко … И говорили… Он передает тебе привет, называет Русалкой…

– Пьем за русалку!

Бокалы пустели.

– Хочет за границу. Я ему говорю: «Подожди, придет время». Он нетерпелив, не желает ждать… Спасибо тебе за смоленцев. Виделся с ними в Воронеже. Они служат красным, но в душе остались белыми. Нужда погнала. Понимают, что офицерам царской армии в Красной Армии роста не будет. На них смотрят, как на скотов. Они оказываются не у дел. И их выживают. Вот это и есть наш резерв…

– Вячеслав Митрофанович! Ну а что, как все будет?

– Сначала давай о будущем в масштабах страны. Как это не печально, но нас спасет только интервенция. Есть силы белых на западе. К тому же начальствующий состав Красной Армии слаб… Да и наши офицеры помогут…

Наконец-то я узнал планы великого князя Николая Николаевича, Кутепова, все они рассчитывают на интервенцию.

Снова война!

«А ты, Ольга, как думала? Все само собой обернется? – едко заговорил внутренний голос. – Большевики сами уйдут? Мечтала о каком-то Наполеоне, который высадится с острова Эльба, и войско красных перейдет на его сторону?»

Новиков вспомнил офицеров, на которых можно положиться: Уманец, Веселаго, Мыльцев-Минашкин, Косцов… Офицеррв, оказавшихся за границей – Манштейн, Шкуро, подполковник Сагайдачный …

– Которого мы покинули на станции Курман?

– Как вы все помните…

– Вячеслав Митрофанович! Я до деталей помню всю историю Смоленского полка…

– Наступит время, и напишешь книгу. И ее будут читать в школах и изучать военных училищах…

Со времени моего возвращения из Крыма в голове многие сотни раз промелькнули картины ратных будней воронежского полка.

Новиков рассказал о Селезневе – поручике Дроздовского полка, который оказался предателем. Я вспомнила «перебежчика», которого поймали во время боев на Днепре, от него-то и узнали о Селезневе. Тогда поручик бежал, за ним послали в Севастополь, но его не нашли.

– Умудрился устроиться в нашу контрразведку! Вот где нашел себе место. А после эвакуации из Севастополя объявился в Германии. Я чуть его не пристрелил…

– Грязная личность!

С сожалением отозвался о горе, постигшем мою семью: у Василия Алексеевича оторвало руку:

– Как часто не везет тем, кому по всем канонам следует повезти…

– Да… Насчет будущего России понятно. А что о будущем Вячеслава Новикова и Ольги Алмазовой? – спросила я.

– Когда одолеем врага, тогда и начнется будущее Ольги Алмазовой и Вячеслава Новикова!

– И когда же это возможно? Через год, два, пять?

– Думаю, в пять лет уложимся…

– Ну, если пять…

– Оля! Есть достойные офицеры, на которых можно надеяться. Много казаков. Ведь вывезли два корпуса за границу. Подрастают юнкера, дети эмигрантов. Если все это собрать в кулак, да поддержать с тыла…

– Ну, хорошо, хорошо!

– И тогда мы с тобой придем уже не в ресторан Александровского вокзала, а в Грановитую палату Кремля. И перед тобой будет не Филипп Агеевич Гротский в штатском, а георгиевский кавалер в генеральском мундире.

Как он мог закружить голову!

Как верила ему!

Я готова была ждать и пять, и десять лет, лишь бы…
5
Уже в вечерних огнях коляска свернула в Старопименовский переулок.

Новиков помог мне спуститься:

– Оленька… Мы завтра с вами посетим… Послезавтра… А там…

Но утром я получила телеграмму от мужа: он сообщал о своем приезде.

– У него какой-то особый нюх! – вырвалось из меня.

Не было никакого желания откладывать встречу с Новиковым, и я была готова пойти на разрыв с Кричевским прямо в Москве.

– Оля, будьте благоразумней! – успокоила меня Наташа. – Повидаетесь с Георгием… Вячеслав Митрофанович ведь пока в столице…

Муж пробыл в Москве сутки и уехал в Харьков по делам службы. Еще последние вагоны поезда вытягивало с перрона вокзала, а коляска уже несла меня к Новикову. Через полчаса мы вместе катили по первопрестольной.

– На Красную площадь!

– Бросить к стенам Кремля флаг буденновцев «Да здравствует непобедимая Рабоче-крестьянская Красная Армия»! – озорно загорелись мои глаза.

– Что захватили на Днепре?

Но вспомнилась Цыбулевка, где у нас отобрали флаг, и я с досады прикусила губу.

От застройки отделился огромный Кремль: стена опоясала теремковые палаты, стройные колокольни в золоченых шлемах, церкви, к ступеням которых приникли уставленные в ряд пушки. Они хранили покой сердца России, куда так стремились белые.

Мы вылезли из коляски у бровки Красной площади. Я побежала по брусчатке, расправив руки и кружась вдоль торговых рядов. Мимо плыли зубцы красных стен, колонны между окон, карнизы над резными ставнями, скворечники в нишах, витражи – обрамление крыльца… В воротах огромных башен, переступая с ноги на ногу, топтались красноармейцы с винтовками.

– В Кремль нам не попасть…

Ну и что…

– Как когда-то красным в Крым! – воскликнула я.

Эх, Крым, мой Крым… Роль кремлевских стен в обороне полуострова выполняла природная преграда: Черное море, лишь на перешейках перехлестнутое Турецким валом и Чонгарскими редутами. Хотя красоты крымского берега и соперничали с творением итальянских зодчих, возведших Московский Кремль, но рукотворное все равно не дотягивало до естественного, самородного.

Мы взялись за руки и поворачивались на брусчатке, к которой прилипла мокрая листва. Новиков широко улыбался. Может, тому, что пусть и не победителем, но привел меня на площадь. Словно проводил репетицию перед тем, как пожаловать сюда на белом коне и бросить к стенам поверженные знамена.

К нам развернулась скульптурная композиция: движение десницы старосты Минина вперед и вверх призывало. Князь Пожарский держал щит и смотрел далеко-далеко. Герои народного ополчения! Мой взгляд побежал по барельефам гранитного постамента с изображением схваток, сбора пожертвований.

Их любил народ! Отважных! Бескорыстных! Освободителей... А мой Новиков? Он с горсткой смоленцев пытался остановить волну, поднятую большевиками. Кремлевскими затворниками. Один из которых уже покоился в некрополе напротив Минина и Пожарского.

Воеводы смотрели мимо вождя пролетариев. Их устремления были возвышеннее дум последнего властителя страны. «Ленин» выступало на усеченной плите пирамиды, которая кубичными формами подчеркивала другую вечную мечту – борьбу с богатыми.

Величие и спокойствие растекалось от монументов. Две вечности смотрели друг на друга и как бы не понимали друг друга. Их помыслы не перескались. К скульптурной композиции хотелось склонить голову. На некрополь подняться и с трибуны позвать людей. Но куда? В этом «куда» и таилась вся загадка.

– Вот бы откуда бросить бомбу во время парада! – неожиданно сказал Новиков.

«Неужели его будущее террор?!.. А как бы хотелось в нем видеть Минина и Пожарского».

– А это что? – показала на огромный круг.

– Лобное место. Здесь отсекали головы.

– А там?


….

– Вячеслав Митрофанович, пойдемте отсюда. Я больше не могу!


6
Мы уехали в пригород Малаховку на дачу, снятую Новиковым, где нам уже не мог помешать никто. Поселок, заполненный деревянными постройками, дорожками, лужайками окружали густые сосновые леса. Наши дни наполнились гомоном птиц, улетавших на юг, прятавшихся под карнизы крыши и в кроны деревьев. Утро просыпалось в молочном тумане. Не было видно стволов, заборов, тропинок. Но вдруг туман начинал редеть, и блестели кораллы выплывших из тумана ветвей берез. Мы уходили в лес и сливались с миром пушистых красавиц, трогавших колючками щеки, мшистых перин, пружинивших под ногами, смоляного запаха с той бодрящей свежестью, которой полны северные края. Казалось, нам с Вячеславом Митрофановичем уже ничего не надо было: ни Кремлевских почестей, ни наград, кроме как утопать в душистом природном океане. Хотелось найти сторожку лесника и все оставшиеся дни, месяцы, годы провести в затерянном уголке. Дни и ночи зябкой московской осени текли, окуная две истосковавшиеся по любви души в упоительную глубину.

Над макушками сосен развернутой стеной понеслись галки и, рассыпавшись, падали с высоты.

– Я должен быть в Ростове, – услышала вдруг от Новикова.

– А я в Воронеже, – нашлась, что ответить.

Если бы он позвал меня с собой, я бы послала телеграмму домой и поехала в Ростов. Его постоянная забота о моей безопасности казалась мне надуманной. Неужели со мной еще могло что-то случиться после того, что уже произошло? Я уже испила столько, чего хватило бы на несколько жизней, можно сказать, исчерпала пределы возможного, и ничто плохое уже не должно было тронуть меня. Меня толкало к Новикову – супругу от Бога, но видимо Бог другое нашептывал в уши ему. В Ростов? Он напомнил известный мне ростовский адрес. Оказалось, сестры Ковалевского, смоленца из Анапы. Через нее предстояло продолжать поддерживать связь. И произнес:

– У нас с тобой были Мелвежье, Таврия, Малаховка… Будет и…

Разные поезда повезли нас на юг – меня в верховья Дона, его – в низовья.

Нудно стучали колеса, своей морзянкой выстукивая неведомый прогноз о будущем. Если бы я знала, какое место в моей жизни займет московская встреча, я бы ни за что не отпустила Новикова.

Когда запорошенный первым снегом перрон вокзала обдало паром, я ступила на хрупкий настил: «А не купить ли сразу билет на Ростов?» Но подлетевшая Иринка: «Мама! Мама!» – колокольчиком звенел ее голос, и муж: «Наконец-то вернулась» тронули глубинные струны души, и я в который раз покорилась.

Родители расспрашивали о столице, приставали братья. Я отвечала и в чем-то путалась. Но они видимо догадались кое о чем и перестали поднимать трудные для меня вопросы.

Только Кричевский, словно допрашивал:

– Ольга, в первый день вы отдыхали… А во второй?… А когда я уехал?..

Несколько раз пересказала ему свои впечатления о Красной площади, но когда это изрядно надоело, вспомнила московскую чрезвычайку, которая хватала бывших офицеров и прятала в Бутырскую тюрьму. Упоминание о столичных чекистах охладило пыл Георгия – бывшего колчаковского офицера – и он перестал испытывать мои нервы.

Тяжело женщине после любимого. Быть может, я прогнала бы Кричевского, прогнала, если бы была уверена, что он не покончит с собой. Брать на себя грех смерти последнего из детей фон-Бринкман не позволяла совесть. Я сама была виновата во всем, в том, что сошлась с ним, что поддалась ложному чувству, первому впечатлению от разложенных ветвей сирени, пожалела Георгия.

«Конечно, наступит время, – думала я. – И мне придется порвать… Но только не сейчас…»

Переписка с «Валей» продолжилась. Я зачитывала каждую «ее» весточку до дыр и самые ценные прятала в тайные уголки квартиры. Не помню точно, но кажется, в конце двадцать шестого года ко мне пришло письмо на имя «Вали» с рисунком лошади, прыгающей через барьер, на конверте. Я написала об этом в Ростов. Оказывается, это был условный знак вызова Новикова за границу, и он уехал из России.


7
В начале следующего года в библиотеке я познакомилась с Рудольфом – бухгалтером газеты «Молодой коммунар». Он оказался достаточно интересным собеседником. Наши разговоры в читальных залах порой заканчивались долгими прогулками. Общаясь с ним, я как бы заполняла отсутствие Новикова, словно боясь его забыть, чтобы мне постоянно о нем кто-то напоминал.

– Новый роман? – спросил Георгий.

– А что здесь зазорного? Когда отношения мужчины и женщины дружелюбные, без грязи, – на последнем слове я сделала акцент.

– Ну, ну… без грязи…

– Если желаешь, можешь присутствовать…

Я подумала, что после этого он всучит мне дочь и заставит с ней прогуливаться, общаясь с Рудольфом. Но этого не произошло.

Рудольф красочно описывал природу, схожие с хвойными лесами Малаховки сосновые боры Псковщины, где вырос на границе с Латвией. С ним было легко. Наши отношения ни к чему не обязывали. И вскоре я разоткровенничалась. Рассказала о подвигах Новикова, расхваливала его, говорила о том, что он даже знаком с великим князем Николаем Николаевичем. Кому я могла об этом еще поведать? Кричевскому?..

Я доверилась Рудольфу до такой степени, что однажды согласилась посетить его дома и посмотреть старинные альбомы. Помню, в тупике заснеженного переулка быстро нашла усадьбу с каменным первым и вторым деревянным этажами, поднялась по шатающейся лестнице.

В коридоре, где к стене прижался старинный гардероб и висели лосиные рога, меня встретил Рудольф.

– Заходите, заходите, несравненная Ольга Васильевна! – очень обрадовался. – А знаете, вы в особняке гвардейского полковника, который вызывал на дуэль самого губернатора!

– Разве такое возможно?

– У людей чести возможно!… Не то, что у нынешних мужланов…

Принял мое пальто и повесил в шкаф.

– А вот вам еще. Это было в 17-ом. Крестьянин моего соседа Савелий узнал о революции по тому, что убежал его барин. Всё потащили с усадьбы, кто стол, кто посуду, а мужик – часы. Проходите! – провел в комнату. – Так вот, принес крестьянин часы домой и думает, где спрятать? В сарае?

– А где ваша семья?

– Гуляют, Оленька, гуляют! Ну, Савелий и думает: спрячу в сарае, найдут. Спрячу в подпол? Тоже! – показал мне на кресло. – Присаживайтесь! Вот так. Савелий думал, думал и закопал часы в амбаре. И как не подойдет, они тикают под землей…

Мне стало смешно.

– Савелия разобрал страх: барин вернется и запорет!..

Я уже смеялась во всю.

– Не выдержал Савелий и отнес часы на усадьбу назад. А часы вот они! – показал на ходики, тикавшие между занавесок.

– Оленька! Чайку?

Выложил огромные альбомы, расставил на столике чайник с чашечками и блюдечками, наполненными печеньем.

Зазвенели ложечками.

– Из липы? – спросила я о чайном настое.

– И листа смородины.

Я рассматривала фотокарточки с видами бухты, вдоль которой тянулись военные корабли, семейством чиновника на стульчиках, скачками на ипподроме, гуляющими в парке парочками и не заметила, как Рудольф очутился в моих ногах.

– Я вас… Я вас… – лепетали губы псковитянина.

Не долистав альбом, не допив чаю, набросив пальто, я выскочила из квартиры. На лестнице чуть не столкнулась с грузной женщиной – видимо, женой Рудольфа, нервно глянувшей на меня. Она тянула за собой двух малышей в запорошенных шубках.

Человек, которого я прочила себе в друзья, оказался обыкновенным ухажером.

Как мне мешали эти поклонники, которые лезли, чуть ли не из всех щелей!

Вскоре я вышла на работу и, задерживаясь допоздна, составляла бесконечные отчеты, заполняла кассовые документы, стараясь забыть всех мужчин, всех воздыхателей, заглушить мысли о Новикове.

Воронеж преображался, унося в прошлое воспоминания о запустении восемнадцатого и девятнадцатого годов. Улицы обрастали витринами магазинчиков, вывесками контор и артелей, по мостовым сновали коляски и гудели автомобили. Появился электротранспорт. По бывшим Большой Московской и Большой Дворянской, искря дугой, громыхали трамваи. Наладилось сообщение внутри губернии, с соседними краями. Сельчане снимали хороший урожай, и везли на бызары. Воронежцы забывали, что когда-то свирепствовал голод.

Набирал обороты НЭП. Новые хозяева перенимали замашки прежней аристократии: скупали дорогую мебель, украшали фасады домов скульптурами, ездили в колясках с кучерами в ливреях. Страна словно совершала круг, несколько лет двигаясь от богатства к нищете, а теперь снова от нищеты к богатству.

И лишь эхом недавней войны звучали сообщения о поимке белоэмигрантов, разгроме офицерских подполий, реквизициях в монастырях.

Ко мне приходили тревожные сны с атаками, стрельбой, рубкой, ржанием лошадей. Казалось, уже прошло столько времени, а прошлое накатывало с новой силой. Однажды мне приснился Новиков. Как будто он с двумя офицерами Веселаго и кем-то еще задержались на ночь в кретьянской хате. Они легли спать в одних бриджах. За окном выла вьюга, хозяйка ворочалась на печке. И тут к хате подскакали всадники в буденовках – шлемах, которые царское правительство готовило для парада победы в Берлине. Теперь они накрывали головы красных конников. Всадники принялись стучать в окна. Но не входили, боялись: вдруг, напорются на засаду. Офицеры не выдержали и вышли из хаты. Подняли руки. Конники взмахнули шашками – руки только разлетелись в стороны. Буденновец вошел в хату: «Хозяин, давай шубу!» Принял Новикова за хозяина. Новиков: «Я не хозяин». Буденновец пригляделся и поднял револьвер. Выстрелил. Пуля прошла выше головы…

– Ольга! Что с вами? – меня тормошил Кричевский.

– Что я? Кричала?

Перед глазами еще плыла немая сцена с буденновцем. Между нами проснулась и заплакала дочь. Я поднялась и вышла на кухню. Мои руки искали, за что бы взяться. Закурить? Я долго не могла успокоиться. Меня преследовал и мучил страх, а Кричевский допытывался:

– Ну что, скажи…
8
Не нужен мне ни Рудольф, ни Кричевский, никто! – рвалось из меня.

А о том, кто нужен, уже ходили недобрые слухи. Новикова искали чекисты. Об этом осторожно напоминали смоленцы, которых встречала на улице. Русанов Сергей Гаврилович сообщил, что к нему заезжал сотрудник ОГПУ (так переименовали чрезвычайку) и расспрашивал о бывшем соседе.

Но несмотря ни на что, я переписывалась с «Валей», получала весточки от «нее» и от племянницы Новикова.

Летом 1927 года пришло письмо от племянницы с просьбой разрешить ей приехать погостить в Медвежьем.

Разве я могла отказать?

Наталья Леонидовна приехала с матерью. Мать пробыла у нас месяц и уехала, а Наташа осталась.

Я взяла отпуск, и мы с ней приятно проводили время. Играли с Иринкой, гуляли по лесу, ездили на Дон, разговаривали по-французски. Мы не теряли надежду, что когда-то этот язык у нас будет востребован.

От Наташи узнала, что у Новикова было важное задание. Наталья Леонидовна выясняла, где и в какие часы принимает граждан Калинин – общероссийский староста. Новиков собирался его убить. Но когда пришла открытка с лошадью, прыгающей через барьер, и его срочно отозвали, задание отменили.

– Выходит, когда мы с ним встречались в Москве, он готовился к покушению? – вспомнила слова о бомбе на Красной площади.

– Возможно, – ответила Наташа. – За границей посчитали, что это только навредит. Калинин пользуется уважением у населения.

Мысль о том, что Вячеслав Митрофанович может превратиться в обычного террориста, убивала. Ореол любимца солдат, отважного борца, освободителя растаял бы в глазах. Я не хотела согласиться с этим и гнала подобные мысли.

Наташа по секрету сообщила, что ее муж – Забияко – агент ЧеКа.

– Как это так?!

– Не волнуйся! Зато мы знаем, что они хотят. О попытках поймать Новикова.

– А если донесет?

– Он ведь муж! Не побежит же он докладывать, что приехал Вячеслав Митрофанович, если его жена племянница…

– Когда я была у вас, за нами следили?

– Может быть…

Мне стало не по себе. Выходило, что, даже находясь в Москве, я не могла себя чувствовать спокойно. По всем дорогам, за всеми деревьями прятались чекисты, всюду за Доном, в Воронеже неприметными тропами сновали эти рыцари плаща и кинжала, искали Вячеслава Митрофановича.

Тучи сгущались. А Новиков уходил от преследователей, редкой весточкой «Вале» от «Вали» напоминая о себе. Его искали в Воронеже, Москве, Ростове, Анапе…

Заметила, как осунулся и стал задумчив мой отец, как нервничал Кричевский, как уклонялись от разговоров о бывшем командире Смоленского полка братья.

– Наташа! Так что же будет?

– Je ne sais pas!10 – пожала плечами та.

В начале августа, когда мы ложились спать, вошел отец и сказал, что на дворе стоит Новиков. Он всегда имел особенность являться как снег на голову. Мой отец был очень раздасован его приездом и к нему не вышел. Я набросила платок на плечи и поспешила на крыльцо. Новиков был в накидке и освещал дорожку электрическим фонарем.

Наташа уже выскочила к дяде:

– Вячеслав Митрофанович! Вас ищут… Опасно…

Была очень темная ночь. Накрапывал дождь.

Он увидел меня, его мокрое лицо озарилось.

– Я тебя…

Новиков держал корзину со щенком:

– Вот привез… Кутенок борзой…

Какой еще кутенок! Зачем? Я уже и забыла, когда мы охотились с борзыми.

– Вячеслав Митрофанович! Уезжайте! Неровен час, нагрянут, – просила Наташа.

Я чувствовала, что за нами из окон наблюдают перепуганные родители. Во мне что-то проснулось:

– Едем! Новиков!

– Ольга!


Я решительно потянула Новикова со двора к видневшемуся очертанию коляски.

– Пошел! – скомандовала кучеру, шевелюру которого скрывали полы огромной шляпы.

Коляска тронулась, перекатилась через овражек и полезла в горку.

Опустив корзину со скулящим кутенком в ноги, Новиков накрыл меня плащом:

– Куда мы едем?

– Куда нужно тебе!

Свернули на проселок и покатили к селу Раздолье, над которым повисли смоляные тучи. Лошадь фыркала и бежала по укатанной колее. Я прижалась к Вячеславу Митрофановичу. Во мне звучало: «Хватит! Всему бывает конец. Теперь останусь с ним. И будь что будет…»

Мне слышались его слова: «Оленька… Вы отважились… Вы теперь всегда со мной… Как я рад… Как это мне нужно… Мы теперь победим любого врага…»

Коляска скатывалась в долину и сходу взбиралась на бугор. Дождь усиливался. Плетни в Раздолье сменились хатами Богоявленовки. На фоне мрачного горизонта взметнулся в небо перст колокольни. Мне было безразлично, что теперь будет со мной, лишь бы было хорошо моему настоящему мужу… Хорошо ему, а значит и мне!

Мы скакали по околице села Губарево, когда нас обогнал всадник и резко развернул лошадь.

Новиков выхватил револьвер.

– Остановитесь! – всадник крикнул, еле удержав рысака.

Наш конь вылетел на обочину, и коляска накренилась.

– Оставьте сестру!

Я узнала брата Сергея. Могло произойти что угодно. Даже самое страшное. Новиков был вооружен. Стук дождя усиливал остроту момента.

Нас объехала другая коляска, из которой спрыгнул отец:

– Вячеслав Митрофанович! Умоляю! Не увозите Ольгу! Она погибнет…

Это была решительная минута, минута, которая определяет будущее, о которой потом либо жалеешь либо вспоминаешь с гордостью. Новиков, наконец-то завладевший женой, той, которая бесповоротно осмелилась ехать с ним, оказался в неясности, что делать дальше. Он мог хлестнуть лошадь и рвануть коляску вперед, и никто бы не помешал ему так поступить, мог отослать дерзким словом моего брата, моего отца, всю мою родню, мог сделать движение, спасавшее его личное счастье… Но в этом и был весь Новиков… Когда это касалось других, он забывал про себя… Жертвовал собой… Но когда его – он становился беспомощен…

Резким движением толкнул меня из коляски и крикнул кучеру:

– Пошел!


Если бы меня не столкнули, не ссадили таким грубым образом, я бы не отпустила его.

Меня, кричащую, стонущую повезли в Медвежье…

– Новиков! Забери меня, – растворялось в шуме хлещущего дождя, топившего мое счастье и счастье моего любимого.

Мое сердце разрывалось.


9
«Почему не увез меня? Почему ссадил? Почему не сказал на прощанье ни слова?» – содрогалось внутри меня.

Ему было тяжелее, чем мне. Он обделил себя, когда, казалось, уже обладал всем. Я не могла простить отцу и брату вмешательства в свою личную жизнь и долгое время с ними не разговаривала. Сердилась и вместе с тем чувствовала некую правоту: они спасали меня. Иначе бы снова понесло их Ольгу по стране, она бы рисковала жизнью, оказалась на краю пропасти.

Лишь прижавшись к дочери, я получила некоторое облегчение. И вместе с тем не покидал вопрос: «А он?» Новиков перестал писать, может, боясь даже тайной связью «Вали» и «Валентины» навлечь на меня неприятности, а, может, не в силах перенести обиду от происшедшего.

Видно было, как успокоился Кричевский, чему-то радовалась его мать фон-Бринкман, видимо узнав о холодном приеме бывшего мужа ее невесткой.

Отец сказал мне:

– Он пытался вернуть тебя себе.

Василию Алексеевичу, как и многим другим, не верилось, чтобы мужчина только из-за того, чтобы отдать щенка, пустился бы в такую даль.

А за собою теперь часто отмечала угнетенное состояние. В эти часы отрешенная, погруженная в себя, удалялась в глубину сада и шептала:

– Храни тебя Бог!

Возможно, мы с Новиковым были неисправимыми оптимистами, полны какой-то несбыточной мечты, мечты из другого мира, другой галактики, которую бессовестно растаптывали на наших глазах. Но я этому не верила. Не хотела верить…

А жизнь шла, принося новые впечатления, мысли, переживания, насыщая емким и пустым.

Воронежский край раскинул свои просторы на стыке двух природных зон: лесов и степей. И здесь можно было встретить многих обитателей русской земли: пушистого хищника лисицу, ее безобидную добычу зайца-беляка – жителя лесов и тундры и зайца – русака – степного грызуна; оленя с короной рогов и лося с рогами-лопатками, похожими на соху, почему его и прозвали сохатый; ель и каштан; сосну и абрикос... Смешалось северное и южное.

Сюда столетиями стекались люди из различных уголков поднебесной. Когда-то древнегреческий историк Геродот упоминал о племени меланхленов, одетых в черное, черноризцев, чернорубашечников, которые населяли эти равнины, что невольно наталкивало на мысли о Черниговщине, Малороссии, Украине. С низовий Волги на вороных конях прискакали хазары покорять аланов и болгар. В самом слове Воронеж слышалось что-то черное – вороное. Хотя он – Воронеж – и не ворон и не еж. Но всё же! Край переселенцев – украинцев, беглых от поляков; татар – в городе жил последний крымский хан; рода Алмазовых, впитавших дух монгольских пустынь; матери Новикова княжны Кекаутовой – кавказских кровей; фон-Бринкман, Натанов, Шнейдеров – немцев… Мыльцевых-Минашкиных – курян, Рудольфа – псковитянина… Воронежцы – сведенцы… Люди, которых судьба свела в этот уголок планеты.

Сколько сошлось здесь!

Жалеть мне или не жалеть, что я родилась в этом краю? Не в Москве? Не в Париже? Радоваться или огорчаться? Ведь сколько людей на дух не переносят кусочек земли, на котором появились на свет…

При отступлении добровольцев меня сблизило с Кубанью, при наступлении – с Днепровской стороной, в дни бегства – с Крымом. Я восприняла эту соседнюю моему краю территорию с Турецким валом, дымом сражений, Пантикапеем, зебрами, тифом, счастьем побед, криком умирающих, как свою. Я полюбила ее безоглядно. Только любовью особой, полной гордости и переживаний, любовью болезненной, которую не вырвешь из души, и потому она больше, чем любовь.

А воронежский край?

Не знаю. Не могу сказать. Близкое всегда труднее оценивать, нежели удаленное. Свое было своим и своим останется, невзирая ни на что. Но любовь ли это?

Ведь есть что-то сильнее, схожее с кровностью уз…

Есть…


В марте 1928-го года по Воронежу поползли слухи об арестах. Я сначала ничего не поняла.

– Уманца взяли! – скороговоркой бросил Королев, столкнувшись со мной на улице.

Сказал и побежал дальше.

За что? Он ведь служил у большевиков. Преподавал в пехотной школе.

Кричевский отвез Иру к матери в Казинку.

– Зачем? – спросила я. – Ведь она никогда не занималась внучкой. Давай лучше в Медвежье…

– Не надо Медвежьего! – отрезал Георгий.

От неясности приходили разные мысли, и я глубоко сожалела о поступке Новикова, ссадившего меня с коляски. Быть может, мы бы уже перебрались за границу и жили в каком-нибудь европейском городке. А что касается Иринки, я не сомневалась, что убедила бы Кричевского отправить ее ко мне.

В предпоследний день марта поздно вечером прискакал возничий моего отца.

– Ольга Васильевна! Нагрянули в село… – заговорил, плотно прикрыв за собой дверь.

– Да говори же толком!

– С винтовками…

– Грабители?

– Из Ендовищ (районный центр, в район которого вошло село Медвежье)…

– Ну, не тяни душу!

– Василия Алексеевича, Марию Адольфовну… под ручки… Братцев ваших… Сергея взяли в Раздольном… Лешку нашли у бабенки…

– Бабенки… Василий Алексеевич… Ендовищи…

– Ольга Васильевна! Неровен час, придут за вами…

– Садитесь, попейте с дороги чаю, – предложила я.

– Ольга Васильевна, я поехал! Сами понимаете…

Возничий покинул нас, даже не пройдя в комнату.
10
«Что делать? Бежать? Но куда? Ведь это не 1919-ый, когда можно было уйти с белыми. Теперь кругом большевики. А может, произошло недоразумение? – почувствовав озноб, я куталась в халат. – Не мог же Василий Алексеевич оказаться в чем-то замешанным, Мария Адольфовна тем более. Или что-то с Сергеем? Но он занимался только хозяйством. Алексей у бабенки? Но за это не берут! Что же случилось? Что? Поехать в Ендовище?»

Кричевский ходил по квартире и держался за голову:

– Говорил же тебе, попадешь в историю…

– Да замолчите же вы! Самой тошно!

Я пыталась понять слова возничего. Приехали за Василием Алексеевичем. Забрали. А почему забрали? В 1906 году крестьяне не выдали его казакам. Но то было другое время! Взяли родителей с братьями. Разберутся. Тогда зачем бежать? А может, все-таки разбойники? Нельзя терять ни минуты!.. Какие еще разбойники?!.. Ольга, ты в своем уме?..

Не раздеваясь, распласталась на кровати.

– Вам бы поехать в Казинку. Узнать, как там Варвара Александровна? – говорила Кричевскому. – Не дай Бог, и к ним приезжали. Тогда позаботиться об Ире…

Ночь тянулась мучительно: от ветра стучали в стекла ветви ивы, тикали ходики над головой, шуршала под полом мышь. Не замечая времени, я провалилась в сон.

– А?! Что?! – в испуге открыла глаза.

Посреди спальни стоял мужчина в кожаной куртке и синей фуражке с красным околышем и рядом с ним Георгий в кальсонах.

– Ольга Алмазова? – спросил в кожанке.

У меня подкатило к горлу: «Как вы смеете входить в спальню к женщине?! Это верх неприличия! Такого не позволит себе ни один уважающий себя мужчина!»

Тот, что в кожаной куртке, чувствовал себя спокойно.

– Ты Ольга Алмазова?! – шагнул на меня, угрожающе повысив голос.

Я съехала к спинке кровати, зажала на груди полы халата.

– Она, она, – говорил Кричевский, пытаясь остановить чекиста.

«Новиков бы размозжил ему голову», – пронеслось у меня в голове.

– Я Кричевская, – произнесла, чувствуя, как перехватывает дыхание.

– Твоя? – он повернулся к Георгию.

– Моя жена, – ответил.

– Давай, одевайся! – сказал мне и потом Георгию. – И ты! Я цацкаться не люблю!

Увидев ходивших по соседней комнате солдат, я поняла: «Пришли за мной».

– Вы позволите мне одеться?

– Я не мешаю! – человек в кожане рылся в тумбочке.

Сгорая от стыда, я одевалась, и изредка бросала взгляд на склонившего в двери голову Кричевского.

Нас впихнули в тарантас и повезли по темным улицам, раскисшим от таявшего снега. В свете фонарей я глядела на мужа, который испуганно озирался и что-то бубнил.

«Неужели это отец моего ребенка… Неужели можно позволить себе так унизиться… Или на нем, как и на всех детях фон-Бринкман, печать бессилия… Как он разнится с Вячеславом Новиковым!»

– Куда нас везут? – спросила у солдата.

– А у нас возят только в одном место, – ответил тот.

– За что нас?

– Не велено балакать!

– Понятно, не велено…

Мы въехали в огороженный высоченным забором двор, где нас высадили и повели к кирпичному сараю.

– Оля! – лишь раздался голос моего мужа.

Меня втолкнули в тусклый коридор, вдоль которого в каменных нишах виднелись проходы. Вахтер открыл тяжелую, решетчатую дверь и толкнул в полутемный подвал.

Большое помещение с маленькими щелями вместо окон, с одинокой лампой под потолком заполнило сизым махорочным дымом. На топчанах лежали люди, некоторые сидели и дымили цигарками. Когда двери закрылись за мной, я невольно поздоровалась.

Раздался желчный смех из угла. Ко мне метнулась фигура.

– Не одолжите табачку? – спросила.

Я ответила, что не курю.

– Энто ненашенских кровей… Благородных…

Фигура качнулась назад. Я попала в камеру к уголовницам.

Кое-как устроилась в ногах сжавшейся калачиком старухи. Меня знобило, и я куталась в пальто, предусмотрительно перецепив с кофты на рубашку подаренную Новиковым брошь. Другая моя драгоценность – цепочка с жемчугом осталась дома.

Прочитала выцарапанную на стене надпись:
«Кто не был, тот будет, а кто был, тот вовек не забудет».
Да уж! Воронежская чрезвычайка мало, чем отличалась от киевской, в которой я уже побыла.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница