Ольга алмазова



страница13/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   23
Глава 5
1
На меня навалился сон, что будто по перрону ростовского вокзала гуляет ветер, пуская рябь по лужам в снежных ложбинах, и задыхается в толчее складских амбаров. Объявили о прибытии поезда со стороны Новочеркасска. Забегали грузчики. Высматривали кого-то встречающие. С поезда сошел мужчина в шляпе и темном плаще с сумкой и зашагал по перрону. Со ступеней соседнего вагона слезло двое в кожанках и поспешили за приезжим. Один из них нырнул в освещенную фонарем дверь с вывеской «Отдел рабоче-крестьянской милиции». Теперь за мужчиной спешило пятеро. Двое впереди, потом по одному остальные. Мужчина вскочил в коляску и махнул кучеру:

– Пошел!..

Коляску развернуло и понесло в горку. За ней устремилось сразу три возницы.

Мужчина обернулся и крикнул:

– Гони!

Хлыст кучера прошелся по крупу лошади, которая резко добавила скорости. Коляска летела по мощеной улочке. Редкие прохожие шарахались в стороны. Три упряжки прыгало на камнях следом. За поворотом осветились витражи кафедрального собора. Мужчина спрыгнул с коляски в гущу прихожан. Раздались свистки. Выстрелы. Мужчина перемахнул ограду собора и вдоль базарных рядов припустил к реке. Свернул в узкий переулок. С набережной закоулками пошел в гору. Приблизился к высокому кирпичному дому с полуколоннами по центру фасада, скрылся в подъезде, взбежал на площадку первого этажа и только потянул руку к звонку, как сверху раздалось:

– Гротский Филипп Агеевич?

Минутное замешательство. Мужчина увидел три дула, направленных с лестницы в его сторону, из-за угла вышло еще трое. Он с силой толкнул дверь, но и оттуда на него смотрели вооруженные люди. А в глубине прихожей жалась к стене накрытая платком женщина.

– Сопротивляться бесполезно…

Мужчина как-то замялся, потом еще раз посмотрел по сторонам, перевел взгляд на женщину.

– Что вам угодно? – зазвучал его голос, обращенный к вооруженным.

…В сумке мужчины нашли револьвер:

– Какая штука!

Фотокарточку.

– А это что за мамзель?

Потребовали:

– Назовите ваше настоящее имя!

С хлопком с мужчины слетела шляпа. Его сбили с ног. Навалились. Связали. Затащили в коляску.

Через какое-то время всего в крови кинули на мокрый пол камеры. Он прополз к стене и взобрался на металлическую койку. По камере пробежала крыса, но он не обратил внимания на грызуна. Лежал недвижим – только на шее пульсировала вена и выступали желваки на щеках.

Потом его куда-то вели. Перед ним в свете включенной лампы согнулся очкастый следователь.

– Как звать?

– Гротский…

– А, может, Новиков?

– Филипп Агеевич.

– А, может, Вячеслав Митрофанович?

– Филипп…

– Зачем Филипп Агеевич подался на Дон?

– Зачем в Анапу?



..

– Зачем в Ростов?

– Какой интерес у Филиппа Агеевича в Медвежьем?



– Неужто решил похвастаться борзым щенком?

– Или Филипп Агеевич – это полковник Вячеслав Новиков? Который бил австрияков в первую мировую? Бежал от красноармейцев в 18-ом? Формировал полк в 19-ом? Воевал на Кубани, Северной Таврии? Отказался оставить солдат в Ялте и пошел с ними к польской границе?



Следователь передохнул и:

– Попался в Подольской губернии? Сидел в лагере? Бежал в Польшу? Возглавил белогвардейцев в России? Готовил покушение на Калинина? Поднимал мятеж на Дону?..

Эхо летало в каменном застенке.

– Неужели это все смог Филипп Агеевич Гротский, а не командир Смоленского полка? Или нет, вы же только тот, кто приезжал в Россию, чтобы навестить жену…

– У меня нет жены!

– Ольгу Алмазову?

Следователи меняли один другого, а вопросы повторялись. Тянулись дни, ночи, сутки, недели. В редкие часы передышки он оказывался в камере, чтобы потом снова попасть «на конвейер».

Трое в военных мундирах молча подмахнули длинный список. «Гротского» по длинному коридору вывели во двор, окруженный глухими заборами. Утолкали в кузов грузовика. Машина, жужжа, полезла из ворот, потонула в темени улицы. В кузове скупые на слова солдаты держали винтовки. В кабине грузовой рядом с водителем военный в фуражке заряжал малокалиберный пистолет.

За грузовиком тенью спешила женщина в платке и длинном платье. Она отставала, догоняла ее. Неожиданно машина задергалась, и двигатель заглох. Водитель вылез, открыл капот, порылся в моторе и пошел звонить. Пассажир в кабине распахнул дверцу и спрыгнул в снег. Согреваясь, делал руками замахи вперед и назад. Солдаты смотрели из кузова в темные окна окружавших домов. Тень женщины прижалась к проему в стене здания.

Подъехала другая грузовая. Мужчину пересадили из кузова в кузов. С ворчаньем перелезли солдаты. Старший запрыгнул в кабину. Машина дернулась и поехала по колдобинам. На спуске ускорила ход. Разогналась. Завиляла на мокрой корке льда. Ее колеса перестали вращаться. Она пошла юзом и… врезалась в угол здания. Дом содрогнулся. Из окон посыпались битые стекла. В кабине водитель и пассажир ударились о лобовое стекло. Солдаты повылетали из кузова. Из-под тел охранников вылез мужчина и, припадая на ногу, двинулся в сторону парка.

В кабине заворочался военный.

– Где? Где?.. – вырвалось из него с хрипом.

Он дико смотрел по сторонам – над ним вспыхивали светом окна, из окон высовывались жильцы.

Увидев удалявшуюся фигуру, он соскочил с подножки автомобиля. Фигура передвигалась, подволакивая ногу. Военный шагал следом, держась за ограду у дома. Фигура торопилась к деревьям. Из окна третьего этажа заверещали: «Уйдет!» Военный вскинул пистолет. Его рука вздрагивала. Вдруг сзади военного возникла тень и шлепнула по кисти. Раздался выстрел. Фигура впереди вздрогнула, на мгновение замерла, а потом легла и поползла, оставляя на матовом полотне багровый след. Тень устремилась к фигуре. Военный целился. Тень тянула раненого, пытаясь утащить…

Я проснулась от крика. Не знаю, своего или чужого.

Это было в ночь на 3 марта 1930 года.


2
– Ольга! Такое становится невозможным. Вы кричите каждую… – надо мой склонился Кричевский. – Вам надо к психиатру…

– Если бы дело было в психиатре…

– А кто такой Гротский? Почему вы повторяете эту фамилию?

Мои нервы измотало. Мне надо было что-то предпринять. Куда-нибудь спрятаться, уехать, забыться, сделать что угодно, лишь бы мысли о Новикове хоть на время оставили меня. Лишь бы не терзало меня тяжкое прошлое, туманное настоящее.

И я попросила:

– Давай съездим…

– Куда?..

– Куда угодно…

– Если хочешь, у нас в конторе собираются на выходной в заповедник. Там сосновый бор, природа…

– Да, Георгий! Едем в заповедник. Мне надо в сосновый лес…

Через день мы сели в пригородный поезд, уходивший на станцию Графскую. До нее дошли белые в 19-ом году. По сторонам между черных дубов выглядывали усадьбы, пустые, брошенные, потерявшие тепло; проталинами зияли луга вдоль речек; в небесную синь устремляли хвойные зонтики сосны. Конторские что-то обсуждали, смеялись, а я всматривалась в лесную чащу, жившую по отличным от людских законам, и думала: «Как спокойно устроена жизнь природы, и как далек до этого человек».

В Графской обходчик показал дорогу, ведущую в заповедник. После сорока минут ходьбы по укатанному полозьями пути на краю поселка мы увидели Толшевский монастырь. В нем ничто не подавало признаков жизни.

За стеной обители спустились на берег речки, облепленной кустарником с камышом. По зеркальной поверхности торпедой пронесся зверек и исчез под корягой.

– Кто это?

– Бобер…

– Вон видишь, плотина, – Георгий показал на бугор из веток, перегородивший протоку. – Ее сложили бобры…

– Животным сейчас лучше живется… – сказала я.

– Если ты почитаешь о бобрах, то узнаешь о них много занимательного. Живут в сложенных из веток хатках. Вон, возвышение, как чум (Я увидела блестящий снежный холмик за корягой). Из нее обязательно ведет прямой ход в воду, как в прорубь, куда он ныряет.

– Как все продумано, – согласилась я.

– В одном таком домике умещается до трех поколений! Семья доходит до семнадцати особей…

– Откуда ты все знаешь?

– Я всегда интересовался природой. Она содержательнее жизни людей…

– Конечно, если считать, что семья бобров из семнадцати бобрят…

– И ведь уживаются!

– Ты хочешь сказать, что в нашей семье из трех человек не все благополучно?

– Я ничего не хочу сказать…

– И что, у них нет своих опасностей?

– Почему же! У них недругов тоже сполна. Бобренка может подкараулить у норы из хатки щука. А на взрослых бобров охотятся даже люди. Бобровый мех. Бобровая струя…

– Мех, понятно. А бобровая струя?

– Это сумочки на задней части тела, из которой выделяется жидкость. Ею метят свою территорию.

– А сумочки-то кому понадобились?

– Модницам. Их используют в парфюмерии…

– И здесь наследил человек…

Проваливаясь в снег, подались в глубину леса. Под ногами трещали сучья, шумел бор, где-то уже веселились подвыпившие конторские служащие.

– А что не слышен колокольный звон? – вспомнила монастырь.

– Говорят, закрыли…

– Увезли оклады, алтарь, сбросили колокола, – обрисовала привычную для того времени ситуацию.

– Оля! Они ведь безбожники, – нервно выплеснулось из Георгия. – И ваш отец, как мне известно, не особо почитал церковь…

– Что ты говоришь?! Он не любил попов. Но о вере всегда отзывался с почтением. А как же без нее, Георгий?

– Не знаю…


3
Влажный хвойный ветер обдавал лицо, запах смолы растекался от лоснящихся стволов сосен, следы пересекали поляны, на вытаявших буграх зеленела прошлогодняя трава.

Видела, как нехотя углублялся в лес Кричевский. Причитал:

– А если встретим кабана? А еще и волка?

А я, словно испытывала его и свою судьбу и направлялась в самую гущу. Во мне разыгралась жажда острых ощущений. Мне захотелось вновь проверить себя, смогу ли противостоять опасности, кабану или волку. Хотя у нас не было ни ружья, ни пистолета, даже палки в руках! Хотела прочувствовать страх, который охватывал меня при окружении всадниками-буденновцами. А, может, и хотелось одним махом покончить с собой и своими муками.

От сырого снега промокли ноги, руки покрылись липкой смолой от прикосновения к стволам. Но вот деревья расступились, и мы оказались на поляне, где из снега торчал рог. Я подошла и потянула за костный отросток, но он не поддавался. Принялась разгребать снег, и один за другим показались другие отростки огромных рогов оленя, сцепленных с рогами другого животного.

– Вот это да! – посмотрела на Георгия.

Он еле-еле выдернул из снега метровые рога:

– Здесь легли два оленя…

– Как?

– Видишь, рога сцепились, и олени уже не могли разойтись и погибли…



Я разглядывала рога и представила схватку особей на лесной поляне. Угрожая, они били в стволы деревьев, ломали кусты. Устремились друг на друга, с сухим стуком сшиблись. Толкали, пытаясь сдвинуть. Зацепились рогами, тащили каждый другого за собой, надеясь оторваться или свалить противника. Наседали всею мощью тела. Мотали головами, стремясь выдернуть рога и расцепиться.

Обессилев, пали на колени. Снова поднимались и рвались на исходе сил. Легли на брюхо. Более сильный тащил более слабого. Еще живой тянул уже мертвого. И вот оба замерли на пустыре.

У меня перехватило дыхание.

– Бились из-за оленихи…

– Из-за гарема, – поправил Кричевский.

«Новиков бился с красными… Кричевский с Новиковым… Ни один не уступал другому… Сцепились в смертельной схватке… Красные завалили белых… Кричевский хитростью взял Новикова… Их расцепило… Пока… Но неизвестно, расцепит ли навсегда».

Кричевский поднял рога.

– Оставьте, – сказала я. – Пусть они останутся здесь, где произошла эта драма. Это гораздо важнее, нежели ими украсить прихожую в квартире. Здесь совершилось все, здесь им и лежать...

Я долго находилась под впечатлением, представляя оленей и думая: на самом деле не так уж миролюбива природа. Она тоже может показать свой звериный оскал. Жизнь лесных обитателей так же сурова, как и жителей городов и деревень.

Иринка дулась на меня за то, что мы не забрали рога домой. Она бы повесила их у себя в детской, в крайнем случае, отнесла бы в школу. Учителя были бы очень рады редкой находке.

– Доча! Если бы мы нашли отдельные рога, это одно. А напоминание о страшном событии вряд ли может радовать твое сердце…

Дочь покапризничала и перестала. А я почему-то принялась перебирать гимназические тетрадки, искать ту, что с картой известного сражения, восстанавливать в памяти маршруты боевого пути Смоленского полка.

Вспомнила, как рассказывала Новикову:

– Здесь Багратион остановил Наполеона. И наши войска успели занять высоты у Прейсиш-Эйлау…

Надо же все помнила!

– Маршал Мюрат бросил в бой кавалерию… Но батальоны генерала Русанова отбивают атаки… Корпус маршала Даву пошел в обход наших войск… Положение критическое…

Помнила до мелочей!

– И в этот момент солдаты генерала Русанова опрокидывают противника!

Оказывалось, из памяти не вычеркнешь ничего! Прошлое хоть и покроется налетом времени, но наступит момент, и все всплывет неожиданно и четко.

А как мы побеждали в Северной Таврии!

– В деревне красные, – доложил вестовой.

Батальон развернулся в цепь. Новиков проехал вдоль цепи, что-то напутственное сказал смоленцам. Добровольцы пошли молча, сжав в руках оружие. Рота Мыльцева-Минашкина повернула в обход. Мы с Наташей устремились на бугор.

Наташа протянула руку:

– Потрогай!

Ладонь, как ледяная. Можно было подумать, что она озябла, хотя над равниной торжествовала жара.

– Не бойся! Я тоже сначала тряслась, как осиновый лист на ветру…

Солдаты с офицерами в одном ряду приблизились к селению. За домами не было видно ничего. Рывок – и смоленцы ворвались в село. Из хат выскакивали люди и сразу поднимали руки. Смленцы кинулись к мельницам. Там затрещала пулеметная стрельба…

Было же время! Побед и надежд! Как его не запомнить…


4
Родители простили меня, а вопрос о прощении Новикова остался открытым. Его, взрослого мужчину, как бы упрекали в неспособности предвидеть исхода событий. Усмотрели у него в глазу «соринку», мол, затянул в гибельную воронку других. И никто не заметил или не захотел заметить «бревна» в глазах противной Вячеславу Митрофановичу стороны.

Как мое Медвежье? Как сад, где покоился прах моего деда? Как пруд? Речка Трещевка? Я все меньше знала о жизни родного уголка.

Кто женщина, приснившаяся мне? Не сестра ли Ковалевского, на адрес которой я писала Новикову? И не навела ли письмами чекистов на след? И этого я не знала. А знай, может, наложила бы на себя руки…

Или во всем виноват Кричевский, как тот олень в лесу, не пожелавший уклониться от боя, вознамерился осились другого оленя, заваливший и себя самого?

И в этом не было ясности.

Однажды я ехала в трамвае по бывшей Большой Московской, а теперь Плехановской (извините, никак не могу отделаться от прежних названий). Трамвай бойко бежал среди искривших, таявших на солнце куч снега. Передо мною хохлушка рассказывала соседке о том, как в гражданскую убили мать, и ребенок остался сиротой.

– Так як найкраще? – она поправляла платок на голове. – Вбыты матинку, а дитятко залышиты сиротою и обречь його голодаты, або вбиты дитятка и залышиты маты, яка може ще народиты малечу?

Я поняла: «Так что лучше? Убить мать и ребенка оставить сиротой и обречь его на голодную смерть, или убить ребенка и оставить мать, которая может еще родить ребенка?»

Слушала разговор, и во мне поднималось что-то дерзкое.

И тут из меня вырвалось:

– Да как вы можете! И то и другое…

– Чого душу теребишь! – огрызнулась хохлушка.

– Бабоньки тихо! – сзади раздался мужской голос.

Я обернулась:

– Всеволод! Сколько лет сколько зим!

– Ольга Васильевна!

– Не могу слушать, когда они говорят такое…

– Я вас понимаю, как никто другой, – Всеволод помог мне сойти с трамвая, и мы протопкой выбрались на тротуар.

– Слышала, вы успешно преподаете военные дисциплины…

– А что мне оставалось? Идти в извозчики? Уж лучше я поучу военному делу.

– Кого, тех, с кем воевали?

– Ольга Васильевна. Дело белых бито. А я женат, мне нужно кормить семью.

– Семья – святое дело. Вон у бобров бывает в семье до семнадцати особей!

– Это вы к чему?

– Да все к тому же…

– Ольга Васильевна! Большевики окрепли. Их теперь не свалит никто…

– А знаете, что на этот счет говорил Новиков: даже когда останется один солдат, дело не проиграно!

– Ольга Васильевна, вашими бы устами…

Веселаго заметил на другой стороне улицы женщину в шубке:

– Меня ждет жена!

Я смотрела вслед полезшему прямо через снежную хлябь бывшему другу Новикова и почувствовала, как заломило в груди: вот если бы все эти Веселаго, Мыльцевы-Минашкины, Златоустовы, Косцовы и иже с ними остались верными долгу! Если бы не разметало их по разным конторам, институтам, кафедрам! Вот тогда бы… А от кого это зависело? – напрашивался вопрос. – Прежде всего, от каждого из них.
5
Пришел 1931-ый год. Метель мела, как в то время, когда мы отходили от Касторной. Казалось, заметет город, засыплет близлежащие деревни и хутора и уже никто не выберется из-под толщи снега. Но, как и накануне слякотной весны 1920-го, огромный покров растопило, дорогу пробило, и по улицам зачастили машины. Они подъезжали к домам, в которых жили бывшие смоленцы, к зданиям институтов и контор, где работали бывшие офицеры.

Из управления Союзхлеба вывели Мыльцева-Минашкина, из отдела уголовного розыска Королева и Златоустова, со спиртоводочного завода Косцова, из ветеринарного института Веселаго, из редакции газеты «Молодой коммунар» Рудольфа, из дома на улице Батуринской Флигерта, из университета Шнейдера, из Фтизиатрического института Чмыхова. У штаба армейского корпуса взяли комбрига Натана и его помощника Лебедева. Всех под конвоем сопроводили в печально известный двор ОГПУ. По Воронежу поползли слухи о новом чекистском деле военруков, бывших белых офицеров и им сочувствующих.

Моя жизнь дала очередную трещину – Георгий снова мялся в коридоре, снова заставили собираться при чекистах, снова везли и ничего не объясняли, снова втолкнули в сырую камеру, снова прятала брошь. А у меня в ушах стояли возгласы дочери:

– Мама! Куда вы?

И слова соседки:

– Оля… Я отвезу Иру к бабушке Варваре… Я отвезу…

Небольшая четырехугольная комната с тремя глухими темно-желтого цвета стенами и маленькой дверью в коридор тускло освещалась электрической лампочкой, висевшей под потолком в проволочном колпаке. Посередине мрачно выпирали два пустых топчана. Воздух стоял затхлый с каким-то кислым запахом. Видно было, что отсюда недавно кого-то увели.

Мысли, гонимые страхом и тревогой о семье, сменились нервным срывом – я билась о топчан, кричала и стонала: «Зачем меня забрали? Когда же это кончится?!»

Билась, пока не обессилела. В свои двадцать семь я в третий раз оказывалась в застенке.

На рассвете в коридоре поднялась возня, послышались сдержанные голоса, и шаги стали приближаться к камере. Завизжало железо замков, загремели засовы, двери вздрогнули и отворились. Я приподнялась с топчана и увидела измученное лицо, распухшие и красные от бессонницы и электрического света (я поняла: истязали светом!) блуждающие глаза. На женщине висела суконная кофточка, длинное платье, зияли рваными носами ботинки.

Соседка оказалась завучем школы, у которой отличились ученики. Устроили показательный процесс: прямо как на судах, которые проходили по всей стране. Они поймали мышь, что таскала из сумок бутерброды, и по всем правилам судили, с прокурором, судьей, адвокатом. И приговорили к высшей мере наказания. Приговор привели в исполнение: мышь долго трепыхалась в пионерской комнате, пока не сдохла. Об этом донесли, и теперь завуча обвиняли, как пособницу, ни много, ни мало, в дискредитации советского суда.

– На бесплатное иждивение в ГПУ? – спросила меня.

– Уж лучше без него… – ответила я.

– Вы то за что?..

Выслушав меня, учительница глухо произнесла:

– Вам грозит высшая мера наказания или трехлетний «штемпель»…

– Как высшая мера?

– Это когда суд определит применить меру социальной защиты: переселить на созвездие Зодиака! Слышали про такое?

Произнесла и горько улыбнулась:

– Вас еще не пускали «по кругу»?

– Боже упаси!

– Всему свое время…

Слова соседки я восприняла буквально и решила, что если теперь меня хоть кто-то тронет пальцем, то я перегрызу ему горло зубами, а там будь что будет.
6
В десять часов вечера меня вывели в коридор. Спереди замелькала красная шея конвоира, сзади наган, направленный на меня другим охранником. Длинные темные коридоры, широкая лестница на третий этаж, яркий свет в каком-то зале, закрытая дверь в кабинет.

И:

– Стучи! – гаркнул сзади конвоир.



Постучала.

– Да, да! – послышался металлический голос из кабинета.

Открыла дверь.

Я не ожидала увидеть Карклиса.

– Вас что, перевели из Киева? – у меня запершило в горле.

– Проходи… – сказал Карклис и добавил. – Прислали на укрепление…

Мне вспомнились верхние этажи киевской чрезвычайки. Десять лет изменили чекиста: он постарел, лицо отекло, тяжело смотрели глаза.

Он встретил меня озлобленно:

– Ну что, не набегалась?

– Что вы имеете в виду?

– Ведь говорил тебе: брось Новикова…

– Я бросила, – почему-то сказала и добавила. – И потом пожалела.

– За смелость уважаю. Не могу понять, зачем ты взялась за старое?

– Как, за старое?

– Хочешь снова водить нас за нос…

Вспомнила, как пыталась провести Какрклиса, а он уже знал, что буденновской части, под видом которой шли смоленцы, не было; его едкие слова: «Думала, будешь танцевать на балах и ездить в каретах?», и замотала головой.

– Ладно, тебе, как давней знакомой скажу…

Карклис достал том и раскрыл.

– Вот пишет Королев… Знаешь такого? … «Я не знал о приезде Новикова в Воронеж»…

«Снова Новиков! Как он не дает им покоя!»

– Златоустов – тоже думаю, объяснять кто такой, не надо, – перелистнул. – «Я рассказывал Королеву, что приезжал Новиков», – еще перевернул лист. – Королев: «Да, приезжал Новиков, и я его разрабатывал как белогвардейского офицера». – прочитал и тут же добавил: «Златоустов взял отпуск и ездил на Дон, где восстали казаки против коллективизации. Хотел примкнуть к восставшим. Но приехал, увидел, что бунт подавлен и казаков выселяют». Каково!

«Смоленцы топят друг друга!»

– А вот и о вас… (я удивилась обращению на «вы») Рудольф Василий Александрович: «Я от Кричевской знал, что приезжал Новиков, что она восхищается Новиковым, его героическими подвигами в добровольческой армии»… Было такое?.. Можешь не отвечать… Вот еще один фигурант Лебедев Валерий Дмитриевич – инструктор вневойсковой подготовки штаба корпуса. «Сейчас вокруг страны сплошь враги. Много врагов и в самой стране. И надо помочь очиститься от них. И я, как бывший офицер, считаю, что уже изначально враг. Ведь я воспитан в царском духе. Да, я стал на сторону Красной Армии сразу после Октября, оборонял Воронеж от белых, был ранен, потом служил в 10-ом корпусе, был только на хорошем счету. Но это я делал, чтобы только скрыть истинные намерения и втереться в доверие».

По моему лицу пробежали мурашки.

– Понимаю, понимаю. Хочешь сказать, что он оборонял Воронеж от банд Шкуро, а все-таки остался царским офицером…

«Я ничего не хочу сказать! – вдруг торжествующе заволновалось внутри. – Попался».

– Вот видишь, мы должны очистить страну от скрытых врагов, от тех, у кого за душонкой хоть одна червоточина. А, Натан. Комбриг!

Я замерла: «А он чем неугоден?»

– «Комбриг Натан отмечал праздники согласно порядкам, которые практиковались в царской армии. На Первое мая приказал всему командному составу надеть шапки, белые лайковые перчатки, инструктору штаба корпуса Лебедеву аксельбанты». Далее: «Натан выпускник Гейдельбергского университета. Имел родню в Германии». А раз родня в Германии, значит, кто он?

– Шпион! – машинально вылетело из меня.

– Молодчина! Веселаго – чему он учит студентов? Шнейдер? Косцов? Вот он и белогвардейский заговор. Одни едут на Дон к казакам. Другие втираются в доверие подрастающему поколению. Третьи, козыряют, что имеют ордена за бои с Деникиным, Врангелем – Лебедев. А им место где? В «могилевской» губернии…
7
Заговор офицеров! Как бы хотелось, чтобы он на самом деле состоялся. Вот если бы они собрались и скинули большевиков!

И как смешно все это звучало при упоминании Натана, вознесенного новой властью до звания комбрига; Лебедева, чуть не сложившего за нее свою голову; Шнейдера, перебежавшего на сторону красных еще в Симферополе; Королева, теперь служившего со Златоустовым в уголовном розыске; при вспоминании слов Веселаго, который ради семейного благополучия принял большевиков.

А все-таки хорошо, что чекисты боялись белых, их преследовала тень Новикова!

Выходило, что Новиков жив, и я не теряла надежды на встречу. Сон в марте, когда «Готского» ловили в Ростове, теперь воспринимался благим предвестием.

Во время очередного вызова к Карклису я ослучайно оказалась в одной камере со Златоустовым. Конвой вел меня на допрос по коридору, и тут неожиданно потух свет. Воцарилась кромешная тьма. Конвоир втолкнул меня в ближайшую дверь и закрыл на засов. Я прижалась к стене и ощутила рядом дыхание.

– Кто здесь?

– Очень знакомый голос, – проговорил мужчина. – Уж не Ольга Васильевна?

– Ольга Васильевна…

– Я Клавдий Златоустов…

– Клавдий Николаевич?

От Златоустова услышала, что из смоленцев выбивают показания, что будто в Воронеже создана разветвленная сеть заговорщиков, что бывшие офицеры объединены в тройки, пятерки, и только и ждут сигнала из-за границы.

– Неужели все это правда?

– Если бы… Кто теперь заикнется против. Конечно, бывшие офицеры недовольны. Им роста в Красной армии нет. Их затирают. Все это так. Но, чтобы взяться за оружие…

– Где Новиков? – спросила я.

– Я сам бы хотел знать…

Вспыхнул свет, и я от вида Клавдия Николаевича ужаснулась: оба глаза косили в разные стороны, лоб изрезали шрамы, нос сплюснуло, во рту не хватало зубов.

– Где это вас угораздило?…

– Рукояткой нагана в переносицу…

По моей спине побежал холод при мысли, что и меня могут также обезобразить, как изуродовали Златоустова.

– Алмазова! – конвойный звал меня. – Следователь ждет!

– Ну что, расскажешь, как готовился заговор? – спросил Карклис.

У него на столе лежали мои тетрадки, в одной из которых были нарисованы чертежи сражения у Прейсиш-Эйлау.

«Хорошо, что дневники полка зарыла в Ялте».

– Я ничего не знаю…

– Введите Чмыхова! – крикнул конвойному.

В кабинет втолкнули сутулого блондина, который клонил голову вперед и прятал глаза.

– Не узнаете?

Я старалась вспомнить, где видела этого человека.

– Сын бывшего городского главы.

– А, да, да… Он до революции приезжал в Медвежье на охоту…

– И не только…

Карклис усадил нас друг против друга:

– Сейчас между вами проведу очную ставку. Сначала вопрос Чмыхову: «Знаете ли вы гражданку, сидящую напротив? И если знаете, то когда познакомились, где виделись… Все по порядку…»

– Это жена Новикова, – Чмыхов еще ниже опустил голову. – Я бывал с Новиковым у них на охоте… До 17-го года… Но потом в Воронеж приезжал Новиков… Звал меня в отряд… Сказал, связь поддерживать через Ольгу Алмазову…

– Как вы можете?! – вырвалось из меня.

И вместе с тем: «Вот бы! Тогда бы я их расшевелила».

– Молчать! – Карклис так ударил кулаком по столешнице стола, что она подскочила. – Продолжай…

– Потом я встречался с ней на проспекте Революции. Спрашивал, поступили ли команды от Новикова…

– Что вы несете?!

«Хотя….»


– Еще слово и я тебя! – взорвался Карклис.

И тут Чмыхов заплакал. Рот у него широко раскрылся, заблестели золотые коронки на зубах.

– Чмыхов, продолжайте!

– Я больше не могу, – он вытирал рукавом нос.

– Чмыхов, возьмите себя в руки!

Карклис встал и резко вытолкал Чмыхова из кабинета.

– Вот видите? – произнесла я, когда Карклис вернулся.

– Что видеть?! Он переживает, что выдает товарища…

Я поняла, что «трехлетнего» штемпеля мне не видать, как соседке по камере не дождаться оправдания, и меня неминуемо ждет высшая мера наказания. От осознания ужаса близкого конца мне на какое-то время сделалось легко: меня больше не будут мучить угрызения совести, я не буду думать об отце, о матери, братьях, которые до сих пор находятся в ссылке, о любимом, я не буду мучиться сама и мучить других. Я все искуплю своей смертью. Вот только бы с моей дочерью не сделали ничего худого.
8
Мысли, что Иринка останется сиротой, так и не впитав любви матери, не взяв все лучшее от деда Василия Алексеевича, бабушки Марии Адольфовны, угнетали.

Я не знала, останется ли в живых Кричевский – ее отец, тоже арестованный. Мне было трудно судить об этом. Ведь не вернулся к Наталье Новиковой ее муж Забияко, тайный агент ГПУ. Георгий тоже сотрудничал с чекистами, в чьих действиях не просматривалось никакой последовательности: они хватали даже своих!

В одном они были правы: я не переносила власть, лишившую меня любви, очага, близких!

Меня задевало: чекисты хотят добиться своего обманом, силой, возведя ложь в эталон высшей ценности. Чмыхов говорил о моей с ним связи. Да он последний раз меня видел до революции! И Новиков никогда бы не позволил подвергнуть меня опасности! Что за врун!

– А как расстреливают? – спросила соседку по камере.

– В этом хитрости нет никакой. Лучше, если сзади, неожиданно, когда идешь по коридору. Хуже, когда в затылок, стоя над ямой. Еще тяжелее – если поставят и в лицо…

– Пусть меня расстреляют в лицо! – произнесла я.

– Ольга, вы что?! Вы же женщина…

– Я-то женщина. Но так уж сложилась судьба, что я и смоленец…

– А что такое смоленец?

– Неужели Вы не слышали о сформированном в Воронеже полке?..

– Когда?


– В 19-ом году…

Теперь я напряженно ждала приговора и подводила итог жизни. То, что я любила, пусть и не в лучшее для этого время, что помогала любимому бороться, ободряло; а вот то, что не отдала всю себя Новикову, родителям, братьям, знакомым, ребенку, мучило. Почему меня, еще не достигшую и тридцати лет, должны были обделить будущим? Почему будущее оборвалось у многих юных сестер милосердия на полях Кубани и Северной Таврии? Почему несчетные молодые матери не смогли уплыть в Турцию и были растерзаны на набережных Новороссийска, Севастополя, Ялты? Почему? Где же их счастье? Где?..

– Два оленя разбежались и сшиблись… Два оленя, выбиваясь из сил, тащили друг друга по поляне…

И утешало то, что мой возлюбленный жив – я в этом не сомневалась, многое говорило об этом – а если он жив, жива и я, живы мы!

Холодным душем на голову окатило известие.

Карклис сказал:

– Для твоей пользы, Ольга Алмазова, надо попилить сосны да елки, да тачку покатать. Пятилетку-то надо кому-нибудь выполнять. Не всякому выпадет такая честь…

– Меня не расстреляют?!

– Знаем, кого-то надо расстреливать, а кого перековывать. В «могилевскую» губернию поедут другие (Как он любил это словосочетание!). А тебя – на рытье каналов!

– Кричевский? – спросила я, вспомнив об арестованном муже.

– Он уже с дочкой нянчится.

– Его освободили?..

Мне объявили три года лагерей. В первые минуты после этого я широко открыла рот и не могла надышаться воздухом! Как чумная слонялась, не веря, что мне дарована жизнь, и я могу еще видеть небо, пусть и в клеточку, траву, пусть и за колючей проволокой, слышать пение птиц, хоть и за толстенной стеной, могу кого-то обнять, к кому-то прижаться, могу радоваться, огорчаться, мыслить, в конце концов откусить краюху хлеба… Могу… Могу… И у меня еще не отнято мое последнее «могу»…
9
С первым этапом меня отправили в Беломоро-Балтийские лагеря, как говорили Белбалтлаг, на станцию Медвежья Гора. Надо же, родилась в селе Медвежьем, теперь этапировалась на станцию с медвежьим названием. Мою судьбу так и вело по медвежьим тропам, глухим окраинам, лишь изредка занося в самые обжитые места.

Тюремный распределитель, куда я попала, гудел, как ярмарка. Высокий дощатый забор, над которым протянулось несколько рядов проволоки, ограждал пространство. На четырех углах забора в высоких будках виднелись охранники, вдоль забора ходил патруль с овчарками.

Слышался многоголосый хохот, отборная ругань, непристойные выкрики, свист бородатых, бритых, полуголых, рябых, немытых, заспанных, с синяками под глазами урок. Глаза воротило от татуировок на их плечах, руках, где были выколоты орлы, дьяволы, кресты, голые женские фигуры, имена, неприличные надписи.

«Где я? – сжималось внутри. – На сталинской каторге!»

Когда зашло солнце и от угла вахты, нагоняя после дневной жары холодок, протянулись длинные тени, я подалась к бараку. От стены откачнулась фигура с каким-то улыбающимся лицом.

– Лебедев?

– Мы с вами незнакомы…

– Я Ольга Алмазова, которая спасла вас под Касторной…

– Может, может быть. А, Новикова? – он остановился. – Вы не смотрите на меня так удивленно. Это мне перебили нерв под глазом…

– Такого у вас не видела, когда вы маршировали по Воронежу...

– Это мне Карклис…

И я стала невольной слушательницей рассказа о том, как обошлись с ним собратья по оружию. Он говорил горячо, взволнованно, словно апеллируя к невидимому суду.

– … Меня вызывали в управление ГПУ поздно вечером и подолгу допрашивали. Требовали: «Дайте материал о контрреволюционной организации в университете». А тем временем военрук университета просил перейти к нему на работу – у него арестовали много преподавателей. Особист корпуса также требовал хоть что-нибудь о настроенных против советской власти офицерах. Говорил: «Если не напишешь о контриках в университете, будешь арестован», – лицо Лебедева еще больше искривилось. – Мне писать было нечего, и меня арестовали. Сразу после ареста допрашивал следователь. Грозил. Призывал пожертвовать собой. Я бы пожертвовал, но только не ради успехов этого пройдохи! Тогда он стал вызывать меня ночью, когда увозили на расстрел. Усиленным конвоем – обычно двое, а тут трое – меня препровождали к следователю. Он махал револьвером, кричал: «Расстрелять!» – Лебедев замолкал и снова продолжал. – И меня с криком «Лебедев, давай!», стуком винтовок сзади вели и ставили к стенке. А потом следователь выяснял, какие впечатления на меня произвела его «работа»… Сволочь!.. И перебил рукоятью нерв…

«Вот почему меня не тронули… Уже выбили из других» – я смотрела на рыдающего Лебедева.

И уже не испытвала прежнего удовлетворения от того, что его арестовали.

– Как вам после этого? – спросила, когда он немного успокоился.

– Они заблуждаются… Я их поправлю… Я докажу свою правоту…

– Где? – спросила я.

– На рудниках! Своим трудом!

«О, Боже! Он тронулся умом».

– Да, Ольга Алмазова, я докажу!.. Докажу!… Мне дали десять лет лагерей, и у меня будет время!

Он резко вздернул головой. И исчез в темени барака, оставив меня в гнетущем расположении духа.

«Ладно я. А ведь под корень изводят всех подряд… Настоящая бесовщина!»

Этапниками набили товарные вагоны стоящего в тупике эшелона. Наглухо закрыли двери. От пота и августовской духоты люди становились мокрыми, во рту пересыхало, многие теряли сознание. В таком жутком положении мы тронулись на север. Я ехала и думала: как это ужасно, что страной правит темный мужик, который от незнания другой жизни готов всех уподобить себе, скотине со двора, урке с наколками обнаженных женских фигур, орлов, дьяволов, крестов. И какую возможность упустил народ, прогнав белых и признав красных!

Так думала я тогда…

Этап сгрузили на глухой станции. Безмолвием окутало безбрежность леса. Никто не в силах был победить в себе оцепенения. Последние дни лета казались здесь глубокой осенью.

На горку залез «воспитатель»:

– Так вот, граждане! Вы здесь будете строить канал… Он свяжет…. На эту работу вас привезли… Вам дается красноармейское питание… Честным трудом вы должны загладить вину перед советской страной и возвратиться ударниками труда, а может быть, и орденоносцами… Не бойтесь никаких трудностей! Ни пурги, ни морозов! Нет таких крепостей, которые бы не смогли взять большевики! – закончил речь и обратился к конвоирам. – Всех по баракам…

«Что правда, то правда, – подумала я. – Они могли взять любую крепость. Но какой ценой?»

Вдоль заборов с колючей проволокой и вышками по углам мы потянулись к дощатым халупам.

«Здесь я должна перековываться три года, – вспомнила напутствие Карклиса. – Отсюда не убежать. А как здесь выжить?»
10
В одной половине лагеря разместили женщин, в другой – мужчин. В нашем бараке набилось много женщин всех возрастов от девушек до старух, от тех, кто попал в лагерь впервые, до тех, кто был на каторге еще при царе. Бывшие каторжанки негодовали: «Лагерь и каторга – земля и небо. Хотя при царе мы были закованы в кандалы, но нас считали людьми и кормили по-божески». Обещанное красноармейское питание до нашего стола доходило шестьюстами граммами хлеба, ложкой сахару, баландой и кипятком на закуску. Красноармеец после такой еды вряд ли поднялся в атаку.

Рано утром, с издевкой будил репродуктор:


– Вихри враждебные веют над нами,

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут…
Одних отправляли рыть канал, других – валить деревья. Земляные работы, валка леса изматывали. Люди возвращались в бараки и валились с ног, не в силах даже обмыться. Каким глумлением теперь звучали слова Карклиса: «Для твоей пользы Ольга Алмазова надо попилить сосны да елки, да тачку покатать... Не всякому выпадет такая честь…» Выпавшая честь становилась тяжелее расстрела. Я бы вряд ли смогла надрываться с тачкой, если бы меня не перевели в медпункт санитаркой.

Сразу после прибытия в лагерь я получила письмо от Кричевского:


«Оля! У нас все хорошо… Ира учится в школе… Ходит еще в музыкальную… Я тружусь в строительной конторе… Хлопочу о твоем освобождении и думаю, хлопоты дадут свой результат…»
– Да неужели?! – вырвалось из меня, готовое перелететь на севере тайгу, тундру и достичь Ледовитого океана, на юге леса и степи и достигнуть Воронежа.

Я не могла поверить, что смогу отсюда выбраться. Я разрыдалась, и весь вечер корила себя за невнимание к Георгию, который, не покладая рук, хлопотал обо мне, а я была к нему бессердечна. Черт с ней, с моей любовью! Человек делает столько доброго, а ты никак не растопишь своего «ледника». Любовь не только страстное чувство, обожание, любовь это и тихая благодарная волна. И я дала себе зарок, что больше никогда не позволю себе обдать холодом Георгия.

А Новикова?

Он все равно владел тайниками моего сердца.

Я взялась за ручку и написала домой:
«Жду… Верю… Люблю…»
Однажды мимо окон медпункта проплыла седая голова мужчины.

– Лазарь Иванович? – я выскочила на крыльцо.

– Алмазова?.. – седой подался в сторону.

– Как вы изменились…

Догадалась, почему он сторонился. Подумал, что мне известно о его «разработке» Новикова, о выдаче чекистам Златоустова, ездившего на Дон к казакам.

– Я не Лазарь Иванович, – сделал шаг, а потом повернулся. – Что вам угодно?

– Как Мыльцев? Остальные? – я сбежала с крыльца.

– Мыльцев-Минашкин?

Разговорились, и я узнала, что Мыльцев-Минашкин получил десять лет лагерей, такой же срок у Лебедева, Косцова, Рудольфа и Флигерта, а вот что с Веселаго, Шнейдером он сообщить ничего не мог.

– Чмыхов?

– Сын городского головы?

– Да, да…

– Разве он проходил по нашему делу?

– У меня с ним была очная ставка…

– Не знаю. Если хотите узнать о Златоустове, то тоже ничего не ведаю, – сказал резко.

– Лазарь Иванович, а как Медвежье?

– Я уже год в Новоживотинном не появлялся, не говоря уже о Медвежьем.

– Видите, я снова по медицинской части! Как когда-то в Смоленском полку сестрой милосердия…

– Не надо про Смоленский полк…

«А как ваш брат? – хотела спросить о его родственнике надзирателе тюрьмы. – Что ж не помог?»

Но произнесла:

– Заходите, если понадоблюсь…

– Ольга Васильевна! И мне и вам лучше будет, если ни я вам, ни вы мне никогда не понадобитесь.

Сказал и заспешил к вывернувшей из-за барака поющей колонне.


11
Когда я училась в гимназии, нам рассказывали, что французы в 19-ом веке долгое время отставали в развитии. В Якобинскую диктатуру, на Бородино, при Парижской Коммуне выбило цвет нации. И у меня складывалось впечатление, что и у нас в 1-ую мировую, гражданскую, во время чекистских репрессий случилось подобное. А иначе как объяснить, что бывшие офицеры – носители доблести и чести – уничтожались, интеллигенция – хранительница духовных ценностей – изгонялась, скопившие маломальский капитал хозяева, оббирались. Казалось, страна впрыгнула в упряжку буденновцев от раскулачивания, буденновцев от индустрии и с песней «Мы наш, мы новый мир построим, кто был никем, тот станет всем» неслась в туманное будущее.

Хотя того и не хотел Королев, но мы с ним встретились. 11 ноября 1931 года в медпункт вбежал заключенный:

– Быстрее на лесоповал… Там деревом придавило…

Мы с фельдшером поспешили к делянке, где валили лес. Бежали мимо топкого болота и думали: «Успеем ли? Что там? Кого?» Когда подбегали к узкой просеке, увидели заключенных, которые приподнимали березу и кого-то вытаскивали из-под ствола. Перешагнув старые сучья, я подскочила к лежащему и замерла: на мху с пробитой головой ворочался Лазарь Иванович. Из головы сочилась кровь, седину прочертило несколько ссадин, под глазами багровели точечные раны.

Достала бинт и стала быстро перематывать голову:

– Лазарь Иванович! Все заживет… Вас не взяла пуля на Дону, в Северной Таврии… И сейчас все уладится…

Королев делал слабые движения пальцами. По всему было видно, что жизнь покидает его.

А я не верила:

– Лазарь Иванович! Мы еще постоим на берегу у Новоживотинного…

Рядом десятник рассказывал конвоиру:

– Мы пилили-пилили. Береза не поддавалась. Мы поднатужились и повалили… Она с шумом падала… И тут раздался крик… Подскочили, а под деревом он… Фельдшера позвали… И раны, видите, как от веток, – пытался что-то доказать.

В стороне торчал пенек от березы.

«А что делал здесь Королев? У него не было пилы. И пильщиков, с которыми он валил деревья, не видно. Неужели ему припомнили прошлое? Когда он ловил урок в уголовном розыске?»

На следующий день из управления лагерей приехал следователь. Долго таскал к себе пильщиков, а потом объявил, что Королев погиб в результате несчастного случая. Несчастный случай или чья-то месть не меняли сути постигшего несчастья: на земле стало меньше одним смоленцем, когда-то отважным воином добровольческого полка.

Королева, как и других, умерших от цинги, надорвавшихся на работах, замерзших от холода, сгинувших от истощения, вынесли за ворота лагеря и уложили на опушке под пласт мха.

«Спи, Лазарь Иванович!»

Озера перемежались лесными чащами, речки каменными лбами. Некоторые деревья приходилось пилить целый день. Мне довелось присутствовать при том, как свалили лесного исполина. Сосну подпилили со всех сторон полутораметровой пилой, но она стояла и не падала. Пильщики потели, с опаской поглядывая на высоту, где ветер трепал пушистую крону. Такое продолжалось до тех пор, пока не раздался треск, ствол вздрогнул, качнулся в сторону и с гудением повалился на землю. Шум глухим лесным эхом покатился по тайге.

Все кинулись к огромному пню, который не могли обхватить даже трое.

На пне насчитали пятьсот двадцать годовых колец.

– Ура! – загремело над лесом.

От восторга стреляла в воздух охрана. Прыгали заключенные, одетые в телогрейки. Словно совершилось какое-то чудо, важное событие, которое не могло остаться незамеченным.

– Сосна пережила Ивана Грозного, Петра Первого, ее не тронули при Екатерине Второй, но ее порешили большевики. Была ли в этом необходимость? – спрашивала я себя.

В день, когда рухнул исполин, мне сообщили, что срок моего заключения сокращен до полутора лет.

Странный салют прозвучал и в честь радостного известия!

Быстро тянулись недели, месяцы лагерной жизни, но медленно ползли последние дни. Когда срок приближался к концу, как говорили «звонку», я без всяких иллюзий готовилась встретить свободу и смутно предсталвляла, что меня ждет.

Меня выпустили 14 января 1933 года.

Ехала в поезде, полуденное солнце выкатилось из-за холмов и играло на лицах пассажиров, листве деревьев. Я лежала на верхней полке и вовсе не думала о тех, кто остался в лагере, о том, почему меня выпустили, а другим такое не выпало – я просто лежала. Мне очень хотелось есть, но я терпела. На станциях продавали только полугнилые соленые огурцы по рублю за штуку. Хлеба и других продуктов нигде нельзя было достать. Бабуля из нашего купе сжалилась надо мной и обменяла мне буханку на так долго хранимую мною брошь. Что ж, приходилось расставаться с самым дорогим. Буханка поддерживала меня до самого Воронежа.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница