Ольга алмазова



страница14/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   23
Глава 6
1
Еще поезд выворачивал к вокзалу, когда я увидела Георгия с Иринкой за ручку – косички дочери бились о воротник заячьей шубки, Василия Алексеевича с Марией Адольфовной у ограды, братьев с радостными лицами. Бывают минуты, которые силой своего воздействия сравнимы с лавинами с гор, со вспышками на солнце. Я, вся в слезах, словно падая с непостижимой высоты, свалилась в руки Кричевского, братьев, мамы, отца. Меня, как долгожданную реликвию, понесли к выходу с перрона.

«Оленька! Оля! Детка!» – слышались мужские и женские голоса. «Мамочка!» – восклицал ребенок.

Мне не надо было больше ничего. Ни белых, ни красных, ни толстовцев, ни большевиков, ни Ленина, ни Сталина, ни Деникина, ни Врангеля, ни Новикова. Я вернулась в родной город, счастливая, что жива, очумелая, что свободна.

Кто-то проходил мимо и говорил: «Замарашка», кто-то: «До чего довели». Слышала и не улавливала смысла слов, заглушаемых внутренней канонадой: «Я до-ма! До-ма!»

Улица Томского, здание в два этажа, приветливо расшторенные окна, и я после каменных мешков, товарных вагонов, нар и бараков в родном уголке. По несколько раз на день отмокала в ванной, смывая с себя слой за слоем тюремный налет. Растапливая коросту, покрывшую душу. После полутора лет, проведенных среди грубых и неотесанных людей, я как бы приспособилась к их жизни, пропиталась их бытом. А теперь предстояло вернуться в покинутый мир и вдохнуть в себя прежнего человека.

Кричевский не мог нарадоваться:

– Вот теперь заживем!

– А скажи, Георгий, почему меня выпустили так рано?

– Я же писал, что хлопочу о тебе…

– Но я думаю, о многих хлопотали…

– Я же тебе говорил, что я дружен…

– Выходит, ты к делу смоленцев тоже приложил руку?

– Нет, Ольга! К этому делу я руку не прилагал. Но что касается тебя, они пошли мне навстречу…

– Прости, я не хотела тебя обидеть, – проговорила через силу. – Я вижу, ты боролся за семью…

– Наконец-то ты оценила!

Он упал передо мной на колени. Я трепала его шевелюру. А во мне боролось два чувства: одно – признательности за свою свободу, может, и жизнь, второе – горечи от низости, благодаря которой получено освобождение.

А как папа и мама? Братья? Оказывается, они нашли работу в городе, и только Алексей продолжал мотаться к своей бабенке в Медвежье. Его принимал там дед Петруха, бывший звонарь богоявленской церкви.

Однажды я наведалась к родителям, которые снимали квартиру у Акатова монастыря. Хотела завести разговор об их ссылке, но Василий Алексеевич обрубил:

– Оля, мы дали подписку… Зачем еще неприятности… Да и тебе это ни к чему… Меньше знаешь – крепче спишь… Вот только я смотрю на тебя и… Ты продолжаешь таять на глазах… Все никак не придешь в себя… Может, вам с Георгием поехать отдохнуть?

– Я тебе дам сережки. Ты их продашь, и будут деньги, – поддержала отца Мария Адольфовна.

– Мама! Лучше сами езжайте… Вам куда нужнее подлечиться… А что касается нас, то на крайний случай у меня сохранилась кое что…

– Брошь?


– Нет.

– Цепочка с жемчугом?..

Я кивнула.

– Ты от нее не избавилась?

– Мама! Я от нее не избавлюсь никогда! Как вычеркнуть из жизни лучшие воспоминания?

– Извини, дочка…

2
Возвращаясь от родителей, я поднималась по узкой улочке между деревянных, частью каменных домов и услышала, как меня окликнули:

– Ольга Алмазова! Это вы?

Из-за штакетника махала рукой Новоскольцева.

– Мария Андреевна! – узнала жену Флигерта.

– Вы вернулись?

– Уже третью неделю…

– Вы ничего не слышали о моем муже?

– Королев говорил, что ему дали десять лет…

– Это мы знаем. А где он, что он? У него ведь со здоровьем…

– А он не пишет?

– Ох, пишет – не пишет. Меня обманул Карклис. Сказал, что лучше с мужем развестись. Иначе меня ждут неприятности. И это отразится на детях… Я и подала на развод… А теперь, кто я ему?..

«А почему меня с Кричевским никто не заставлял разводиться?» – спросила я себя.

– Что узнаете, то не скрывайте от меня…

– Мария Андреевна, конечно…

Дочь бывшего землянского главы искала мужа. Я тоже, несмотря ни на что, почему-то ждала своего венчанного супруга, который тоже молчал.

Вечером, когда занималась с Иринкой французским языком (надо было наверстывать упущенное), к нам позвонили. Дверь открыл Кричевский и сказал:

– К тебе Королева…

– Я жена Лазаря Ивановича, – в прихожей стояла тучная веснушчатая женщина. – Мне сказали, что вы вернулись из лагеря и там виделись с Лазарем. Я ничего не могу понять. В конце года (я поняла 1932-го) мне прислали письмо, что Лазарь погиб…

– Проходите, – пригласила в гостиную. – А ты, доча, иди к себе и повторяй произношение. Тетя уйдет, и мы с тобой продолжим.

– Может, вышла ошибка, – Королева присела к столу. – Ведь он мне в октябре 31-го писал, подал жалобу прокурору республики…

Хотелось утаить обстоятельства смерти Королева, но сообщение о жалобе прояснило: писал прокурору. А как рисковали жалобщики, рассказывать мне не надо было. От них избавлялись при первом удобном случае, подговаривали осужденных, определяли на самые тяжелые работы, которые они не выдерживали, отказывали в лечении, питании, от чего те умирали.

Я рассказала, как придавило Лазаря Ивановича березой, и высказала сомнения в случайности происшедшего.

– Убили! Гады! – вырвалось из женщины. – Я так и знала! Он всегда был неугоден! Новикову в Смоленском полку! Начальнику в уголовном розыске!

– Почему Новикову?

– А почему он бежал, когда вы дошли до польской границы?!

– Потому что сдали силы…

– А, силы?! Да он был лучше Новикова! Он от него избавился. Прогнал…

– Успокойтесь! Я там сама была. И все на моих глазах…

– Что-то подозрительно, что на польской границе на ваших глазах, в лагере на ваших… У, сучка! – приподнялась из-за стола.

– Что?! – меня всколыхнуло.

Георгий успел схватить меня, иначе бы…

Он держал и умолял:

– Уходите! Уходите прочь! Чтобы вашей ноги…

Жена Королева попятилась. Набрасывая платок, выскочила из подъезда, оставив меня в жутком состоянии.


3

Меня обозвали словом, которое я не могла уместить в своем сознании. Сравнили со шлюхой, с продажной женщиной, с убийцей. Я не находила себе места.

– Ольга, успокойтесь! Она потеряла мужа. У нее с головой не все в порядке…

– Разве мне от этого легче?

«Сучка! Сучка!» – стояло в ушах.

Новоскольцева в поисках бывшего супруга возлагала надежды на меня, Королева от бессилия отомстить душегубам, мстила мне. Сколько еще бывших и настоящих жен смоленцев могли унизить, обидеть меня. Сколько искали со мной встречи!

Оставаться в Воронеже становилось невыносимо: могла услышать упреки от супруги Мыльцева-Минашкина, Рудольфа, Косцова, Лебедева, которые получили по десять лет лагерей, Веселаго, Шнейдера, Чмыхова – наказание которых даже не было известно. Ко всем имел отношение их командир Новиков, а вместе с ним и его «сучка».

С каким облегчением услышала от Георгия:

– Мне дают путевку в Железноводск. Едем на Кавказские Минеральные Воды…

– Хоть на необитаемый остров!

Ирину оставили на попечение моих родителей, а сами сели в поезд «Москва-Кисловодск» и покатили подальше от города, где каждая улица напоминала о бывших офицерах, арестованных местной чрезвычайкой, женах арестованных, ищущих мужей, о гноимом большевиками дворянском сословии.

Ночную дорогу до Ростова перенесла хорошо, а вот когда колеса застучали по фермам моста через Дон и я увидела Батайск, где зимовали с 19-го на 20-ый, настроение вновь испортилось. Каждый бугор в камышовой степи напоминал о боях белых с красными.

Вспомнилось отступление от станицы к станице, когда двигались по таявшему снегу. Тогда станичники спокойно наблюдали за отходом войск. А теперь их села напоминали вымершие поселения. Вот когда воздалось казакам за предательство белых под Касторной!

Приходило на память одно, другое… Лава буденновцев устремилась на белых. Навстречу ей выдвинулась конная сотня смоленцев. Атаковала лаву и отошла. С колокольни кричали: «Лава слева… Лава справа…» Минута, и все смешалось. Я на подводе раненых хлестала лошадей и стреляла в конников, гнавшихся за обозом. Враг приближался…

Или: вдоль железнодорожного полотна валялись сброшенные с прошедших поездов трупы людей. Галки всполошено взмывали в небо и опускались на прежнее место….

Или: в яму с моста свалился Флигерт, и его еле вытащили...

Или…

– Ольга! Вы снова в прежних думах? – осторожно спросил Кричевский.



– Воспоминание может стать смыслом жизни…

– Оно тянет вникуда…

– Но это никуда может быть важнее всего остального…

4
Теперь вспомнилась лагерная жизнь, где люди надрывались на лесоповале и земляных работах, возвращались поздно вечером и валились с ног. Кому повезло, тот пристраивался счетоводом, истопником, писарем и оставался жив. Кому не повезло, переселялся, извините за такое сравнение, к основоположникам марксизма-ленинизма. К этому времени уже не было в живых ни Маркса, ни Энгельса, ни Ленина.

– А ты знаешь, где похоронен Королев? – вдруг спросила я Георгия.

– Откуда мне знать?

– В пластах мха…

– Лучшая могила…Мягко и не исклюют галки…

– Что галки, это да… Но это лишний раз говорит о том, что откуда человек пришел, туда и вернется…

– Хотите поговорить о толстовстве?

– А Толстой тут к самой стати…

– Что-то в лагере вы не кричали «Не могу молчать!» Была под таким названием статья у Толстого.

– Ты знаешь, не кричали. Меня поразило, как легко люди смирялись со своей участью. Их кормили баландой, в лучшем случае «любимицей народов»…

– Имеете в виду консервы «килька в томате»?

– Да… Били, обыскивали, унижали, а они возносили своих мучителей… Вот что мне не понять…

– Переплавлялись…

– Какое слово! А знаешь, почему я спаслась? Не только оттого, что пристроилась при медчасти. А потому, что снова ощутила нечто большее, чем обычная жизнь. Когда смотришь в небо, озираешь взглядом леса, с полей дует прохладой ветер, озера только очистились ото льда, пробуждается от долгой спячки сад и все вокруг наполняется талой водой, ты как бы сливаешься со всем миром… И уходит все мелочное, опасности, страх смерти… И нестрашно окончательно слиться с тем, откуда явился… Вот как сейчас… Ты только вглядись в бездонность всего… Чувствуешь, как притягивает?

– Оля! С вами можно сойти с ума…

– Сойди…

Когда показались очертания Кавказских гор, тех, которые когда-то вдохновляли отуступающих к Черному морю добровольцев, мы принялись собирать вещи. Кубанские станции сменялись одна другой. Поезд полез в горку, у подножия огромной горы Бештау сделал короткую остановку. Станция Бештау напомнила станцию Тоннельную, которую проходили весной 1920-го, направляясь в Новороссийск. Тогда мы попали под обстрел «зеленых»: разорвавшийся снаряд испугал лошадь, и меня чуть не выбросило из повозки в ущелье. Ранило возницу, мне пришлось перебинтовать его и уложить к раненым, а самой взяться за вожжи…

Теперь за вожжи держался лихой извозчик, погнавший коляску с курортниками по огромному лесу. Где-то в чаще гудел паровоз, таща в горку вагончики, навстречу нам неслись конки с хохочущими девицами в объятиях красных командиров, по сторонам блестели от мокроты стволы дубов, белел пятнистой корой бук, напоминавшей заячью шкуру. Многие деревья могли сравниться с исполином, опрокинутым далеко на севере. Все дышало чистейшим предгорным воздухом. В разбросе крон проступила и выросла обвитая террасами дощатых домиков, дач из рыжего камня, лечебниц с арабской вязью на фасадах гора Железная.

5
Кто не был в Железноводске, тому советую посетить этот райский уголок в стороне от шумных городов, который словно повис в гамаке между Бештау и Железной. Не скрою, меня покоробил болотный вкус шипящей от подземных газов минеральной воды. Но это случилось в день приезда, а уже на третьи сутки я с наслаждением по глоточку отпивала из стаканчика пятидесятиградусную воду, и ощущала, как непривычное тепло растекается по телу.

С Георгием ходили по терренкуру вокруг горы, лазили на вершину Железной с деревом, обвязанным платочками, пробирались к пещере вечной мерзлоты спутницы Железной горы Развалки, омывали кожу бурой водой, бившей из родников, кормили орешками белочек, гоняли лягушек в лужах. А нагулявшись по усыпанным сказочными корягами склонам, окунались под своды солнечных витражей Пушкинской галереи, помнившей голоса петербуржской знати, а теперь заполняемой простым людом.

– С Каказских Минеральных Вод начал Шкуро! – сказала я.

– Неудачник, кубанский генерал.

– Почему же? Он взял Воронеж…

– Вот именно, если взял, то не надо было его отдавать!

– Интересно, а где он теперь?

– Как и все, бежавшие из Новороссийска и Крыма…

– Здесь на станции последнюю ночь перед дуэлью провел Лермонтов…

– Любил Кавказ, и тот его погубил!

– Зато какая смерть!

– Не думаю, что очень достойная…

– На дуэли!

– Барские замашки. Попробуйте, какого-нибудь сейчас вызовите, примут за дурака!

– Вот именно! Люди утратили честь! Им теперь все равно, как жить, как умереть – на подушке под боком у жены, в горячей ванне или в бою…

– А вы предпочитаете геройскую смерть?

– Не только я…

От галереи по склону лез минарет с корпусами дворца Бухарского Эмира. В нем поправляли здоровье строители нового общества. Я с интересом ходила по узким коридорам и лесенкам хором азиатского владыки и его наложниц, где с Первой мировой войны витал дух госпиталя, а с гражданской зияли дырки от пуль на фасаде – здесь размещался штаб белых.

– Георгий, ведь твой дед был астраханским вице-губернатором и, небось, общался с эмиром?

– Оля, вас так и притягивают запретные темы. Почему вы не хотите поговорить о второй пятилетке, о Магнитке, где возводится металлургический комбинат…

– А я старомодная. У меня патологическое отвращение ко всему новому, – я дерзила.

