Ольга алмазова



страница15/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   23
Глава 7
1
Почему я снова проявила малодушие? Не сказала Георгию категорично нет, в конце концов, не стала перед ним на пороге. Но женщине всегда суждено покоряться мужчине. В Кексгольме музыкальной школы не оказалось, и с музыкальным образованием дочери пришлось повременить. Его мы компенсировали частыми поездками в Ленинград, бывший Петроград, где посещали музеи, театры, концертные залы, в город, поразивший размахом, каналами и промозглой погодой. Дочь заканчивала десятилетку и много занималась. Георгий сутками пропадал в карельской тайге, где в срочном порядке, невзирая ни на дождь, ни на снег, ни на мороз, возводились укрепления.

В редкие дни, когда он приезжал домой, я старалась вдохнуть в него силы, которые таяли на глазах. Он все чаще держался за бок, лежал на спине, задыхался – я массировала ему грудь, растирала под лопаткой, пока боль не отпускала. Но после каждого приступа он, как одержимый, уезжал в тайгу.

Однажды его привезли и оставили дома. Он еле-еле снял с себя тулуп, стянул сапоги.

– Георгий, остепенись! – не выдержала я.

– Нет, Оля, я уже не могу.

– Почему?

– Новиков достиг своей звезды. И я достигну!

– Какой еще звезды?!

– Командир полка! Белогвардейский генерал!

– Сумасшедший! Ты вспомни Китежград, о котором говорил в Кисловодске!

– Китежград… Китежград, – по его бледному лицу поплыла улыбка. – Недостижим, как северное сияние…

И стал медленно опускаться. Ноги и руки у него задрожали, голова задергалась. Я попыталась его подхватить, но он неестественно присел, поджав под себя левую ногу, затем потянулся и упал. Руки его беспомощно двигались в воздухе. Подбородок странно отвис, рот раскрылся, и из горла вырвались хрипы.

– Папа! Папа! – вбежала дочь.

Мы перенесли его на диван, вдыхали в рот воздух, стучали по щекам, вливали капли Зеленина, совали таблетки нитроглицерина.

Прибежал зачуханый врач и констатировал смерть. Не веря его словам, я щупала на холодеющей руке пульс.

В свои тридцать восемь я снова осталась без мужа.

Георгий не дотягивал до Вячеслава Митрофановича, но со временем мог стать видным мужчиной. К чему приводила борьба двух за обладание подругой, мне довелось видеть в заповеднике под Воронежем: в воображении часто возникали сцепившиеся оленьи рога, и вот теперь в Кексгольме.

Георгий покинул нас в январе 1941 года. На кладбище у замерзшего озера в окружении фанерных дощечек на столбиках появился деревянный конус со звездочкой и краткой надписью «Кричевский… (…189.. – 17.01.1941)».


Отныне считала себя виноватой и перед Георгием: не одарила его счастьем, которым могла одарить; стремилась к другому, а того носило по белому свету; обделила счастьем себя, мечтая о несбыточном; посеяла зерна раздвоенности в душе дочери. Стоило о чем сожалеть.

Но если не было тайны в том, где нашел вечный приют второй муж, то местонахождение первого было покрыто неизвестностью. Он мог бежать из ростовской Лубянки и скрываться в лесах Черкессии, Псковщины, Урала, Сибири; а мог и покоиться в братской могиле без надгробного памятника, как мой дед, только не в яблоневом саду, а на каком-нибудь пустыре или в овраге.

Тайну Кричевского развеяло, а тайну Новикова было не исчерпать.

Я списалась с мамой и узнала, что отец не вернулся. Младший брат Алексей бросил бабенку из Медвежьего и подался на Западную Украину, которая перешла к Советам от Польши. Зачем подался? Может, тоже возмечтал о деле! Захотел покорить свой Эверест, раскрыться, чего не позволял ему Воронеж.

А я собралась во Владивосток, где в оркестре Тихоокеанского флота дирижировал муж моей дочери. Вскоре после смерти отца Ирина встретила на Васильевском острове красавца-курсанта и по уши влюбилась. Не прошло и месяца, как она укатила за ним в Приморье, как ее мать в 19-ом за Новиковым.


2
Известие о начале войны спутало планы. Казалось, буденновцы в одночасье прогонят немцев, как когда-то смели белых в Черное море. Но стоило появиться сообщениям о захвате германцами городов и целых областей, я поехала в Воронеж за мамой. В поезде услышала рассказ о том, что из Одессы вышло три парохода с беженцами, и на глазах пассажиров немцы топили один корабль за другим.

Вспомнила свое плавание из Новороссийска в Крым. Тогда дико завывал ветер, невозможно было держаться на палубе, пароход надрывно давал гудки, чтобы не столкнуться с другим кораблем. Но тогда за нами не охотились подводные лодки! Не висели над головой самолеты со смертоносным грузом!

А теперь?

На смену лихой коннице пришли неповоротливые танки, плохо показавшие себя в 1919-ом году, самолеты – редкие спутники боев в гражданскую, а теперь безбоязненно жалившие с неба. Металл катил на гусеницах и падал с неба.

Сергей ушел с ополчением на фронт, оставив маму одну. Воронеж наполняли слухи, что сдали Брянск, эвакуируют соседний областной центр Курск. Город окольцевали окопы, на рытье которых выгоняли даже пожилых. По улицам тянулись обозы, мортиры, отходили хмурые красноармейцы, а по радио гремело: «Победа будет за нами!»

Тяжело отозвалась сдача Орла. Когда-то до него дошли белые, и оставление города напомнило о прежней драме. Неужели и теперь погонят до Ростова? Черного моря?

Что будет тогда?

Однажды, когда мы рыли окопы вдоль сельскохозяйственного института, ко мне подошла замотанная в платок женщина.

– Не узнаете?..

– Косцова? Зоя Васильевна?.. Вы же собирались в Ростов…

– Да, Ольга, как вас по батюшке… Но Володя, (я поняла: муж), перебрался в Усмань. Поступил на табачную фабрику. И вот теперь в Воронеже. Он так хотел в Воронеж…

– А вы?


– Я с ним. Он как пришел, так все куда-то рвется. Сегодня: «Не могу иметь судимость и сидеть, сложа руки. Хочу искупить вину в рядах Красной армии!» Ушел в военкомат. А вон там, – показала в сторону аллеи березок, – копают Мыльцева-Минашкина… Жена Веселаго…

Подруги офицеров выбивались из сил, укрепляя оборону. Я тяжело переживала безвыходное положение женщин, понимая, что выбора у них не было. С болью смотрела на маму, которая медленно поднимала лопату с глинистой землей, а надсмотрщик из местных активистов подгонял:

– Быстрей, бабуля!

Но вот мама надорвалась.

Села:

– Все, доча, не могу…



Я думала, нас расстреляют. Ведь в лагере выносили за бараки умирать ослабевших заключенных. И даже хотела этого, словно ища конца испытаниям. Но что-то не соглашалось. «Ольга! Ты не можешь уйти и оставить отца» – звучало внутри. Мы не знали, что с Василием Алексеевичем. Все походы в чрезвычайку успеха не имели. Даже последний, кто вел наше дело, Лещинский, куда-то пропал. Может, чекисты расправились с коллегой, как со многими своими предшественниками. Мы уже знали, со скольких чекистов слетели головы.

На следующий день я вышла на рытье окопов одна, а мама осталась дома.

С первых дней войны я невольно думала о белогвардейцах, которые уплыли за море. Ведь Новиков говорил об их интервенции. Спрашивала, как поведут себя при нападении немцев? До меня доходили слухи, что кто-то из белых сражался в Югославии, и не исключено, что среди них могли оказаться Шкуро, Бузун, другие офицеры. Там мог очутиться и Вячеслав Митрофанович, если вырвался из лап ЧеКа. И с замиранием сердца представляла, что вдруг раздастся цокот копыт и к окну подлетит белокурый всадник на гнедом с прозвединой на лбу коне.

Вот бы!


Но мог ли конем оказаться Дарьял? Если и мог, то постаревшим.

Иной раз даже собиралась из города в Медвежье, чтобы приблизить возможную встречу (немцы наступали с запада), но мои планы дальше желаний не шли.

3
Вести о приближении фронта наводнили Воронеж. Всех, кто говорил: «Бегите! Немцы идут» ловили, как паникеров, и сдавали. Но вот стали звонить по всем телефонам и кричать: «Уходите, город эвакуируется!» Звонивших тоже сначала ловили и сдавали. Но потом по радио объявили: «Город эвакуируется». И люди хлынули на мост через реку.

Мы с мамой двигались в людском потоке, который напоминал отход белых к Касторной. Только теперь в потоке было мало лошадей и повозок, а все больше люди передвигались пешими, набросив на спину мешок с самым необходимым. И двигались в другом направлении.

Когда переходили реку, появились самолеты с крестами. Зенитки не подпускали их к мосту. С неба полетела черная россыпь и взметнулась над землей копотью и грохотом взрывов. Люди кинулись в овраги. Послышались стоны. Моя рука прижалась к левому боку, где когда-то висела санитарная сумка.

– Держись за меня… – потащила слабевшую маму.

Давал о себе знать ее преклонный возраст и испытания последних лет. Над людским потоком на всю степную даль поднимался шлейф пыли, выдававший исход воронежцев и наводивший на них авиацию.

Сначала мы направились на север, где в поселке Дубовка передохнули на даче у знакомых. Дубовка – пригород на песчаном берегу речки Усманки, притока Воронежа. Оттуда повернули на восток. Я мысленно чертила маршрут нашего движения, как отмечала его в 19-ом, 20-ом, 21-ом годах, когда следила за передвижением Смоленского полка. И мне все меньше верилось в то, что среди многотысячной толпы можно отыскать Ольгу Алмазову, даже если бы Вячеслав Митрофанович и оказался в первых рядах наступающих войск и прорвался в тыл. Но даже эта наивная мысль особым теплом согревала душу. А вдруг?

Голые степные просторы, восхищавшие нас в мирную пору, теперь пугали угрозой с неба – налетят самолеты, угрозой с земли – появятся танки. От села к селу беженцы передвигались по открытому ветрам, дождям, пулям, снарядам пространству. И если и не прятались по ярам, как уже отрезанные танковыми клиньями немцев, то все равно вздрагивали от рокота каждого двигателя. Колосилась рожь, в садах наливались яблони, груши оттягивали ветви, и так хотелось растянуться в тени деревьев, как когда-то в Медвежьем, но нас зловеще гнало, и мы все больше удалялись от города.

В пути мама простыла, и мы остановились в поселке Анна. Это районный центр на речке Битюг, притоке Дона. Нас приютила богомольная старушка, сыновья которой ушли на фронт, и та теперь причитала: «Господи! Спаси, помоги моему… Моему…» «А Василию Алексеевичу, Сергею, Алеше, Вячеславу Митрофановичу, нам с мамой?» – спрашивала я и тоже просила: «Господи! Спаси, помоги…»

Из окон домика старушки хорошо просматривались маковки церкви. По своему убранству, множеству куполов и величию трудно найти такую вторую.

У изгороди храма я чуть не столкнулась с Рудольфом.

Увидев меня, он попятился, а потом поспешил следом.

– Новикова? Кричевская?

– Ни Новикова и ни Кричевская, – у меня не было желания общаться с бывшим бухгалтером.

– Несравненная Ольга Васильевна!

– Только можно без падений в ноги…

Помнила, как чуть не обожглась, согласившись посетить квартиру Рудольфа и посмотреть альбомы.

– Все в вашей власти! Все, Ольга Васильевна. Позвольте же объясниться…

Вдоль церковной ограды клонили лапы столетние дубы, под листвой множились расслоенные надвое стволы тополей – скамьи.

Собираясь прекратить преследование, я остановилась.

– Давайте присядем!

Я опустилась на одну скамью.

– Слушаю…

– Вы ругаете меня за то, что я рассказал про вас? Но я не мог! Вы же знаете, на что способны эти изверги… Мне так и заявили: не скажешь, что приезжал Новиков, что Ольга его расхваливала, будешь репрессирован. И будет сослана на север твоя семья… Мои детки-крохотули… Помните, когда вы уходили, они поднимались по лестнице…

Еле сдерживалась, чтобы не ударить ему по щекам.

– Не могу передать, в каком ужасном состоянии я тогда находился, – говорил Рудольф. – Меня буквально убивали мысли о репрессиях, которые могли обрушиться на семью. В конечном счете уговоры следователя сделали свое дело…

Я порывалась встать, но теперь что-то удерживало.

– А через две недели после этого – даже не вызвали больше ни на один допрос! – мне объявили, что я осужден на десять лет.

– Жаль, что только на десять!

– Вы бы хотели, чтобы меня расстреляли?.. Как Веселаго?! Шнейдера?! Златоустова?! Чмыхова?!

– А с чего вы взяли, что их расстреляли?

– А почему от них до сих пор ни слуху, ни духу?

– Так, может, и моего отца, что до сих пор ни слуху, ни духу…? – подалась к Рудольфу.

– И отца! Если ни слуху…

Я толкнула бывшего ухажера. Если бы он еще раз в жизни попался бы мне на глаза, я не знаю, чтобы с ним сделала.

Меня мутило.

Рыдая, упала на бревно.

– Если ни слуху, ни духу, то нет Василия Алексеевича!.. Нет Новикова… Нет Уманца … Не-ет!.. Не-ет!

Куда-то делся бывший сотрудник газеты. Я даже не успела выяснить, когда он успел отбыть срок и что делает в Анне.

Меня закружило под дубовыми исполинами. Вроде брела между огромных стволов, продиралась в густом кустарнике, спускалась по заросшему склону, вывалилась из чащи к реке и распласталась на поляне у камышовой заводи. С глинистого берега плюхались в воду лягушки, над протокой махал крыльями орел, шуршал в осоке уж, а я лежала и лежала, сравниваясь температурой с землей.
4
Прийдя домой, вспоминала слова Рудольфа:

– У него детки. А у других?

Захотелась отомстить. Но моему желанию, как и многим другим, не суждено было сбыться: след Рудольфа из Анны простыл.

Вскоре мама выздоровела, и мы тронулись в путь.

Мама спрашивала:

– Оля, что случилось?

– А что могло случиться?

– Ты стала дерганной. Повышаешь голос ни с того ни сего…

– Это пройдет. Это от переутомления…

– Оля, может, лучше оставишь меня? Иди. А я уж…

– Как ты могла такое подумать? Ты должна во Владивостоке увидеть свою внучку.

– А как они там?

– Думаю, им лучше… Ведь войны на Тихом океане пока нет...

Двигаться становилось труднее. Ноги гудели. Голову пекло от жары. Пока перебирались от одного хутора до другого, нещадно томило от жажды. Иногда нам везло, и нас сажали на повозки. Десять верст проехали на грузовике, спешившем за летчиками в Борисоглебск. В селе Архангельском снова задержались: мама, несмотря на все старания, не могла идти.

– Нам бы только добраться до Борисоглебска. Там железная дорога. Сядем в поезд и поедем, – подбадривала я.

Когда Мария Адольфовна увидела высокую колокольню церкви в Архангельском, то воскликнула:

– Оля! Моя душа не находит себе места… Я оставила твоего отца, а ведь мы никогда не разлучались надолго, разве что когда его посадили в тюрьму. Ступай к батюшке и пусть отслужит молебен за его здравие…

Я поспешила к церкви.

Но вскоре вернулась:

– Мама! Там колхозный склад…

Почему я не солгала, не сказала маме, что заказала молебен, не вдохнула в нее сил. Почему?

– Я дойду до Борисоглебска! И поставлю свечу за здравие Василия! Я дойду…

И мы снова двигались: утром – на восход, вечером – от заката. Мама шла с палочкой. Шла, сжимая деревяшку в руке. Когда я выдыхалась, она говорила: «Дочка! Держись за меня!» Но как, когда ее саму качало слабое дуновение. Каждый бугорок преодолевался с усилием. Каждый подъем напоминал путь в гору. Выходя на большак в Листопадовке, она почувствовала какую-то неожиданную легкость. Может, минутную. Может, пяти… Она ускорила шаг. Впереди стелились изумрудные заливные луга. Вдоль щетины ольхового леса с прожилками березовых рощиц, дубрав и сосняков выгнулось русло реки Савалы.

– Какая красота! Как хочется, чтобы все это увидел…

И не довыговорила кто… Ее ноги подкосились. С шипящим звуком «Васи…» упала, покатилась со склона, разбрасывая по сторонам руками.

Я не досмотрела за мамой, как не досмотрела за многими моими близкими. Я снова была виновна в смерти!

…Мамин холмик рыжел свежей глиной над поймой заповедной реки. Ветром долго не могло задуть пламя свечи, оно сопротивлялось и трепетало. А когда задуло, я одиноко тронулась на восток с двумя котомками маминой и своей.

Мне не хотелось жить, не хотелось дышать, не хотелось пить, не хотелось слышать, слушать, видеть, ощущать, мне ничего не хотелось. А ноги шли, проваливаясь в топкие кочки на луговине, спотыкаясь о шишки, разбросанные под соснами, ломая сучья под осинами. А руки держали две лямки, оберегая последнюю реликвию Марии Адольфовны, папиной Маши, моей незабвенной мамы. В глазах плавал растворенный в тумане жестокий мир.

В Борисоглебске больную, изможденную, обессилевшую беженку подобрали военные и поместили в госпиталь, и это спасло меня.
5
И вот вдовой, хотя вдовство с первым мужем оставалось под вопросом, сиротой, а сиротство тоже еще следовало установить – жив отец или нет? – добралась до порта на берегу Амурского залива.

Дочь встретила меня прохладно.

«Небось, уже похоронила, – подумалось мне. – Почему она такая нечуткая?»

Ирина строила свою семейную жизнь и в помощи матери не нуждалась. А мне предстояло дальше жить, о чем-то думать, что-то предпринимать. Я.устроилась в воинскую часть экономистом, вселилась в комнату в общежитии и все свободное время старалась проводить на берегу залива.

Вглядываясь в даль Японского моря, ведя разговоры с плывущими кораблями о Кексгольме (его захватили немцы), Ялте (там были спрятаны документы Смоленского полка и дневники), станции Медвежья гора (там начинался Беломоро-Балтийский канал), Железноводске, Медвежьем, я перемещалась по уголкам своего прошлого. Мне было о чем поговорить с кораблями – такими же, как я скитальцами, такими же потрепанными, такими же одинокими, такими же ищущими свой Китежград. И у всех у них, даже с ржавыми днищами, с дребезжащими машинами, согнутыми винтами, порванными парусами оставалась надежда когда-то достичь своей мечты.

«Если они не теряли веру, несмотря ни на бури, ни на штормы, то почему должна потерять ее я?» – спрашивала я себя.

И не знала, какая сила поддерживала меня. Вера во встречу с Медвежьим? С отцом? С Новиковым?.. Только вот свидание с Василием Алексеевичем представлялось мне все более мучительным: я не находила слов, которыми бы могла рассказать ему об уходе из жизни его подруги – моей мамы.

Немцы пробыли в Воронеже недолго. Их погнали в начале 1943-го. Мною владело смешанное чувство – с одной стороны враг бежал, а с другой – не появились остатки белой армии. Когда немцы заняли Медвежье, то с крестьянами обошлись без особых церемоний. Как и большевики в коллективизацию, отбирали хлеб, скот, выгоняли из хат. В нашем доме устроили госпиталь. Сад вырубили и установили зенитки. Но колхоз не распустили, а лишь переименовали в общину. Общинная форма им показалась удобной: она позволяла организовать рабочую силу, чтобы собирать урожай.

Тех, кто хотел выйти из колхоза и забрать сельхозинвентарь, строго наказывали. Тех, кто уклонялся от работы, привязывали к столбу и на грудь вешали табличку «Не хочет работать».

Известная палочная система!

Кое-кого расстреляли. Одна бабуля назвала деда Петруху партизаном: к нему эта кличка прикрепилась с гражданской войны, когда он избегал и белых и красных и прятался в лесу. Немцы приняли слова старухи за чистую монету, и деда Петруху увели в яр.

В Ерофеевке тоже заняли хаты, назначили старших и гоняли людей на работу. Сосны в парке вырубили на дрова.

В Воронеже наворочали больше. Когда брали город, били по нему из тяжелой артиллерии восьмисоткилограммовыми снарядами. Когда взяли, он подвергался обстрелу с левого берега реки отступившими войсками. Мне рассказывали приезжавшие с фронта, что город представляет собой страшное зрелище: дома без крыш, обоженные коробки, куда-то исчез с постамента памятник Петру Первому. И если Сталинград разрушили на девяносто пять процентов, то Воронеж на девяносто семь. После таких рассказов вместо женской гимназии, нашего дома на улице Орджоникидзе, гостиницы «Бристоль», Смоленского храма мне рисовались руины, и от боли сжималось сердце. Даже в гражданскую не доходили до такого варварства.

Война обошла меня стороной. Но если бы я оказалась на передовой, не знаю, с таким ли упорством стреляла бы в немцев, как в буденновцев в 19-ом.

А если бы на другой стороне линии фронта залегли белогвардейские части, что тогда? Но, слава Богу, о пребывании белых ни от кого не слышала. Белые дрались с партизанами в горах Черногории, Сербии, это было далеко на Балканах.

А если все-таки случилось бы так, что у меня на мушке оказался Новиков, разве нажала бы курок? Что вы!… Скажите: побежала бы через линию фронта к нему. В 19-ом побежала, побежала бы в 26-ом, 31-ом, но в 41-ом, 42-ом, 43-ом, 44-ом, 45-ом вряд ли.

Замерла бы и ждала, когда он придет. Звала, махала, чем придется, чтобы дать о себе знать, чтобы понял, что мне надо ни крови, ни битвы, а счастья! Пусть не в Париже, не в Москве. Меня бы устроила маленькая светелка в Медвежьем, комнатушка в Воронеже, землянка в Трещевке, любая крыша в Малаховке.
6
После взятия Берлина стремительно пронеслась война с Японией. Страна восходящего солнца капитулировала. Жизнь входила в мирное русло. Мой брат Сергей вернулся с фронта и обосновался в Туле. Обзавелся семьей и в Воронеже не появлялся. Я долгое время искала младшего брата Алексея. Сначала мне сообщили, что Алексей пропал без вести. Но позже узнала, что он партизанил в Карпатах, вдвоем с пулеметчиком прикрывал отход колонны с ранеными и погиб. А дочь с мужем и я обосновались на берегу Тихого океана. Вот как разметало Алмазовых.

Приходили вести о когда-то уплывших за границу добровольцах. Англичане выдали казаков и белых офицеров. Их постигла тяжелая участь: кого сразу отправили в расход, кого сослали в лагеря. Шкуро судили и приговорили к повешению. Так и подмывало сказать: «А, Андрей Григорьевич! (Так звали Шкуро) Поделом Вам. Не опрокинули буденновцев под Касторной. Спасовали. И вот завершили путь не на белом коне в парадной колонне победителей, а на перекладине в петле». Его повесили на тонкой веревке. Но что-то глубоко личное мешало произнести такое. Было жалко всех тех, кто в нелегкую годину заблудился в степных просторах.

Шкуро чем-то напоминал Новикова: так же бесстрашен, так же предан белой идее, так же дорожил честью. Но в сотрудничество Новикова с немцами верилось мало. Даже на Балканах. Его бы крутило, он не находил бы себе места, но в одном строю с немцами вряд ли пошел. На крайний случай выбрал бы отдельный участок фронта, где бы дрался плечом к плечу с однополчанами, а не с говорившими на германском языке. Для его русской души подобное было неприемлемо. Видимо, поэтому я и не увидела в списке казненных фамилию командира Смоленского полка.

А как у меня задрожали руки, когда развернула газету с длинным столбиком… Новиков?.. Новиков?… Слава Богу, нет!

Во мне жила надежда на встречу.

И теперь, вспоминая выступление Шкуро с балкона гостиницы «Бристоль», банкет в отеле и слова кубанского генерала: «Вам повезло, полковник! За воронежских барышень!», – я все это ассоциировала с Новиковым, именно он заполнил образовавшуюся от ушедших людей пустоту.

Вячеслав – мой ясный сокол – неожиданно выплывал из небытия, и я словно оказывалась с ним. Гуляла под руку по владивостокским набережным, ехала по сибирской магистрали, взбиралась на сопки, плыла в море, и везде он неотлучно был возле меня. Такое состояние могло владеть мною сутками, неделями, и я по ошибке называла мужчин Славой.

Что это было?

Не знаю.

Но ведь было…

Воронеж поднимался из руин. Пленные немцы восстанавливали город. Постепенно возвращались люди и селились в землянках, возя воду из реки. Я приехала на разрушенный вокзал и пыталась по заваленным обломками немецких танков улицам пробраться в центр, чтобы все увидеть своими глазами. Но, видя тщетность своей затеи, повернула в Землянск.

Уездный городок выглядел как-то обезглавлено: не сохранилось ни колоколен, ни маковок на церквях. Отсюда хотела тронуться в Медвежье, на мою родину, но ощущение невосполнимой утраты, потери того, что возврату не подлежит, остановило. Каждый шаг к былому сталкивался с непреодолимой преградой. Как смогу на все взглянуть? Разве хватит сил принять? Пережить?

Не в силах одолеть себя, я направилась в село, где жила няня Русановых. От старушки узнала, что сестра моей мамы Ольга Адольфовна цела и невредима, что живет в Казахстане, работает на свинцовом руднике. Что их детки получают образование. Няня кое-что рассказала о смоленцах, чьи жены продолжали мыкаться и искать мужей. А вот добавить что-нибудь к уже мне известному о Сергее Гавриловиче или моем отце не могла.

7
Ничто так не сближает женщин, как общее горе. Жены смоленцев перезнакомились, обивая пороги в чрезвычайках, у ворот тюрем и лагерей. Так уж получилось, что я теперь общалась с женой Мыльцева-Минашкина – Таисией Евгеньевной, Веселаго – Людмилой Александровной… Жену Флигерта Новоскольцеву и Косцову Зою Васильевну приняла еще прежде. Время от времени мы теряли друг у друга, а потом находили и делились наболевшим.

От Зои Косцовой услышала, что ее муж попал в оккупацию, в 42-ом немцы вывозили его в Харьков, в июне 43-го в Днепропетровск, затем в Кривой Рог, а в декабре 43-го в Германию. После освобождения американцами его выдали, и он проходил фильтрацию.

Вот кому досталось!

Таисию Евгеньевну, грозя выселить из квартиры, заставили расторгнуть брак с Мыльцевым-Минашкиным, и она вернула себе девичью фамилию Ровенская. Теперь тщетно писала в Нарымский край, куда более десяти лет назад этапировали супруга.

Веселаго ездила на прием в Москву.

У всех я оказалась как бы подругой, в то время как сама не могла найти ни своего отца, ни первого мужа.

В хлопотах и глухом напряжении летело время. Дочь Ирина не одобряла мои поездки в Воронеж и выговаривала:

– Не пора ли остановиться. Все равно ничего не добьешься…

Зять нервничал:

– Ольга Васильевна! К чему вам ворошить прошлое… Это может отразиться на моей карьере…

Я соглашалась, но относила их нервозность больше на то, что у них не было отдушины – детей, и каждый год во время отпуска ехала в город моей юности.

В Воронеже на проспекте Революции – бывшей Большой Дворянской – в небо полезла башня управления железной дороги. Сквозь арку просматривался фасад барочного дворца – места добровольного заточения последнего крымского хана. Расчищенные улицы облепили леса новостроек. Восстанавливалось здание Мариинской женской гимназии.

Возрождение радовало. И вместе с тем в горле першило оттого, что все проходило мимо тех, кто сюда так стремился в 19-ом.

То, что Ольга Алмазова строила Магнитку, где из мартеновской стали ковалось оружие победы, что укрепляла Кексгольм, который стал на пути наступавших немцев, что помогала большевикам, врагам белых, путало мои чувства.

А что могла Ольга Алмазова? Лечь на рельсы? Ее бы раздавил первый же поезд. И вместе с тем, какое-то удовлетворение охватывало от улыбок на лицах земляков.

Все равно они были мне братьями и сестрами! Ширилось пространство моих друзей, сужалось пространство моих недругов. Карклисов, Лещинских, Рудольфов, которых я бы никогда и ни за что не отнесла бы к кругу дорогих мне людей.
8
При известии о кончине Сталина страна погрузилась в глубокий траур. А меня разбирало от рвущегося на свободу смеха. Да неужели он умер? Ведь казалось, бессмертен! И до рези в легких разрывал хохот. Неужели я пережила, пережили другие люди, которые в сравнении с кавказским горцем были пылью.

Дочь напугалась:

– Что теперь будет?

А зять заплакал.

Я отвечала дочери:

– Когда умер Ленин, ничего особенного не произошло. Его место занял другой Ильич «гомарджобо». Ушел из жизни «гомарджобо», найдут кого-нибудь вроде «здоровеньки булы»…

Как напророчила!

– А у нас в музыкальной школе выставили караул у портрета Сталина. И моя очередь завтра, – сказала мне дочь.

– Становись в караул! И стой, – произнесла я строго.

После смерти кавказца полетели головы с его окружения и многие, попавшие в опалу при нем, воспрянули духом. Запестрели сообщения о закрытии лагерей и о возвращении из ссылок. Жены смоленцев и оставшиеся в живых однополчане с новым упорством принялись хлопотать. Одних это изматывало и забирало последние силы, других окрыляло. После писем Косцова, Рудольфа (он обосновался в Мытищах под Москвой), Лебедева, жен Веселаго, Мыльцева-Минашкина делом военруков заинтересовались.

Косцова вызвали в Воронежское управление КГБ – преемника ЧК, ОГПУ, НКВД – и допросили о событиях двадцати семилетней давности.

В Косцове всколыхнулись вычеркнутые из жизни годы.

– От меня следователь Лещинский требовал сказать, что из бывших офицеров Смоленского полка создана контрреволюционная организация, – прерывисто говорил Косцов, пряча вздрагивавшие руки. – Я не соглашался. Следователь ударил меня наганом по голове… Меня пустили на «конвейер»… Пять суток допрашивали… Под охраной везли на грузовике по городу… Сажали обратно в камеру, отложив расстрел до утра… После этого я подписал написанный следователем протокол… А теперь, – руки старика запрыгали. – Желаю заявить, что я хочу умереть без грязного пятна в моей биографии…

Косцов плакал.

Допрашивали Лебедева.

– Мне вдалбливали, что любую организацию из белых офицеров и попов следует считать контрреволюцией. С этим я не мог не согласиться. Мы договорились со следователем до того, что все белогвардейские офицеры и батюшки контрреволюционеры. И их организации контрреволюционные. Когда я попросил конкретизировать, что знакомые мне люди не контрреволюционеры, он мне этого не дал… Прошу восстановить мое честное имя…

Лебедев оказался практичнее Косцова:

– И вернуть мне отобранную квартиру. С семьей из трех человек мы ютимся в аварийной комнате, где потолок грозит обвалом. Дайте нормальное жилье.

В Мытищах вызвали в отдел госбезопасности Рудольфа.

– Я ни в чем не виноват… Мне грозили сослать моих деток на север… Как я мог после этого...

Рудольф не поверил, что его отпустят:

– Я свободен? Можно идти?

Допросили Новоскольцеву Марию Андреевну.

– … Вся вина моего мужа в том, что он был царским офицером…

Меня вызвали на допрос во Владивостоке.

Что я рассказала? Ничего о заговоре не знала. О Новикове упомянула лишь вскользь – не могла же я поделиться с ними своими сокровенными мыслями.

22 октября 1958 года в трибунал Воронежского военного округа поступил протест гарнизонного прокурора о реабилитации бывших офицеров и всех, проходивших по делу военруков. 26 декабря 1958 года Определением окружного трибунала все были реабилитированы.
9
Казалось, справедливость восторжествовала: кто смыл с себя пятно заговорщика, кто улучшил жилищные условия, кто получил удовлетворение в другом, но в душе каждый понимал, что, вернись Новиков в 30-ом хоть с небольшим отрядом, его бы встретили с рукоплесканием, и студенты военных кафедр с военруками-смоленцами во главе, перешли бы на его сторону.

Но были те, кто не дожил до декабря 1958-го и не узнал о реабилитации, кто услышал про определение трибунала на смертном ложе, кто не смог дойти за справкой о восстановлении его имени в суд, кто получил справку, но не воспользовался ею.

Я отнеслась к своей реабилитации спокойно, разве что дочь и зять вздохнули облегченно, мол, отныне, «наша мама чиста». Что я чиста, в этом не сомневалась и прежде. Но чиста перед кем? Перед теми, кто искалечил мою жизнь? Я в таком очищении не нуждалась. Я считала скорее заслугой свое прошлое, чем пороком.

Косцов Владимир Николаевич умер 23 марта 1958 года в возрасте шестидесяти восьми лет. Он не узнал о реабилитации, ушел из жизни, не сняв судимости. Его жена Зоя Васильевна причитала:

– Бедняга! Не дожил…

Хотя доживи, мне трудно представить его реакцию. Когда был судимым, он видел впереди цель, за что бороться. А когда этой цели не стало?

Новоскольцева Мария Андреевна получила официальный документ – свидетельство о смерти мужа:
«… умер 21 октября 1934 года, отбывая наказание в лагере».
Но это ей было известно.

Жене Веселаго Всеволода Ивановича сообщили, что муж тоже «умер, отбывая наказание, 19 апреля 1934 года – от гнойного плеврита».

Выходило, он отбывал срок в лагере.

Сына Чмыхова – Мишну Ина Львовича в Караганде уведомили, что «отец умер в заключении 14 февраля 1935 года от крупозного воспаления легких».

Слали письма на бланках строгой отчетности, извещали, что супруг-отец-дед умер в местах заключения от миокардита сердца, от воспаления легких, от артериосклероза сердца, перечисляя всевозможные заболевания.

Мыльцевой-Минашкиной, теперь Ровенской, телеграфировали, что еще в 1931-ом году мужа отправили на поселение в Нарымский край, что она и так знала…

Родственники по крупицам собирали сведения о своих репрессированных родных. Но какими наивными оказались они, даже не предполагая, что за потрясения их ждут в будущем.

Наша владивостокская жизнь продолжала бы и дальше течь безлико, если бы Ирина не обрадовала рождением дочери. Я в это уже не верила, сомневаясь в способности зятя и дочери иметь детей.

Внучку назвали Ольгой. Сначала я почувствовала себя неловко: более достойным считала имя моей матери Мария. Но вскоре смирилась с выбором родителей и все больше привязывалась к крохе, которая оказалась на редкость подвижной и смышленой. Воспитание девочки свалилось на мои плечи: Ирина преподавала в музыкальной школе по классу фортепиано и играла на концертах, зять дирижировал в военном оркестре и мотался по кораблям и базам Тихоокеанского флота.

Теперь Оленьку-кроху и Ольгу – бабушку можно было часто увидеть на набережной бухты Золотой Рог; на склонах сопок в кругу коренастых березок, откуда открывался вид на острова. Наше общение с морем подчеркивало связь прошлого и будущего, одну одаривая за продолжение алмазовского рода, нить которого пытались оборвать при царе, в двух войнах, репрессиях, другую благодаря за веру, хлопоты, испытания.

Оленька-кроха, повторяя бабушку в детстве, любила качаться в гамаке, лазить по лесенкам, жмурить глаза на солнце, собирать камушки и бросать в воду, и ее ручонка тянулась ко всем проезжавшим лошадям:

– Ба!..


– Покатать?

– Да! Да!..


10
Когда я в очередной раз посетила Воронеж, город уже залечивал военные раны. Скульптура Петра Первого вернулась на постамент. Одна рука царя, как и прежде, опиралась на якорь, другая показывала на запад.

На проспекте Революции, напомню когда-то Большой Дворянской, открылся Центральный универмаг, по улицам звенели трамваи и гудели троллейбусы, искря высокими дугами. На месте разрушенного Смоленского собора заложили научно-исследовательский институт. Воронеж, словно огромный корабль, все дальше уходил в мирное плавание.

И теперь все труднее было представить, чтобы Новиков в шикарном заморском костюме мог появиться и прогуливаться по Большой Дворянской; в генеральских или полковничьих погонах проскакать по Большой Московской. Его бы приняли за чудака, иностранца, актера приезжего театра. Он волей-неволей выглядел бы старомодным и чуждым городу. И этот разрыв с настоящим, который образовался бы во внешности, в состоянии души становился настолько разительным, что делал появление Вячеслава Митрофановича невероятным.

И это коробило.

Порой он мне снился ползущим по степи, по лесам рядом с женщиной в длинном платье, голову которой скрывало платком. Он полз и полз… Снилось, как с этой женщиной кружился в вальсе по бесконечной пустыне… Я приглядывалась: под платком у женщины зияли глазницы, выпирали скулы, торчали зубы… Он танцевал в обнимку со Смертью!

Я слабее чувствовала его, скрытого от меня пластом десятилетий.

Могло показаться глупым мое стремление дождаться с ним встречи, молить о несбыточном. Я почти забыла его черты, его голос, его прикосновение, уже не гудело во мне натянутой струной «Я венчанная жена генерала Новикова». Но я не обращала на это внимание и ждала.

Подрастающая малышка тянулась к знаниям и приговаривала:

– Баба! А как по-французски «друг»?

– Ami11

– А как по-французски «победа»?

– Victoire12

Она тоже, как и я в юности, мечтала о Париже. И ее будущее, казалось, уже не могла омрачить никакая смута, невозможная при диктататуре большевиков.

Между дочерью и зятем пробежала кошка. Шлея попала под хвост молодому дирижеру, с цепи сорвалась дочь. Не проходило дня, чтобы они не ссорилились. Сказывались недостатки в воспитании зятя, отягощенная наследственность дочери – Кричевской по отцу. В такие дни я забирала внучку, пытаясь уберечь душу ребенка от скандалов. Я долго не могла понять, в чем причина разлада у молодых супругов, хотя видела, как отражались на зяте частые командировки, как офицерские жены, скучающие мичманши не давали прохода музыканту.

Дочь почувствовала неверность сразу, ее обостренное воображение, подпитанное былой ревностью ее отца к матери, сыграло злую роль. Она перестала спать ночами, караулила мужа, пока не застала его в кубрике торпедолова – катера для подбора использованных торпед – с певичкой из бригады подводных лодок. Не прошло и дня, как певичка нагрянула к ним на квартиру. Вошла, наклонив голову, опустила на пол огромную сумку вещей и сказала дочери:

– Пшла вон!

И здесь я оказалась виноватой: учила дочь музицировать, а надо было учить приемам борьбы.

11
Семья моей дочери развалилась. Мы уехали в Кировскую область, где я продолжила работать экономистом на механическом заводе, а дочь – в музыкальной школе. Уже тогда внучка собиралась учиться на архитектора и теперь пропадала в библиотеке.

Хотя прошлое кануло в Лету, меня при каждой смене работы скрупулезно проверяли. Не верилось, что жена белогвардейского генерала (все об этом сразу узнавали!), а не строителя Магнитки Кричевского – имя Георгия почему-то никто не упоминал, без нужды подалась в уральскую глубинку. Уж не задумала ли что? Уж не выполняет ли чье-то задание? И вместе с тем это оберегало меня от назойливых мужчин – узнав прошлое, они сразу ко мне охладевали. Лучше держаться подальше от той, общение с которой могло накликать беду.

А смоленцы не сдавались.

Мыльцева-Минашкина – Ровенская Таисия Евгеньевна – из года в год писала:
«… мне 60 лет, и я хочу узнать: кто был мой муж? После его ареста меня преследовали. Чтобы избежать преследований, я развелась с ним и взяла девичью фамилию. Но я всегда думала о нем. Мне кажется, он был хороший человек. Скажите мне правду, что с ним?»
«… мне 70 лет и мне осталось не так много жить. После ареста мужа… Мне кажется, он был хороший человек. Мне осталось совсем мало жить. Скажите мне правду!»
Писала и я, надеясь выяснить, что с моим отцом, в каждом письме желая дописать фамилию Новикова.

Но тщетно…

Из Кировской области мы переехали в Каменец-Подольский, это недалеко от реки Збруч, где когда-то смоленцы хотели перейти границу с Польшей. Здоровье дочери после развода пошатнулось, и врачи рекомендовали ей прикарпатский климат. Я выбивалась из сил, чтобы поднять на ноги Ирину, но болезнь прогрессировала. И вот на моих руках осталась дочь, у которой отнялись ноги.

– За что и это мне? – ходила в православный храм.

– За что? – в костел.

– За что?..

Внутренний голос отвечал: за то, что бросила мать и отца и бежала с полковником, хотела ребенка от белогвардейца, опекала смоленцев, сгубила Кричевского, уморила мать, отправила в ссылку отца, забыла Медвежье.

А из груди ответно рвалось: почему не бежать с полковником, когда любишь; почему не хотеть ребенка от любимого; почему не любить однополчан; почему сгубила Кричевского, а не он сам избрал такую судьбу? А мама? Папа? Забыла Медвежье?.. Нет уж, меня можно было обвинить в чем угодно, но только не в том, что я забыла родное село.

– Бабушка, – расспрашивала меня внучка. – А как выглядел наш дом в Медвежьем?

– Представляешь, он лежит в белой перине! Весной вокруг цветут яблони, осенью туман застилает листву, зимой утопает в сугробах…

– А речка?

– Между бугров урчит вода…

Я не удивилась, когда свой дипломный проект она защитила по теме о дворянской усадьбе.

– Бабушка! Знаешь, какая у меня мечта? – однажды спросила.

– Какая?

– Возродить Медвежье…


12
Я не нашла ни своего отца, ни Новикова, вскоре потеряла дочь. Казалось, что на моей судьбе замкнулись все несчастья. Не в силах больше находиться в Каменец-Подольском, я забрала внучку, и мы уехали в Воронеж. Карпаты во второй раз неблагоприятно отразились на моей судьбе: в 20-ом смоленцы не смогли уйти за Збруч, теперь мою дочь упокоил в себе буковый лес. Может, и недалеко от тех мест, где сложил голову мой брат Алеша.

В Воронеже внучка устроилась архитектором и мне рассказывала:

– Бабушка! Я была в Медвежьем! Там вода с полей собирается в речку… Речка пополняет каскад прудов… Цел угол дома… Печь, пусть обнажена, но играет израсцами…

– Неужели сохранилась?

– Давай поедем…

– Нет, милая, я не могу…

Но однажды внучка повезла меня в Медвежье. Мы ехали на машине мимо Подклетного, откуда бежал на Дарьяле Новиков, мимо Ендовищ, от которых отходил большак на Землянск. Ехали по пути, по которому гимназисткой спешила к родителям, где скакала, покидая родной край в 19-ом году. Глаза по складкам рельефа узнавали склоны холмов, дубравы и боры.

«Не забыла!» – радовалась я.

И, вдруг во мне поднялось что-то такое, что я зарыдала. Что-то накатило волной.

Машину остановили.

– Бабушка! Что с вами? – внучка приникла ко мне.

Я не могла говорить. Дыхание перехватывало.

Обрывисто вылетало из меня:

– Васи… Мария… Слав...

Меня увезли в Воронеж. С этого дня я поняла, что уже никогда не увижу Медвежье.

Ровенская продолжала бой с властями. Не получив ответа, снова писала:


«…мне 89 лет и перед смертью хочу узнать: кто был мой муж?.. Мне осталось так мало жить! Скажите правду хоть перед смертью, что с ним?»
И ей ответили.

6 января 1988 года из Управления КГБ по Воронежской области прислали письмо: «Мыльцев-Минашкин в 1931-ом году был осужден к 10 годам лишения свободы, и заключение ему было заменено высылкой в Нарымский край, где он проживал в спецпоселении в селе Тогур… Западно-Сибирского края, ныне Томской области. В 1958 году он реабилитирован».

Но из этого письма она узнала, что Постановлением Управления НКВД Западно-Сибирского Округа 1937 года Мыльцев-Минашкин вновь был осужден.
– Вот почему не вернулся! Вот что скрывали от меня! Его снова судили! – со стоном вырвалось из пожилой женщины.
Из послания следовало, что Мыльцев-Минашкин «осужден за антисоветскую деятельность» и что сведениями о его дальнейшей судьбе Управление КГБ по Воронежской области не располагает. Советовали обратиться в Управление КГБ по Томской области.
Полетело письмо в Томскую область. Каждый день с нетерпением она ждала ответа. Прошел месяц, она написала вновь.
«Мне 90 лет. И я должна знать, кто был мой муж. За что меня лишили мужа, отца ребенка. За что, угрожая выселением из квартиры, заставили расторгнуть брак, строили козни в устройстве на работу. Ответьте, какая у него судьба? Я не знаю, сколько сил мне хватит, чтобы ждать?»
Еще письмо:
«Пришлите хоть фотокарточку отца! Дочь родилась в 1927 году и до сих пор его не видела».
И как насмешка, пришел ответ о другом:
«Вы можете получить 2-х месячную зарплату репрессированного Мыльцева-Минашкина по его последнему месту работы».
– Они что там, совсем свихнулись? – хотелось закричать, но ее крик вряд ли бы услышали в Томске.

13
К матери подключилась дочь Мыльцева-Минашкина:


«Сообщите, где работал мой отец. В архиве нет документов. Все сгорело в войну. А если мой отец приговорен к ВМН (высшая мера наказания)? Если приговор ошибочен? Что тогда? Кто ответит мне за это? Кто возместит утрату?»
Вокруг 2-х месячного пособия закрутилось.
«Вам положена выплата 2-х месячной зарплаты репрессированного…»
«Сообщаем сведения о последнем месте работы репрессированого…»
«Месячная зарплата репрессированного 22 руб. 50 коп…»
«Если удвоить месячную зарплату репрессированного, получится 45 рублей…»
«Деньги высланы по почте…»
45 рублей за жизнь! А что с самим человеком? Где, наконец, его фотография?
И вот 29 января 1991 года из Управления КГБ по Томской области Ровенской пришло письмо, которое оказалось самым страшным известием в ее жизни:
«Мыльцев-Минашкин 5 июля 1937 года арестован как участник контрреволюционной эсеро-монархической организации и 25 июля 1937 года Постановлением УНКВД Западно-Сибирского Округа приговорен к расстрелу…»
Перед глазами Ровенской поплыли буквы «… Приговор приведен в исполнение 27 августа 1937 года».
Ее мужа уже нет столько лет!
Ее обманывали!
54 года!..
54 года она ждала!..
И далее сухими словами канцеляриста: «Точное место захоронения установить не представляется возможным из-за отсутствия об этом каких-либо документов. Вероятной причиной ареста явилось то, что он уже был осужден в Воронеже. Направляем единственную фотографию Мыльцева-Минашкина, хранящуюся в деле…»
Дочь обливалась слезами, разглядывая фото осунувшегося мужчины с порядковым номером заключенного на груди. Он смотрел на нее из 1937 года.
И снова за ручку:
«Вы сообщили, что привлечен в Томске по делу, сфабрикованному в Воронеже… Так расскажите, в чем же обвинялся мой отец?..»
Новый ответ:
«более подробной информацией не располагаем…»
И неизвестно, в воронежский или томский адрес ушло последнее прижизненное письмо Ровенской:
«… А ведь было время, когда я плакала о смерти Сталина… Теперь я все узнала и мне жаль прожитых лет…»
Про моего отца мне тоже ничего не сообщали, что наводило на мысли о расправе и над ним, когда даже не оставляли сведений о приговорах. Внучка узнала от меня о спрятанных в Ялте документах Смоленского полка и моих дневниках. Поехала в Крым – там проводили раскопки университетские археологи – и с ними нашла в скале заложенный камнями сундук. Документов полка в сундуке не оказалось, а вот мои полевые заметки лежали завернутые в скатерть. Материя превратилась в бесформенную массу, и когда слоями ее отделили, появились тетрадки с пожелтевшими страницами.

Сколько восторга было в возгласах внучки!

Сколько испуга и радости в моих глазах, когда я увидела тетрадки и стала листать.

Пусть я не выполнила желание Новикова написать историю Смоленского полка, но боевой путь смоленцев восстановила.

А почему в сундуке остались только мои дневники? Видимо, кто-то там побывал до моей внучки. Может, Новиков, вывез полковые документы. Может, другой. Хотя, скорее всего Вячеслав Митрофанович. Он забрал полевые документы, оставил мои, словно предугадывая, что рано или позно там появится Ольга Алмазова.
14
С властями боролись дети Чмыхова, сына воронежского городского главы, который плакал на очной ставке со мной. Но я его слабость давно простила.

Его дочь Людмила Львовна Фирсова (девичья Чмыхова) писала из Караганды:


«Мой отец был арестован в 1931 году, работая механиком в Физиатрическом институте Воронежа. Я получила известие от брата, что отец 14 февраля 1935 года умер в заключении от крупозного воспаления легких. В 1958 году отец реабилитирован. Я хочу поклониться тому месту, где оборвался жизненный путь моего отца. Сообщите, где он похоронен?»
Не дождавшись ответа, через год написала:
«… Я дочь Чмыхова и хочу поклониться тому месту, где оборвался его жизненный путь. Каждая передача по телевизору о том времени, рассказы людей, оставшихся в живых, перенесших на себе все жестокости, приводит меня в страшное душевное напряжение, будто живой отец рассказывает нам все это сам, и я окатываюсь слезами. В душе такая пустота, жалко родителей, погибших такими молодыми (мать умерла в 40 лет), да и себя жалко, ведь нас лишили всего: родителей, детства, родных мест. И ничего взамен не дали, кроме горького разочарования во всем. Очень прошу описать мне, где отбывал наказание и где похоронен мой отец».
И вот 6 июня 1989 года в Управление КГБ по Карагандинской области поступила команда:
«Дату смерти Чмыхова с 14 февраля 1935 года изменить на 21 июня 1931 года и «крупозное воспаление легких» на расстрел.

Организовать встречу и объявить, что приговор о высшей мере наказания исполнен 21 июня 1931 года.

Место захоронения его неизвестно, так как в те годы места захоронения лиц, приговоренных к расстрелу, на местности не фиксировались и документально не оформлялись».
16 июня 1989 года Фирсову по повестке пригласили в Управление КГБ по Карагандинской области.
Что творилось на душе Людмилы Львовны, известно только ей.
Её и по повестке!
Да к ней надо было ползти на коленях…
Тайное становилось явным! Обманывали с гнойным плевритом, миокардитом сердца, воспалением легких, артериосклерозом сердца, крупозным воспалением легких… Обманывали… Люди, потерявшие совесть… Опричники…
Что услышала Людмила Львовна?..

Живой ли вывалилась из подъезда управления…


Тогда я поняла, что всех Уманцев, Веселаго, Златоустовых, Шнейдеров, Чмыховых расстреляли еще в 1931 году.
Расстреляли Наталью Новикову, ее мужа Забияко, ее мать…
Моего отца…
Во мне все перевернулось…
Я до последнего дня ждала, кого уже полвека не было в живых…
А на меня волна за волной катили тяжелые известия, желая утопить жену командира проявившего чудеса храбрости на полях Полтавы, Касторной, Северной Таврии, Чонгара Смоленского полка. И если бы не вера в себя, в моих близких, в мою копию – внучку, я бы не выдержала потока страшных новостей.
15
Мои знакомые сказали мне, что где-то за городом поисковики проводят раскопки захоронений и нашли тела расстрелянных в 30-ых годах людей. Меня это повергло в ужасное волнение. Я стала разыскивать поисковиков, но сразу найти не могла. Но вскоре мои хлопоты увенчались успехом.

Однажды, когда внучка уехала на работу, я собралась с силами, надела осеннее пальто и отправилась за город. На электричке ехала вдоль реки Воронеж, где с мамой в 42-ом году бежала от немцев, пересекла мост – с его перекрытий ловили рыбу, и углубилась в густой лес, плотно обступивший пойму реки Усманки. На лужайках бегали дети, бабули пасли коз, мальчишки прыгали с другого моста в воду.

Вышла на станции Сомово и повернула в Дубовку. Тихо шла мимо пионерских лагерей, уже отдыхавших от детского летнего гомона, заглядывалась на огромные дубы, которые посадили в поселке еще до войны. А по другой стороне у домиков тянулись сосны, в чащу уходила тропа. Мне было жарко, хотя по-сентябрьски обдувало ветерком и тянуло сыростью от близкого берега реки.

Дорогу мне рассказали еще в городе, и теперь надо было только с нее не сбиться. Сосны часто взметались с мшистого настила, засыпанного слоем хвои и заваленного валежником. Ноги проваливались в кочки. Сквозь кроны пробивался косой свет, зайчиками заглядывая в ложбины. Я прошла около половины версты и поняла, что уклонилась в сторону. Возвращаясь назад, вспомнила про указанную мне примету – крест на стволе… Его-то и нашла после получаса блужданий – от перекрестья тянулась лесополоса, в конце которой у холма собрались люди. Чем больше приближалась к ним, тем сильнее замедляла шаг. Они были чем-то заняты.

Седой мужчина в холщевой рубашке и выглядывавшей из-под нее тельняшке что-то поднял и опустил на бровку песочной кучи. У меня перехватило дыхание: вдоль кучи лежали черепа. Один, два, три… шесть… Кости…

Мужчина снова склонился, и я увидела в его руке еще череп – он что-то внимательно рассматривал. В затылке черепа зияла дырка. Мужчина вертел череп, пытаясь, что-то выковырнуть.

– Стреляли из малокалиберного пистолета. В пазухе застряла пуля, – сказал он.

Моему взору предстала свинцовая пулька сверху челюсти.

– Это кто? – спросила я, от волнения с трудом выговаривая слова.

– Третью яму раскапываем. И в каждой…

– Вы поисковики? – схватившись за грудь, задела цепочку с камушками, но рези от нити не почувствовала.

– Как хотите, так и назовите…

Посмотрела в яму, в которой юнец разгребал сапог с торчащей костью.

– Военный, – произнес он.

Меня закачало: «Уманец… Златоустов… Веселаго…»

В голове закружило столько вопросов, что я не могла сосредоточиться ни на одном. Захотелось узнать все сразу: Чья нога? Чей череп? Как попал сюда? Когда? И кто тот гад с пистолетом?

И вместе с тем что-то противилось: не лучше ли, чтобы промолчали.

Я оперлась спиной о ствол сосны.

Из земли извлекли стоптанную туфлю.

– Женский...

Чей? Завуча? Старушки – хозяйки гимназии?

Молодые люди лопатами выкидывали из ямы песок. В горке костей увидела еще череп, блеснувший вставным глазом.

У меня остановилось дыхание.

Отдышавшись, медленно-медленно рассматривала извлеченные останки. Можно было различить ступню, ребро, ключицу. Хотелось спросить мужчину в тельняшке: «Вы не видели обрубленную плечевую кость?» Она могла оказаться моего отца. И язык не поворачивался, чтобы задать вопрос и, не дай Бог, получить утвердительный ответ. И зловеще белели черепа, один из которых сверкнул желтыми коронками.

«У моего отца коронок не было. Тем более, золотых. А у кого же я их видела?… У Чмыхова».

Я вспомнила очную ставку и искаженное гримасой лицо сына воронежского городского главы.

Сползла спиной по стволу, слышала, как кто-то спросил:

– Вам плохо?

– Нет-нет, – я замотала головой.

Мне было безумно тяжело и вместе с тем небывалое облегчение растекалось по телу: «Я рядом…»

С кем?

С отцом?



Уманцем?

Веселаго…

Смеркалось. По сосне спустилась белка и, обнюхав пространство около меня, устремилась по стволу вверх. Я не могла двигаться и только водила взглядом по тонущим в полумраке черепам, оставленным до следующего дня поисковиками. Камнем сжало грудь, а мне было легко. Слезы давно были выплаканы. Я чувствовала, что нахожусь среди своих… Что достигла далекого края… Где-то здесь провел свою последнюю минуту жизни мой отец… И его черепом мог быть и первый…. И пятый… Но не шестой – он слишком маленький… Где-то в такой же глуши мог найти свой вечный приют и Вячеслав Новиков…

Как все ужасно, холодно, противоестественно и завершающе. Так и должна была закончиться их жизнь… В лесной чаще… Среди сосен… Запаха смолы… Сырости… Шума ветра с реки… На мшистом пологе… И моя… Проваливаясь в никуда, я ощутила, как будто ко мне прилег своим телом конь с прозвездиной на лбу, облизнул лицо, приподнял на спину и понес вдоль волокнистых облаков к заморскому острову Китежград с Кремлем, в сияньи ворот которого распростер навстречу руки убеленный сединою князь в длинном парчовом плаще...




Медвежье затронули перемены. Колхоз «Красный пахарь» развалился, дом Алмазовых растаскивали на дрова. Рассыпалось коллективное хозяйство в Ерофеевке, опустела Трещевка. Внучка Ольги Алмазовой выкупила брошенные земли и теперь восстанавливала яблоневый сад в Медвежьем, отстраивала дом с высокими окнами и ремонтировала изразцовую печь. Принялась за разведение борзых щенков, обновила плотину на речке – возрождала уголок детства бабушки. Собиралась посадить сосновый бор в Ерофеевке, аллеи лип, по дневникам восстановить историю Смоленского полка.

И часто можно было встретить эту лихую наездницу в охотничьем костюме в окружении бравых всадников, вылетающей в погоне за зайцем к Трещевке.

Victoire! – гремело по буграм, откуда разлеталась легенда о славном витязе Вячеславе Новикове, покорившем сердце юной гимназистки. – Victoire!



Здесь так же заботливыми руками внучки возрождалась былая усадьба.

Бог ей в помощь!…
Новиков был арестован в Ростове-на-Дону и по Постановлению Коллегии ОГПУ от 3 марта 1930 года вскоре был расстрелян в Москве, и обо всем этом Ольга Алмазова до конца дней своих не узнала.
3 июня 2006 года



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2023
обратиться к администрации

    Главная страница