– Оля, вы так не проживете. И осложните жизнь дочери…

– Я думаю, она получит другое воспитание, и ее не коснутся проблемы матери…

– Примите большевиков! Они пришли навечно!

– Замолчи!

Конечно, я нарушала данный когда-то зарок никогда не делать больно Георгию, и вместе с тем чувствовала, что все-таки права.

Как-то гуляя вокруг Железной, я заметила, что Георгий взялся за левую сторону груди.

– Что с тобой?

– Жжет…


– Это сердце…

Последствия семейной драмы Кричевских – кончины его брата и сестры, Первая мировая, гражданская, аресты в 28-ом и 31-ом, переживания о дочери, о жене, которая металась между ним и Новиковым, давали о себе знать. Его здоровье пошатнулось. После моего освобождения наши отношения изменились, их наполнила забота друг о друге. Пусть мы и не жили душа в душу, но прежнее неприятие как бы ушло. Я меньше винила себя, что поддалась наваждению и вышла за него замуж; меньше ратовала за утерянное прошлое, лишь в тайниках сердца сохраняя память о былом; меньше ждала возвращения Новикова, хотя не исключала этого. Остроту моих чувств как бы притупило. Меня реже подхватывало волной минувшего, волна ослабевала, удалялась, оставляя меня в лагуне покоя и тишины, где я могла жить, принимая тихие радости семейной жизни.


6
Частые туманы и облачность Железноводска отрицательно действовали на здоровье Георгия, и мы уехали в Кисловодск. Туда если и заносило облака, то редко: они лезли из ущелья в город только во второй половине дня.

В Железноводске курортная жизнь протекала вокруг горы Железной, а в Кисловодске расползалась по долинам, речным балкам и горам. Железную можно было обойти за час, а обойти кисловодские парки, взобраться на Малое Седло, посетить ущелья потребовались бы недели.

Мы медленно поднимались на Малое Седло и любовались сочным весенним оперением. Вдаль стелились леса и пастбища, чем-то, напоминая Воронеж.

– Жены смоленцев еще несколько лет назад могли приехать сюда с мужьями. А теперь…

– Все надо успевать в свое время, – возразил Георгий.

– Но кто знает, что его ждет завтра?

– Я могу…

– Так скажи, что нас ждет?

– Китежград!

– Поясни…

– Это земля на севере, куда не доехать и не долететь, – Георгий развернул меня к простору. – И на том далеком конце мира обитают счастливые люди, не ведающие ни холода, ни жары, ни бед, ни лагерей! Там парит Китежград! Он уходит от злых людей, оставляя в небе следы счастливой жизни в виде отблесков Северного Сияния…

Я слушала, и в моем воображении рисовался город, обнесенный высокой стеной с остроконечными башнями, плывущий в звездной долине. На его улицах веселились дети, у окон вышивали скатерти мастерицы, в кузнях ковали железо силачи. А в палатах восседал князь в одежде, тканной золочеными нитями.

Я обняла Кричевского.

«Неужели я его люблю?»

Он заплакал на моем плече. На моих глазах тоже навернулись слезы. Ветер трепал мои волосы, и во мне звучало колоколом:

«Китежград!»

«Китежград!»

Как он хотел, чтобы мы были счастливы, и как я этого хотела!

Но хотела и другого…

Последние дни на Кавказских Минеральных Водах протекли в атмосфере легкости и умиления, как когда-то безмятежно пролетела ранняя юность, когда я девчонкой гуляла по воронежским паркам и аллеям в Ерофеевке.

Поезд изгибался по огромной долине, наполненной озерами в камышах и болотами в траве по пояс. Он брал в сторону от Ялты, где таились документы Смоленского полка и мои дневники; от Новороссийска, где когда-то в кошмарной давке грузились на корабли добровольцы; от Анапы, где Новиков гулял с Ковалевским. Приближался к тянувшемуся по правому высокому берегу реки Ростову с его повисшими в небе луковицами кафедрального собора.

Сильно застучало в груди: Дон! Дон!

Заблестела рябь. Склон плотно усыпан бисером домов, заводов, фабрик, базаров.

Подумала: «Сколько писем слала сюда Новикову и не получила ответа».

Город хранил тайну, которую я не могла разгадать, тайну, возможно связанную со сном в ночь на 3 марта 1930 года.

Неужели «Готский» был здесь?

Неужели его схватили?

Неужели он бежал?

Неужели его пыталась спасти женщина?

Кто была эта женщина?

Поезд заскрежетал у перрона вокзала, по которому сновали мешочники, ходили калеки на костылях, бабы тянули за собой детей, военные спешили в хвост состава.

У дверей в зал ожидания курил мужчина в серой шинели.

– Косцов?.. Да нет, ему же дали десять лет… Прошло всего-то… И тем более, что ему делать в Ростове?

К мужчине подошла дама в платье со сборками на плечах, шляпке и с чемоданчиком. Они направились к вагону, в котором ехала я. Кричевский читал газету и не обратил внимания на то, как я отъехала вглубь полки и прижалась спиной к перегородке. Мне не хотелось встречаться ни с кем из смоленцев. Встречи с ними приносили одни неприятности. Кто-то проскрипел сапогами по коридору, следом простучали ботинки.


7
Из соседнего купе раздалось:

– Ну, Володя, прощай! Поезд сейчас тронется.

«Володя?… Косцова звали… Владимир Николаевич».

– Зоя, жду тебя через неделю с детьми…

Кто-то снова проскрипел сапогами, и мужской профиль появился напротив соседнего окна.

«Как изменило бывшего командира роты смоленцев!» – я смотрела на лицо, покрытое сеткой морщин.

Знакомый профиль поплыл, стал удаляться, унося с собой вокзал, перрон, снующих людей.

Я сжалась:

– Ну, вот и проехали столицу Северного Кавказа… Скоро столица Войска Донского Новочеркасск…

Сидела недвижимо: «Зоя? Родственница Косцова. Жена? Ведь он сказал, что ждет с детьми. Выходит, у него все поправилось. Или нет, очень похож. Бывают же двойники».

За плетнями огородов заиграла гладь Дона, катившего воды навстречу и ни разу за свою историю не повернувшего течение вспять.

«А ведь белые собирались повернуть хлынувший на них людской поток!»

Мне взгрустнулось и захотелось поговорить с женщиной, которую провожал мужчина. Окажись она женой Косцова, многое могла бы рассказать об общих знакомых. Еще не решаясь заговорить с ней, я встала и пошла по вагону. Мельком глянула в купе – спутница мужчины раскладывала на коленях сверток с едой.

«Не буду мешать», – только подумала, как услышала:

– Ольга Кричевская!

Если я не знала кого-то из жен смоленцев, то это не означало, что они не знали меня.

Мы устроились в нашем купе и тихо-тихо, боясь потревожить прикрывшего лицо газетой Георгия, говорили. Зоя Васильевна – у нас с ней совпали отчества – рассказала, что муж отбывал наказание в Письянских Западно-Сибирских лагерях. Название – сама не придумаешь! Почему так запомнила? Потому что, не покладая рук, писала во все инстанции и упоминала обские лагеря. Даже ездила на прием к Пешковой, жене Максима Горького. Обращался в разные инстанции и сам Косцов.

Им повезло, мужу сократили срок, и он был выпущен. Теперь устроился на работу в Ростове. В спиртотрест. И ждал, когда она переедет к нему с детьми…

– Вот оно как… Я тоже в этом году освободилась…

Зоя Васильевна глянула на Кричевского.

– Это мой муж…

– А Новиков? Постойте, что я говорю… Так вот, почему я стала бороться? Ведь все говорили, что бесполезное дело. Когда пришла к Карклису, он мне выдал: «Твой муж заговорщик». Но на свидании с Володей он мне сказал, что заговора не было. И он сидит ни за что. И я поверила мужу…

– Отчаянная!

– Да что уж я! Сейчас все пишут: Мыльцева-Минашкина, Новоскольцева. Слышала, что Веселаго ищет мужа, Чмыхова… Вот только о Златоустове побеспокоиться некому. Он одинокий… А вы знаете, как мой муж изменился? Если раньше у него нет-нет и проскакивало нелестное словечко о большевиках, то теперь говорит иначе. Они делают большое дело! Он теперь за товарища Сталина готов в огонь и воду!

– Вот и я тебе о чем говорю! – снял газету с лица Кричевский.

Косцова вздрогнула. А я строго глянула на супруга:

– Мог бы не подслушивать...

Мы сидели в погруженном в темноту вагоне. Проехали Новочеркасск, речку, одну, другую.

Кричевский снова накрылся газетой.

Зоя Васильевна продолжила:

– Их этап повезли на барже. Представляете, вокруг бесконечная тайга.

«Как это знакомо!»

– Иногда показывались небольшие сибирские деревушки, – слышался голос Косцовой. – Сперва с церковками и часовенками, а потом и без них: два десятка рубленых изб. И они построили завод в такой глуши!

– Захватывающе! – я вспоминала канал в Карелии.

– А вы знаете, Лебедева говорила мне, что ее муж тоже отличился на строительстве, как его, Хижодерского гидроузла.

– Хижозерского, – поправила я. – Это на Беломоро-Балтийском канале.

– Так он там одним из руководителей. Отсыпают дамбы и строят водослив. Скоро закончат строительство, и ему сбавят срок…

Как меня взволновали успехи большевиков, переворошивших вековую тайгу от Балтики до Камчатки. Во всех этих свершениях чувствовались огромный труд и вместе с тем чья-то великая беда.

8
Вернувшись в Воронеж, я отдалась работе. Задерживалась в конторе, сводя отчеты и начисляя зарплату, а дома готовила с дочерью уроки, водила ее в музыкальную школу, успевала навестить родителей. Но избежать общения с женами смоленцев не смогла. Новоскольцева подкараулила меня у квартиры и допытывалась: не стало ли мне известно что-нибудь новое о Флигерте? Какая-то женщина приходила в контору и дожидалась, но я в тот день сдавала отчет в тресте. Присылали домой письма с просьбой о встрече.

– Георгий! Здесь не дадут житья. Надо уезжать из Воронежа.

– Давно хотел с тобой об этом поговорить. Ведь знаешь, с кем я связан. Они требуют новых сообщений. А что я могу?

– Выходит, я приманка?

Почему сразу не осмелилась порвать с Георгием, который использовал меня, как «подсадную утку», не знаю. А теперь приходилось расхлебывать последствия своей нерешительности. Расчет чекистов был прост: к жене, пусть и бывшей, белогвардейского генерала, потянутся офицеры. И нет ничего проще, как их по наводке хватать.

Как это было низко!

Но не пошла на разрыв. Я многое в жизни не доводила до конца. Будь более решительной, иначе бы сложилась моя судьба. Прояви твердость на молу в Ялте, когда Новиков разговаривал с Врангелем, жила бы в Европе; в Медвежьем, когда предложил руку Кричевский, не мучило бы узами брака; на околице села Губарево, когда Новиков сталкивал меня с коляски, уехала бы с ним. Сколько проявлений слабости сопутствовало моей судьбе, и вместе с тем как они естественны для женщины!

Василий Алексеевич уже не отговаривал от отъезда, как поступил в 19-ом, когда я собиралась бежать к белым. Мама тоже сказала: «Поступай, как тебе лучше». Братья боялись оказаться плохими советчиками.

– А как вы без меня?

– Отец ведет труды в школе… Я по-прежнему русский язык… Так что проживем, – успокоила мама.

– А я бы могла французский…

– Не смогла бы.

– Почему?

– Потому что теперь язык приходится держать за зубами…

– На что вы намекаете?

Два месяца рассматривался вопрос о переводе Кричевского. Сначала предложили место в Орле, но кто-то опередил, потом в Нижнем Новгороде, но оно оказалось временным, затем – на строительстве Магнитогорска.

– В Магнитку! – загорелись глаза у Георгия.

– Почему туда?

– Там ведется грандиозное строительство…

«Лучше Магнитка, чем Воронеж», – решила я, и мы стали собираться на Урал.

Проводы прошли сдержанно: без слез, без бурных расставаний. По очереди прижались ко мне братья, мама, отец. Все понимали, что нам надо уезжать, иначе бы еще больше осложнилась жизнь их самих и дочери.

Уральский город лепился домами вокруг горы Магнитной, откуда возили руду на доменные печи. Мы поселились в районе, который называли Березки, заняв одну из комнат на первом этаже общежития. Георгий с утра уезжал на строительство печей, которые возводились стремительными темпами, а я занимала столик экономиста в жилищной конторе.

Заметила, что чем становилась взрослее, тем дальше вглубь страны уносило меня: на станцию Медвежья Гора, в Железноводск, на Урал, где мои познания во французском языке могли все меньше пригодиться. Наблюдая за строительством Магнитки, удивлялась возможностям большевиков, сумевших согнать тысячи тысяч людей с Украины, Кавказа, Байкала, Дальнего Востока, Дона… Подобное можно было сравнить разве что со строительством железных дорог в Российской империи в конце 19-го столетия. Но железные дороги строились без «переселения народов» и воспринимались как полезное явление, а строительство гиганта металлургии казалось излишним и уродливым. Кому нужен такой титан? Хотя что требовалось мне – женщине с опаленной судьбой? Покой, благополучие в семье, и чтобы не мучила совесть.

С первым и вторым все как бы наладилось, а с третьим со временем тоже немного улеглось. В Магнитогорске меня уже никто не воспринимал как Новикову, никто не мог упрекнуть в белогвардейском былом и всколыхнуть прошлое.

Что бы я ни говорила о Георгии – он оказался более дальновидным, и его выбор Магнитогорска отвел от нас много бед.
9
Воронеж жил своей жизнью: строились здания, сносились церкви, закрывались монастыри. В центре города возвели здание обкома ВКП(б) с барельефом, где изображен въезд конницы Буденного в город. Нашли же, что увековечить! Чекисты переехали в серое здание на бывшей улице Томского, теперь Орджоникидзе. Томский проштрафился перед товарищами, и его фамилия исчезла с вывесок и транспарантов.

По улицам снова мелькали чекистские воронки, поднимая очередную волну репрессий. Мой отец на занятиях по труду вырезал древко для знамени, на котором в октябрьскую годовщину повесили кумачовое полотнище. Флаг развивался на ветру. Но пронесся шквал, древко сломалось, и знамя упало. Об этом узнали в НКВД – так переименовали ОГПУ, и отец снова угодил в застенок. Мама не могла ничего узнать. Встревоженная арестом, я приехала в Воронеж, искала встречи с Карклисом, но его куда-то перевели. Мы находились в полном неведении о Василии Алексеевиче.

Кое-что услышала о смоленцах – жене Флигерта сообщили, что ее муж умер в лагере, жене Лебедева – что муж освобожден и оставлен на поселении в Карелии. Супруги Чмыхова, Веселаго, Шнейдера по-прежнему искали своих мужчин.

– Мама! Поедем со мной в Магнитку! – попросила я. – Видишь, Варвара Александровна, мать Георгия, уехала в Краснодар. И живет спокойно…

– Я не могу. Если выпустят Василия Алексеевича, куда он пойдет?

– Тогда я останусь с тобой…

– Еще этого не хватало, чтобы я лишилась единственной дочери!

Но я решила задержаться в Воронеже.

Мы засиживались до позднего вечера, надеясь услышать звонок: вдруг вернется Василий Алексеевич. Вздрагивали при каждом звуке шагов на лестничной клетке: «А если приехали забрать маму или меня?»

Однажды, уже затемно, в дверь позвонили.

Наши сердца сжались.

– Кто там? – я приблизилась к двери, не чувствуя ног.

– Н-няня Р-русановых… Христом Б-богом п-пршу, п-пустите… Еле н-н-нашла…

На пороге стояла когда-то цветущая няня Русановых, а теперь старуха в платке с вещевым мешком за спиной. Она смахивала с фуфайки и обстукивала с валенок снег.

– С-сергея Г-гавриловича… Ольгу Ад-дольфовну…

– Заходите, заходите. У нас отогреетесь…

Мы накормили няню, добравшуюся из казахских степей. Она рассказала, как устроились в Уштобе – Сергей Гаврилович главным врачом, Ольга Адольфовна хозяйничала по дому, мальчики пошли в школу.

– Но вот в Турксибе началось, – говорила няня, выпивая чашку чая за чашкой. – Больные лечились в ветхих больницах. В палатах набивалось много людей. А за это хватали врачей. Будто они в этом повинны. Сергей Гаврилович выбивался из сил в поиске сносных помещений. Ругал медсестер за антисанитарию. Жаль, что вы не видели, в какой грязи живут казахи. Повторял: «Вспыхнет эпидемия!» А ему припомнили: «Какая эпидемия? Это наговор на советскую власть!» А он, к тому же, бывший дворянин… Следом взяли Ольгу Адольфовну…

– Ее-то за что? – всплеснула руками моя мама.

– За то, что жена своего мужа, – ответила я.

– А мальчики?

– Их увезли в интернат…

– И я собрала манатки – и в поезд. Вот, у вас малость приду в себя и к сестре в деревню… Что рядом с Ерофеевкой…
10
По-новогоднему празднично гудели шумные, заполненные народом улицы, сигналили автомобили, звенели трамваи, на площади с разноцветными огнями на елке разворачивались сани. Жизнь била ключом, и ни что не напоминало о том, что в застенках чрезвычайки томились наши земляки, и среди них мой отец. Я не могла больше без риска для себя оставаться в Воронеже.

– Мама! Я уезжаю…

– Давай дочка, будь счастлива…

Я оставила ее на попечении братьев: Сергей снимал квартиру на соседней улице, Алексей приезжал проведать ее из Медвежьего.

Направляясь в Магнитогорск через столицу, я заглянула на Старопименовский переулок. С горечью узнала от соседей, что арестовали Новикову Наташу, ее мать, что муж Наташи так и не появился после ареста в 28-ом. В их квартире теперь жил следователь НКВД.

Пришла к Александровскому вокзалу, где когда-то в ресторане встречалась с Новиковым, но зайти под расписные своды не хватило духу; на Красную площадь, где Минин и Пожарский отстраненно общались с вождем, но ноги не смогли ступить на брусчатку; собралась в Малаховку – но что-то остановило около билетных касс. Когда-то приветливая Москва теперь меня выталкивала.

«Ольга Васильевна! Уезжайте! Уезжайте скорей!» – звучало в ушах.

– Но почему? – обида разъедала душу: – Чем же насолили Алмазовы Москве? Василий Алексеевич? Ольга Алмазова? Русановы? Смоленцы, исчезнувшие в лагерях? Чем?..

До сих пор я ничего знала о Новикове. Все попытки выяснить, где он, что он, ни к чему не приводили. В газетах его фамилия уже не звучала. Знакомые при одном упоминании его имени предпочитали сразу замолчать. А наводить справки по официальным каналам посчитала глупостью. Первый же вопрос: «А кем вы приходитесь Новикову?», лишал меня такой возможности.

О судьбе всех их Новикова, Василия Алексеевича, Сергея Гавриловича, Уманца, Забияко (мужа Наташи), Веселаго, Златоустова – молчало радио, молчали государственные учреждения, молчали дома, машины, поля, реки, облака, как будто их вычеркнуло из обитателей планеты, как будто и не было мальчика по имени Слава в Трещевке, Василий в Медвежьем, Сережа в Ерофеевке. Не было выросших из них мужчин.


Кричевский встретил меня на станции Карталы. Раньше бы ехидно спросила: «Истосковался?», – но теперь обняла мужа:

– Как ты?

Мне не нравилась синева у него под глазами. Он выглядел очень усталым:

– Ира на все пятерки закончила четверть. Только по геометрии подкачала…

– Ничего, позанимаемся…

Одной фразой о дочери меня вернуло в лоно семьи.

Поезд со станции Карталы покатил по заснеженной степи, пыхтя на подъемах и обдавая состав черными лопухами.

– Ты давно был у врача?

– Все нормализуется, – Георгий мял у себя под плечом.

– Обещай мне, что, как приедем в город, сразу пойдешь на прием.

– Обещаю, – улыбнулся Георгий. – Только знаешь, кто приходил к нам?.. Какой-то Ковалевский… Он на поселении отбывает наказание…

– Николай Викентьевич?

– Кажется так… Он из Анапы…

– Я его знаю…
11
– Так вот меня взяли в Анапе. А Вячеслава Митрофановича в Ростове, – заканчивал рассказ Ковалевский.

– У вашей сестры?

– Вероятно…

– Выходит, сон был вещим! И Новикова арестовали…

Мы сидели на скамейке в Березках, Ковалевский кутался в фуфайку, а мне было жарко в осеннем пальто. Вдали дымили огромные печи, заволакивая горизонт густой хмарью и осыпая снег серой сульфиткой. От сульфитки на десятки верст распугало птиц. Мимо по скользинкам проносились мальчишки, летели с горки в низину хохотуньи-девчонки.

– Скажите, а что с Новиковым?

– Вот это мне неизвестно…

– А вам ни о чем не говорит ночь на 3 марта 1930 года?

– Нет, а что?…

– Да так… А как вы узнали, что я в Магнитогорске?

– Появись такая дама в Анапе, там бы тоже заговорили на всех перекрестках…

– Но ведь у меня другая фамилия…

– Я и подошел к Кричевскому, когда встретил его в карьере. Здесь ничего предосудительного нет, раз не получилось с Вячеславом Митрофановичем...

– Вот именно, что не получилось…

Выходило, Новиков оказался в руках чекистов. И возникал вопрос: «Вырвался ли он?» Мне вспомнился сон с женщиной, которая тащила раненного «Гротского», как ей было тяжело, но она тянула. И сон продолжился. Теперь мне представилось, как женщина тащила мужчину по снегу. По льду. Багровая полоса прочертила голубизну ледовой корки. След потянулся по ослепительно белой равнине. Женщина упиралась ногами. Цеплялась рукой. Поземка казалась бескрайней. Но она не сдавалась. Ее силуэт сливался с силуэтом влачимого. Одно поле сменялось другим…

– Что?! – вздрогнула.

– Вас зовут, – Ковалевский показал на старшеклассницу с ранцем.

– Мама! Мама! – кричала Ира.

– Я пошла, пошла, – поднялась со скамьи. – Спасибо вам…

– Какая женщина! – услышала вслед слова Ковалевского.

Новиков был жив или не был жив, но это не должно было отразиться на моей семейной жизни. Я не стала рассказывать Кричевскому подробности разговора с Николаем Викентьевичем, а он теперь и не настаивал, лишь заметила, что тот служил в Смоленском полку, а из Ялты, вместо того чтобы идти с полком на польскую границу, направился на родину в Анапу.

Меня удивило, почему Георгий не поинтересовался, по какой причине тот отбывает наказание? Возможно, не хотел возвращаться к теме, которую считал для себя исчерпанной; уже навел справки о ссыльном; а может, оберегая здоровье, просто не позволял себе более волноваться. Уже несколько раз его привозили с карьера: он задыхался, и потом долго приходил в себя.

Магнитка пускала новые печи, задымляя атмосферу и направляя бесконечные составы со сталью во все концы страны. Люди трудились, не покладая рук. Ускорение выпечки металла объяснялось тем, что в Европе опять запахло войной. Немцы напали на Польшу, советские войска скапливались на Карельском перешейке.

Нападение на Польшу приняла как должное: намылили шею полякам, которые бросили Врангеля!

Красноармейцев двинули на Карелию: пусть вернут территории бывшей Российской империи.

Меня поражал энтузиазм, с которым Георгий стремился сделать как можно больше. Он словно куда-то спешил. И хотя в глубине души я не одобряла его поступков, но предпочитала не вмешиваться. Но когда он вернулся с работы и сказал: «Меня посылают в Кексгольм». – «Куда?» – не поняла я. – «Город на Ладожском озере». – «Зачем?» – «На строительство оборонительных сооружений», я воспротивилась:

– У тебя бронь! И ты еще куда-то лезешь!

– Я обязан быть там, где труднее всего!

Подобное уже слышала от Новикова, и знала, чем это кончается. И подумала: «Как они похожи».

– Где будет учиться музыке твоя дочь? – пыталась надавить на отеческие струнки.

– Где и все!

Ответ настолько меня озадачил, что в первую секунду я не могла понять: Кричевский передо мной или нет? Георгий ли, который превыше всего ставил интересы семьи? Или он «перековался» и вместо семьи на первое место вышло другое.

«Как Новиков в Ялте!»

Чем дальше, тем больше Кричевский походил на Вячеслава Митрофановича, он словно стремилися подражать ему. Мне ничего не оставалось, как паковать вещи.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница