Ольга алмазова


Иванчо развел руками: сколько раз он слышал подобные обещания, и как редко они сбывались



страница20/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

Иванчо развел руками: сколько раз он слышал подобные обещания, и как редко они сбывались.

Выйдя на работу, Вероника Семеновна терпеливо слушала откровения замши, которая снимала пленочки отс­лаивающейся кожи со своих плеч и хвасталась, что нашла в Болгарии поклонника – арабского принца, который ка­тал ее на своей яхте, возил на виллу в Стамбул, звал ехать жить в Эмираты, но она оказалась верной банку и ре­шила пожертвовать своим личным счастьем.

Слу­шала и, когда замша уходила, из нее вырывалось:

– Иванчо!

Теперь каждый год она улетала в Бургас.

А управлящий к Веронике поостыл, узнав от зама о поведении главного бухгалтера на отдыхе.

17 июля 2004 года

АНАПСКИЙ ИЗГНАННИК
1
В жаркой, притягательной Анапе все схвачено – перехвачено. Захочешь устроиться в морскую охрану – на катере вдоль бухты кататься – там этих морских охранников уже за забором морской базы целая толпа. В пансионат медбратом – медбратья один другому в затылок дышат. Подумаешь торговать всякой всячиной: ластами, купальниками, плавками, зонтиками, платьями, шляпками – сколько деревьев, столько палаток по всему побережью натыкано, и это не говоря уже о всевозможных магазинчиках на всех улочках. Решишь заняться катанием на водных мотоциклах – через каждые сто метров побережья отрываются эти морские ягуары с явным избытком сил и нехваткой ума – начальный капитал нужен. А как иначе приобретешь эти летающие по волнам «ямахи»! Вздумаешь разносить по пляжам пирожки, пиво, кукурузу – там носильщиков немерено: с восхода солнца и до заката разлетаются крики: «Пирожки домашние, жаренные с печенкой, картофелем, капустой... Пахлава... Пиво... Семачки..» Отважишься нырять на глубине в море за рапанами – рапанщики с лакированными ракушками с огромную ладонь, крабами в две кисти все свободные пространства между палатками утыкали... Остается разве что измазаться в лимане между поселками Витязево и Благовещенкой лечебной грязью и, как три негра, которые каждое лето украшают вход на городской пляж, предлагать сесть на коленку и сфотографироваться. Или безногим калекой опуститься на доску с колесиками у туалета на городском рынке и тянуть руку: «Подайте ветерану войны в Афганистане, штурмовавшему дворец Амина» или «... защитнику Белого дома, спасшему…» и скручивать в трубочку бросаемые в кепку десятки.

Не повезло нашему Сергею: у него две ноги еще были в наличии. На негра он тоже не походил – его белая кожа северянина просвечивала через любой слой грязи... Его уже попросили из налоговой инспекции, куда устроил бывший тесть, не получилось с работой на винном заводе из-за повышенной тяги к выпускаемым напиткам, бочонки с которыми облепили все низины и горки курорта. Некоторое время промышлял ремонтом лоджий, но быстро прекратил это занятие, поняв, что оно для него добром не кончится – не ровен час, свалится с балкона... Не успело наступить лето, как его жена, коренная анапчанка, подала на развод и показала супругу на дверь... Их брак, столь успешно зарегистрированный у него на родине в Перми, где они учились, под жарким анапским солнцем растаял, как сладкое мороженое... Не скрепили его и дочки-погодки, которые ни с того ни с сего надулись на папу и прекратили разговаривать с ним, как и их мама.

Однажды, когда он пришел домой, комната, где он спал, оказалась занятой отдыхающими из Брянска, жена к тому времени перешла к дочкам в детскую. Можно было остаться ночевать на балконе их верхнего девятого этажа, но и это пространство уже облюбовал рыжий персидский кот. Сергей несколько суток перекантовался на автовокзале, потом – в детском парке под тентом приехавшего на гастроли цирка Шапито, ожидая, когда съедут гости из Брянска. Но за гостями из Брянска в комнате оказались тетя с племянницей из Саратова, после гостей из Саратова – два мордоворота из Чебоксар...

Хочешь – не хочешь, а делать что-то надо... Не мог же он продолжать мозолить глаза вокзальным милиционерам, которые могли его поколотить дубинками, или зверям цирка, которые могли прогрызть сетку и разорвать его на куски...

Дождливым вечером, когда уснули сторожа цирка, он стащил из цирка несколько столбиков, моток шпагата и одно кресло и отнес их на песчаный берег моря. Из-за ограды пансионата вытянул несколько топчанов и отнес туда же. В русле реки Анапки, впадавшей в море в конце городского пляжа, нарезал тростник.

Утром хлынувших на море отдыхающих удивил отрезок побережья между пляжами двух детских лагерей, обтянутый шпагатом на колышках с цветными флажками. И там, где еще вчера они нежились на горячем песочке, виднелась табличка:


«Прокат пляжных мест, лежаков и зонтиков»
А за веревкой перед шатром из тростника развалился в кресле худощавый мужчина в белоснежной кепке, серых шортах и желтых сланцах. Его покрасневшие грудь, руки, ноги, лицо никак не темнели. По сторонам же от мужчины на столбиках парили экзотические зонтики из речных растений.

Можно было поразиться примерности поведения отдыхающих. Даже те, кто вчера загорал именно на этом райском пятачке, безропотно обтекали веревку и удалялись в сторону череды лагерей искать нетронутый уголок. Они уже поняли, что к чему на анапском берегу. Если купаться у маяка, то там можно подвернуть ногу на камнях, если на городском пляже – там негде ноге ступить, и песок утрамбован, как глина. Лучше идти в сторону поселка Джемете, где побережье отдали подрастающему поколению, приехавшему погреть косточки на горячем песке, посолиться в морской водице... И вот струйки отдыхающих потекли по берегу в поиске своего облюбованного надельчика.

– А без лежака прилечь можно? – за веревку к Сергею заглянул мужчина с животом размером в арбуз.

Он уже прошелся вдоль пионерских пляжей, осмотрел все доступные для загорания места – одни оказались замусорены, в других при входе в море торчали ржавые борта утопших барж, о которые немудрено и порезаться – и нашел, что лучшего участка, чем огороженная Сергеем территория, не было. Песочек рыхлый, идеально чистый, и в море ни единой железной заусеницы.

– Сто рублей! – ответил Сергей, не моргнув.

Толстый помялся, обошел ограждение и лег у самой веревки.

Сергей понял, что совершил ошибку: веревку следовало натянуть вплотную к деревянному заборчику детского пляжа, тогда бы толстяку ничего не оставалась, как согласиться на условия Сергея. Но было уже поздно.

Не успел Сергей оглядеться, как его веревку облепили отдыхающие, кто-то даже повесил на нее полотенце.

– Эй вы! – дерзко крикнул Сергей.

Но его возглас еще не долетел до отдыхающего, как уже вся веревка прогнулась от купальников и плавок.

А одна женщина в тонюсеньких трусиках легла, выставив солнцу ягодицы.

– Под зонтик никто не желает? – спросил Сергей, обходя лежащих, стоящих, сидящих отдыхающих, расположившихся по периметру огороженного пляжа.

– А сколько зонт? – спросила женщина, так двинув своими половинками при перевороте, что Сергей сморщился. В этот момент он пожалел, что в мире завелись модельеры, способные предложить столь откровенный фасон трусиков.

– Для вас сто пятьдесят в час!

– Баксов?

– Рублей, конечно…

Женщина как бы хрюкнула в ответ и снова растянулась.

– А Вам зонтик не нужен? – обратился к молодой мамаше с пятью детками. – Сто рублей в час.

– Мама! Хочу под зонт, – заныл сынок, показывая пальцем на тростниковый навес.

– Я тебе дам! Зонтик...

Ребенок пролез под веревкой и заработал ножками к зонтику.

– Куда?! – кинулся за ребенком Сергей.

Тот уселся под зонтом.

Сергей подхватил дитя, поднес к веревке и опустил на песок.

Ребенок залился плачем.

Мать принялась его успокаивать.

– Эх! – Сергей вернулся в кресло. – Так одному позволишь, сразу набегут...

Ребенок поплакал и, вдруг, засмеялся.

Теперь брал в ручонку песок и бросал в сторону «злого дяди».

«Злой дядя» делал вид, что не замечает хамского обращения: поправил на голове кепку, выставил свои мослы солнцу и смотрел в море.

Его волновало теперь другое: не протянуть ли веревку и по морю? Но возникали свои трудности. Для этого нужны были буйки, как на соседних пляжах, где уже в море с разбегу кидалась орава кричащей детворы. Буйки он не достал. А если бы и достал, то их следовало бы крепить ко дну, отчего возникали другие проблемы.

Вот толстяк приподнялся и зашел в воду по колено, плюхнулся, захотел поплыть, но что-то не получалось: видимо, задел животом дно. Поднялся и прошел дальше. Снова плюхнулся. Снова поднялся. Глубина воды была чуть выше колена. Так он шел еще метров тридцать, пока не скрыло его ляжки.

Наконец поплыл. Но поплыл не в открытое море, а на территорию, незримо очерченную Сергеем.

Сергей выбежал к кромке берега, замахал кепкой:

– Гражданин! Заплываете!..

Толстяк, словно не слыша, буравил море.

– Эй! Слышь?.. – Сергей запрыгал.

Толстый двигался торпедой.

Сергей помялся на бровке воды, бросил взгляд в сторону городского пляжа за руслом реки Анапки, где уже негде было упасть яблоку, и вернулся в кресло.

– Ничего... Вы все равно попроситесь ко мне на золотой песочек... И зонтики разберете... И лежаки...

Мимо вдоль веревочной ограды проходили женщины с сумками:

– Хахлама... Холодный пива... Горячий кукуруза...

В животе Сергея бурчало, но у него в карманах не было ни копейки.

«Пахлава, – съязвил Сергей, глянув на сахаристое пирожное с медовыми прослойками. – Теплый пива... Халодный какуруза».

Увидел, как к женщине направился уже вышедший на берег толстяк:

– Почем кукуруза?

– Пятнадцать рублей!

«У цирка в детском парке продают по пять, – подумал Сергей. – Завтра раздобуду початков и буду сам торговать».

Тут со стороны детского пляжа раздалось:

– Санэпиднадзор запрещает покупать у частных лиц продукты питания. Можно отравиться!

Толстяк подержал в руке кукурузу, понюхал.

– А, будешь знать, как клиентов переманивать! – радостно заиграло на душе Сергея.

– Чё нюхаешь? – завелась женщина, вырвала у толстяка початок и пошла дальше.

Припекало. Песок разогрело до такой степени, что на него невозможно было ступить.

– Кому лежак? – Сергей пошел по периметру своих владений.

Кожу ступней жгло, он выделывал странные движения.

Многодетная мать наблюдала за детьми, бултыхающимися в море, бесцеремонно нарушавшими водную границу, которую определил для себя Сергей. Но у него уже не было ни сил, ни желания, чтобы согнать их с «охраняемой территории». Он безучастно смотрел в море, где с брызгами носились морские велосипеды, парила на парашюте, привязанном к несущемуся катеру, счастливая парочка... На горизонте медленно смещались клинышки парусников регаты, заходили на посадку в сторону поселка Джемете авиалайнеры, с брызгами из-под копыт рысака пронеслась по кромке моря юная наездница...

Когда мимо проходили его дочери с купальниками в руках, Сергей невольно натянул кепку на кончик носа.

За весь день он не наварил ни копейки...

Ночь на пляже пронеслась незаметно – Сергей вспоминал родные уральские горы, хвойные леса, крыл последними словами свою жену, выпроводившую его из дома, дочерей, которые пошли на поводу у матери, ему было обидно до глубины души, и в морской дали рисовался грозный фрегат, который развертывался на его огороженную веревкой территорию огромными пушками.


2
На следующий день Сергей раздобыл еще десять метров шпагата и протянул веревку впритык к ограде лагерей. Под залог кепки набрал у торговки в детском парке кукурузы по 5 рублей за початок, чтобы торговать ею по 15. Решил понизить цену на лежаки и зонтики.

Самое интересное, что уже ни знакомый ему толстяк, ни толстуха, ни мать пятерых детей не прислушались к новым предложениям Сергея. Толстый переступил через веревку и лег в том же месте, где расположился накануне, толстуха пролезла под веревкой, дети многодетной матери кто перепрыгнул натянутый шпагат, кто пронырнул под ним...

Требования Сергея покинуть заповедный участок не возымели никакого воздействия.

Тогда Сергей выдал:

– Платите с души по пятьдесят рублей!

Толстуха закряхтела, водя ляжками.

Толстый, как дебильно больной, затыкал пальцем себе в живот.

– Вы слышите!!

– Дядя, потише! – хлопнули сзади ему по плечу.

– Что? – Сергей оглянулся и узнал двух мордоворотов, которые устроились у него дома.

– Пачем навес?

– Для вас, уважаемых гостей из Чувашии! – задумался, какую цену определить.

– А откуда ты знаешь, что мы из Чувашии?

– Я все знаю! – говорил, а в голове звучало: «Тысяча... Пятьсот... Двести... Тысяча...»

И сказал, боясь и тут потерять клиентуру:

– Пятьдесят!

– Шеф! Ну, ты и замочил... Десятка, и не больше... С нас одна уже тянет по двести пятьдесят с носа...

«По двести пятьдесят, – прикусил губу. – Вот раскрутила...»

Парни опустились на песок и, не подумав раскошелиться.

Дурной пример заразителен.

К парням подсела парочка.

– Десять рублей! – подскочил к ним Сергей.

– А ты сначала у той братвы плату возьми, – произнес парень, расстилая коврик и зазывая спутницу. – Садись, Эличка...

Оценив бычью шею парня, Сергей переключился:

– Кукурузу не желаете?

– Почем у вас кукуруза? – проснулся голосок Элички.

Сергей поднес сумку:

– Этот початок 17 рублей... А этот, - подал початок помельче. – 12.

Тут от детского пляжа раздалось:

– Санэпиднадзор запрещает покупать у частных лиц продукты питания. Можно отравиться…

– Слышь! Это ты должен нам платить, если мы его съедим, – сказал парень и, вырвав у спутницы початок, бросил в сумку.

«Что за наглость! – поднялось в Сергее. – Мало того, что за место не платят, но и кукурузу...»

Но продолжил потерянным голосом:

– Кукуруза... 11 рублей... 7 рублей.., – снижая цену.

Потом вернулся в кресло и стал сам поедать початки.

Вечером Сергей хотел возвратить оставшуюся кукурузу и забрать кепку, но давшая ему утром товар женщина согласна была принять возврат только по 2 рубля за початок. Для того, чтобы рассчитаться, пришлось расстаться с кепкой. Уже в сумерках пустился собирать по берегу бутылки, чтобы сдать их поутру...

Время текло, унося в прошлое жаркие дни, бездонные ночи. Гостей из Чебоксар в комнате Сергея сменили гости из Мурманска, гостей из Мурманска – два татарина из Мичуринска, пожелтел тростник шатра зонтиков, Сергей сгорел и облез, сменилось несколько заездов детей в лагерях, пронеслось два ливня, во время которых Сергея с шатром чуть не смыло в море, прогремело три шторма, когда его чуть не унесло: еле успел взобраться на песчаные дюны.

И вдруг пляж опустел.

– Первое сентября! – дошло до Сергея.

Детвора разъехалась... Вместе с ними родители, дедушки, бабушки... Редкий купающийся появлялся у воды... Но ему для купания было достаточно любого опустевшего детского пляжа... За веревку к Сергею никто и не помышлял заглянуть...

Сергей поднялся, направился в сторону городского мыса, свернул у русла Анапки, пересек детский парк. Ему захотелось проведать свою жену, возможно, уже бывшую, ведь в суд его никто не вызывал: не приносят же повестки на пляж; своих дочерей... От домов спешили в школу в белых передничках и белах рубашках первоклашки с букетами, тащили на спине ранцы школяры возрастом старше.

Дома никого не оказалось.

– Ушли в школу, – решил Сергей.

Постоял на лоджии, окидывая косу берега, прошел по своей опустевшей после отъезда отдыхающих комнате, где теперь были набросаны платья жены, приткнулся к стенке в кухне. Он не знал, что ему делать. Снова искать работу, мыкаться на подсобках, сидеть на шее жены, пусть и бывшей... Нет, этого он позволить себе уже не мог. Ему места в этом доме не было... Летних накоплений от курортников им самим хватило бы разве что дотянуть до следующего лета. А он? Что он?.. Лишний в этом южном краю человек...

Утолкал в сумку свои манатки, достал из заначки кое-какие сбережения, спрятал в карман, а остальные оставил на столе дочерям на учебники. Почесал за ухом коту, отчего тот понимающе замурлыкал, и поехал на вокзал:

– Может, в Перми развернусь...

За окном проплывали детские лагеря, в голове звучало «Пахлава... Санэпиднадзор... Пива... Рыба сушеная...», и, мешаясь со всем этим, в воображении скитальца салютом взлетали початки кукурузы, кувыркались в морской воде дети, чокались бокалами с шампанским счастливые молодожены, скручивал в трубочку десятирублевые купюры калека на городском рынке.

Через год бывшая жена, не получив от Сергея даже весточки, выписала его из квартиры. Искавшие по ее заявлению Сергея милиционеры не обнаружили его ни на Севере, ни в Черноземье, ни на Брянщине, ни в Поволжье.

А Сергей объявился в Анапе через пять лет: подкатил к девятиэтажке на серебристом джипе, заднее сиденье которого ломилось от подарков для дочерей... В Перми он обрел себя: его способности неожиданно пригодились – начав с лотка, вскоре открыл сеть диковинных для уральского края магазинчиков под названием «Рапан» с фанагорийскими винами, и на этом быстро преуспел.
3 сентября 2004 года.

УМНИЦА-КРАСАВИЦА


1
В конце сороковых в вечерней школе в Донбассе училась странная группа. В ней были спортсмены: чемпион мира по гребле, женщина, кандидаты в мастера спорта, мастера. Класс собрался интересный, дружный. Но была интересна и сама школа. Преподавали в ней в основном старые рабфаковцы, очень преданные рабочей школе. Они отдавали учительству все свои силы и этим гордились. И как ни странно, все выпускники школы поступали в институты. Нельзя сказать, что сами по себе учащиеся были очень подготовленными, но самоотверженный труд учителей способствовал этому. Ученикам их учителя казались старыми, хотя трудно сказать, что же такое старый человек. Преподавателям в то время было где-то под пятьдесят, а учащимся по двадцать лет, по двадцать с небольшим. Но ученики все равно воспринимали их как людей преклонного возраста.

В школе учительствовала Мария Матвеевна, рабфаковка, ростом почти метр девяносто. Она была оригинальна широтой своих знаний. Вела французский язык, геометрию, немецкий, русскую словесность, литературу. Конечно, она задыхалась. Из молодежи никто в эту школу преподавать не шел. Остерегались учащихся, которые были людьми вообще-то взрослыми. А институты тогда кончали молодые люди, и у них были куда более радужные перспективы, чем какая-то вечерняя школа.

И все же Мария Матвеевна упросила какую-то то ли знакомую, то ли родственницу, недавнюю выпускницу педагогического института, заменить ее по литературе и русскому языку.

Она все говорила:

– Вот скоро придет Светочка… Ох, какой это человек! Какая красавица! Какая умница!

Все ученики, конечно, ждали эту красавицу, и, конечно, умницу.

Сама Мария Матвеевна выделялась оригинальной внешностью. У нее была маленькая голова на очень крепкой шее. Плечи были нормальные по отношению к голове и росту. Но к низу она расширялась и приобретала такие формы, что не входила в двери, когда открывалась только одна половина. Она подходила к двери, держа в руках треугольники, тетради, учебники, и кричала:

– Кто дежурный?

Кто-нибудь вставал.

– Открывайте двери!

Дежурный подбегал, извинялся, открывал обе дверные створки, и она вплывала.

Если за учительским столом стоял один стул, она говорила:

– Кто дежурный?.. Поставьте два стула.

И все это с полной серьезностью. Когда ей подставляли два стула, она усаживалась. Но и тут ее бока еще свисали. И вот этот человек был очень строгим. И безжалостно относился к своим ученикам, выбивая из них лень. Тем, кто не мог связать двух слов, говорила:

– Что стоишь, как американский наблюдатель!

Это у нее было ругательство.

Только одного ученика она любила и тайком наблюдала за ним. Это был Вячеслав Симаков. Много ходило о нем легенд. Во-первых, он был исключительно интеллигентным человеком. Он никогда не повышал голоса. Своей логикой и умом он как-то умудрялся заставить любого, даже не воспитанного человека уступить. Во-вторых, он был красив. Косоватые глаза. Курчавые волосы. Высокая шея. Он был очень спортивный человек. Ростом был не метр девяносто, как Мария Матвеевна, но где-то метр восемьдесят. В-третьих, мог легко перевоплощаться… Это у него было видимо, в отца. Поговаривали, что его отец у Чапаева после Фурманова был самым близким человеком. Секретарем. Но что-то случилось… Потом он сидел по тюрьмам… В общем это как-то замалчивалось. Но своим друзьям он иногда проговаривался:

– Когда-нибудь я тебе расскажу об отце.

Отец у него будь здоров мужик. Но судьба у него была жуткая.

Всегда, когда Мария Матвеевна приходила, она спрашивала, хотя видела Вячеслава:

– А Симаков на месте?

Ей было приятно, когда Симаков поднимался и красивым баритоном, очень каким-то печальным голосом говорил:

– Мария Матвеевна, я здесь.

– Очень приятно, – улыбаясь, произносила Мария Матвеевна. – Садитесь.

Это все время повторялось.

Жизнь Симакова мало кто знал. Знали, что учился в ремесленном училище, но не жил в общежитии училища. Где-то снимал комнату. Все питались в столовой, как ремесленники, он отдавал свою порцию ребятам. Сам не приходил. Одевался он всегда очень скромно. Так что жизнь его была покрыта тайной.

Теперь Мария Матвеевна приходила и замечала:

– Ну, Славик, скоро придет Света.

Вячеслав к этому относился спокойно. Да и ему хотелось услышать от новой учительницы что-то неизвестное, что происходило в литературе.

– О, она умница, – добавляла Мария Матвеевна.

Вячеслав интересовался литературой. Но при этом безумно любил трех поэтов: Лермонтова, Маяковского и Хлебникова. В отличие от Лермонтова и Маяковского, о Хлебникове в то время вообще мало знали. О Лермонтове было многое написано, но стандартное, о Маяковском – тем более. Поэтому, ему было интересно мнение молодой учительницы, и к тому же, как говорила Мария Матвеевна, красавицы.

В один из дней, осенью, когда было тихо-тихо и все почему-то сидели тихо, появилась Мария Матвеевна.

– Кто дежурный?

Открыли двери.

Она как бы зашла не одна. Такое впечатление, что за спиной ее кто-то стоял. Хотя никто и не видел.

Мария Матвеевна остановилась и говорит:

– Вот вам привела Светочку…

Симаков в это время что-то доставал под партой. Остальные ученики смотрели на Марию Матвеевну. Она отошла, и все поразились: стояла девушка в белом платье. Она держала журнал. Складывалось такое впечатление, как будто вокруг нее играло сияние. Возможно оттого, что она оказалась на фоне темной доски. Волосы светло-белые, золотистого оттенка. Огромные голубые глаза. Это рождало особое впечатление. А может, ее красота. Какая-то сугубо славянская. Иконная. Все четко. Губы вырисованы четко. Спинка носа четко взлетала ко лбу. Крылья носа внизу очерчены. Все правильно. А ямочки на щечках придавали удивительную моложавость. Хотя ей было двадцать два, двадцать три года, но выглядела она моложе.

Мария Матвеевна как всегда спросила:

– А Симаков где?

Вячеслав поднялся, ударившись затылком о крышку стола.

И, держась за голову:

– Мария…

Дальше ничего не сказал.

Потом что-то неслышное:

–… я здесь…

Не отрывая глаз, смотрел на Светлану.

Улыбка с лица Светланы куда-то исчезла. Она как-то испуганно, каким-то притягательным взглядом уставилась на Вячеслава.

Все всё поняли.

Мария Матвеевна тоже все поняла и сказала:

– Все так… Вот вам и всё… Вот и… и… и…

И, промолвив еще одно «и», удалилась:

– Я пошла.

Светлана долго не могла прийти в себя. Потом дрожащими руками положила журнал, посмотрела на табуретку, подставила, села:

– Ну что, давайте знакомиться…

Все как-то нехотя сели. Она раскрыла журнал. Опустила голову и начала по алфавиту читать фамилии. Всех назвала, но Симакова пропустила.

Нашлись злые языки, которые спросили:

– А почему вы Симакова не назвали?

Светлана ответила:

– Но мы же уже познакомились… Да о нем мне так много рассказывали, что, Вячеслав, извините, как вас по отчеству?

Вячеслав не отрывая глаз, смотрел на нее и молчал.

– Ну, в общем. Я с ним знакома… Теперь давайте приступим… У нас какой сегодня… Что вы изучали…

Начался урок. Симаков потерялся, его голос теперь не был слышен, его как бы и не было в классе.

Прошла неделя.

Светлана, хотя у нее не было уроков, за чем-то зашла в школу. Побыла в классе и вышла. Вячеслав увидел ее, схватил свои тетради, портфель и кинулся следом. Светлана понимала, почему он так поступил. Она шла по коридору, повернула на лестницу, вышла на крыльцо.

Вячеслав выбежал следом и наткнулся…

Она стояла с очень высоким человеком.

Вячеслав остолбенел, смотрел на нее в упор.

Она, заикаясь, сказала:

– А, вот этот… Коля, что я вам рассказывала… Это Славик…

Николай посмотрел на Светлану:

– Я вас оставлю… Я отойду немного в сторону…

И отошел.

Вячеслав стоял бледный, дрожащий:

– Что же ты делаешь?.. Ты же знаешь, что я погибну… Ты же знаешь…

Она что-то в оправдание говорила:

– Но ты же понимаешь, ты же… Я старше на три года… Славик, у нас ничего не получится… Жить негде… У меня ничего нет вообще… Вот это все, в чем я стою… Я ведь узнала, что ты тоже где-то в общежитии… Мы просто погибнем… Наша любовь – она страшная любовь…

Что-то еще говорила.

Он ничего не хотел слышать, лишь в упор твердил:

– Ты же знаешь, я погибну… – и вдруг. – Все! Это последний раз ты меня видишь. Меня больше не будет. Я исчезну.

Она заплакала:

– Я же старше, пойми… Я же увяну… Ты меня бросишь…

Вячеслав закричал, бросил все, что держал, и исчез.

Николай подошел, поднял книги.

Светлана плакала. Начиная от рук до ног, дрожала, как в ознобе.

Николай был высокий, крепкий человек, военный. Прижал ее к себе и сказал:

– Светочка… Какой же это хороший парень… Как он тебя любит… Если бы я не любил, я бы ушел… Я бы не смог… То, что я увидел, это страшно… Ему надо помочь… Что-то надо сделать… Я не знаю что, но это прекрасный человек… Поверь, я прошел войну. Но таких не видел. Если видел, то очень и очень мало.

Они пошли, а она все дрожала и плакала.

Николай привел её домой. Они жили у него дома. Он имел небольшую комнату. В войну был у Рокоссовского в разведке, и у него сохранился именной пистолет. Он им гордился. Видимо, это был настоящий воин, преданный. Но о нем мало известно, только то, что Свете рассказывал. Света сама его мало знала, как-то побаивалась, но уважала. Он был весь израненный, уже видавший виды, прошел всю войну. И по жизненному опыту был действительно старик.

На другой день Света не смогла пойти в школу. Позвонила, сказала что заболела. Они с Николаем пошли искать ремесленное училище, где учился Вячеслав. Быстро нашли. Им сказали, что он живет в общежитии другого ремесленного училища. Видимо, он поменялся, что-то скрывал. Пришли к общежитию. Поднялись на второй этаж. Николай остался ждать в коридоре, а Светлана подошла к двери маленькой комнаты. Открыв дверь, она увидела молодого человека в трусах, который боксировал с тенью: бил по воздуху.

Он посмотрел на Свету:

– Ах, это ты!.. Ну, я такую и представлял, – нагло сказал, продолжая рассекать воздух. – Иначе бы Славик не погиб.

Молодой человек изображал нырки, бил снизу вверх. Но что-то в нем было неестественно. Кривился, словно сделал какую-то подлость. Светлана это заметила.

Он сказал:

– Славик исчез куда-то. Я не знаю, куда. Но он оставил тебе какой-то пакет…

Света взяла пакет, не стала больше разговаривать с парнем и направилась к выходу.

– И там письмо, – крикнул тот, подскочив к двери, и сразу ее захлопнул.

Когда она выходила из общежития, подбежала комендант, маленькая, вся в слезах женщина. Она вся тряслась и говорила:

– Подлец! Ведь Славик ушел, ничего не взял.

«А-а, – подумала Света. – Вот почему он рассекал и изображал из себя».

Потом комендант говорила о какой-то платонической любви:

– Поймите, Славик святой человек! Он здесь жил. Вы знаете, какие здесь бандиты? Тут есть такой Стальной, и он всех бил. Славик подошел, на него долго в упор смотрел, и тот сел. Вы представляете, сел и стал дрожать. И сказал: «Все, Слава! Я твой раб». Это сказал Стальной! Тот, который не мог себе шею намылить. Представляете, ему мылили шею другие. Такой гигантский человек… Я не знаю, как мы будем без Славы…

Света погладила по голове женщину и сама стала плакать.

Та посмотрела:

– Вы та учительница, о которой он говорил… Ай, яй, яй… Как же…

И убежала.

Светлана с Николаем с тяжестью на душе вернулись домой. Светлане хотелось развернуть пакет. Когда развернула, то онемела. Это был Иоанн Креститель, прямо из Третьяковки. Копия один в один. Но что-то странно. Присмотрелась: недавно нарисованные глаза. Глаза как бы были влажные. И это придавало Крестителю такую современную и страшную убежденность, что даже Николай, посетивший много музеев в стране и на Западе, сказал:

– Талант… Неужели это написал он?

Раскрыла конверт. Там лежало письмо академика Грабаря директору ремесленного училища. В нем он хвалил Вячеслава и просил помочь поступить юноше в институт и учиться дальше.

Николай еще глубже вздохнул.

Светлана смотрела в нарисованные глаза. Она поняла, что Вячеслав весь в этих глазах. Они как завещание ей. Она смотрела и смотрела, не в силах оторвать взгляда.

Николай пошел на кухню подогреть чай. И вдруг услышал:

«Он плачет!»

Вбежал комнату:

– Светочка!

Она вся в слезах и показывала на рисунок.

– Где плачет? – спросил Николай.

– Да вот, вот…

– Это краска…

– Вот, вот же…

– Ой, Света… Это пройдет, – стал успокаивать.

Одно событие наложилось на другое. Не успела Светлана прийти на занятия, как все учащиеся стали игнорировать ее, а учителя отводили в сторону глаза. Даже Мария Матвеевна все куда-то спешила. И Света поняла, что в этой школе ей уже не работать. Она подумала, не перевестись ли ей в другую.

Решила посоветоваться с Николаем. Выбрала для этого время, когда Николай был дома свободен. Подошла к нему. Он сидел и вертел в руках пистолет. В этот момент постучали в дверь. Вошли двое военных, взяли под козырек, спросили у Николая: вы такой-то? Он ответил, что да. И те сказали: вы арестованы. Отняли у него пистолет.

– Но-но! – сказал один из военных. – Ты что, прошел такую войну и крутишь эту игрушку!.. Все, может, пройдет.

Видимо, был порядочный человек.

Второй военный молчал.

Больше она Николая не видела.

Поговаривали, что тогда многих из окружения Рокоссовского зацепила жуткая судьба.

Во второй школе, куда она устроилась, ее вызвали к директору. Директор долго смотрел в окно, потом почему-то почесал левое ухо, правое, и вдруг повернулся:

– Знаете, не будем кота за хвост тянуть… Я бы не хотел, чтобы вы у нас работали.

– Я все поняла, – сказала Света.

Не успела она забрать документы, как ее вызвал к себе какой-то чекист. Что-то долго расспрашивал, вопросы задавал о том, о чем она понятия не имела.

Она только спросила:

– Где Николай?

– Он враг народа, – услышала в ответ.

И следом:

– Ты тут еще…

Раздался мат-перемат.

Сколько продолжался допрос, трудно сказать.

Когда допрос закончился, она поняла, что и сама погибла.

Но ее отпустили.

Светлана вернулась домой. Достала портрет, написанный Вячеславом, посмотрела на лицо Крестителя.

Разрыдалась и упала на кровать.

Глаза сами закрылись.

Лежала недвижимо.

Ей показалось, что в дверь вошла девочка:

– Здрасьте, – сказала. – Светочка, вам письмо.

У девочки лицо было в конопушках, волосы взлохмачены, как будто она только что дралась.

Света открыла письмо. Письмо было странное. Написано на газетном клочке.

Там было:


«Света, крепись!»
Она хотела спросить девочку, кто ее прислал.

Но когда открыла глаза, девочки рядом не было. Не было и письма.

«Похоже, я с ума схожу», – подумала Света.

Оставаться в городе больше не было смысла. Николая увидеть ей не давали. Работать никуда не брали как жену врага народа. Если бы осталась, умерла бы с голода. В надежде, что все устроится, решила податься к матери.


2
Быстро затолкала вещи в маленький чемодан, который остался от Николая. В боковой карман положила портрет. Закрыла двери на ключ и постучала соседке. Рассказала про девочку, принесшую письмо.

– Не видели вы…? – описала внешность девочки.

– Нет, никакой девочки не видела.

«Все, я больная», – окончательно решила Света и протянула ключи.

– Я уезжаю… Вдруг, кому понадобятся...

– Надолго?

Света пожала плечами:

– Может, навсегда.

Соседка с ключами побежала к чекистам, чтобы сообщить об отъезде жены врага народа. Но это была обычная женщина. Встретив по дороге подругу, она рассказала, куда и зачем бежит.

Та ей:


– Дура! Впутаешься. И тебя заметут. Выкинь ключи и скажи, что знать ничего не знаешь…

Она так и поступила: бросила ключи в ближайшую яму.

Это отвело беду от Светланы.

Она долго ехала в поезде. Несмотря на слабость, радовалась приближению родных мест, где выросла, где бегала по лужайкам босоногой девчонкой. Добравшись, зашла в дом.

В глаза бросилась жуткая нищета. Кроме мух, в комнатах ничего и не было. Вдруг вошла мать. Она держала козью голову за рога. Света подумала, что мать зарезала последнюю козу, о которой писала ей в письмах и о которой отзывалась, как о кормилице.

Увидев дочь, она всплеснула руками:

– Видишь! Волки съели. Козу привязала. И только голова осталась с рогами…

Крикнула:

– Господи! Что же я теперь буду делать. Я тебя не смогу ничем угостить. Ты надолго приехала?

Света сказала:

– Навсегда.

Мать чуть не упала в обморок:

– Ты что! Здесь же тюрьма! Ты куда приехала? Сейчас в таких селах, как наше, не знаю, как в других колхозах, тюрьма. Тебя тут завтра же превратят в животное. Ты что, куда угодно, только не здесь.

Не успели они поговорить, как появился председатель. Он улыбался. Он уже все знал. Уже донесли. Посмотрел, хмыкнул. Был пьяный, без руки. Побил кнутом по голенищу и сказал:

– Завтра чтоб… Сегодня будет правление, будем говорить, на что ты способна, куда тебя кинуть. У нас большой фронт работы, и я не позволю, чтобы здесь отирались, понимаешь, всякие жены врагов народа…

Мать в ужасе зажала рукой рот: она не знала, что Николая арестовали.

У Светланы все внутри оборвалось: и здесь спасения не жди.

Но на правление сходила.

Председатель сидел, развалившись. Всех выгнал из комнаты, сказал:

– Будем прямо! Я человек прямой. Фронтовик. Под Сталинградом руку потерял. Будешь моей, найду работу полегче. А если будешь артачиться, траншеи будешь рыть. Фундаменты закладывать. Вот телятник будем строить. Я тебя сгною там!

– Все поняла. Спасибо. Я подумаю.

– Чего? – заревел он. – Культуру тут проявляешь.

И стал ржать. Вытащил бутылку водки, стакан.

– Иди, выпьем!

– Я не пью!

– Научу!


– Не могу.

И вышла.

– Ничего, падла! Будешь глотать у меня из бутылки, – услышала вслед.

«Господи! Куда я попала?»

Все надежды на работу, выздоровление, на родной кров рухнули.

Мать ночью сделала холодец из козьей головы и сказала:

– Света! Беги! Вот, – вытащила несколько трояков. – В колхозе денег нет… Умудрилась продать ремень твоего отца. Одному тут понравился. А другим – сумку кирзовую. Пацаны футбольный мяч пошили. Скинулись и гоняют теперь на горе. Ночью. Днем-то некогда. Представляешь, ночью играют на горе в футбол. Он как покатится вниз, так они только утром его находят… Бедные дети! Даже не могут поиграть по-человечески. Детства нет у малышей. Светочка! А у нас-то…

Света посмотрела на мать. Та была вся в морщинах.

«Боже мой! Она же совсем молодая, – подумала Света. – Ей же и сорока нет».

Руки были какие-то коричневые, все в ссадинах, жилы вылезли, живот выпирал вперед. Сутулая.

«Господи! Как же она танцевала! Какая была женщина! Уже ее как бы и нет».

Мать поняла и сказала:

– Видишь, на что я похожа? Они тебя через два года хуже сделают. Они тут такое творят. Беги…

Когда еще не развеялся утренний туман, Света с чемоданчиком помчалась через гору.

Дорогой думала:

«Куда ехать? Куда бежать?»

Вся измотанная, усталая добралась до станции, взяла билет во Львов. Решила ехать к подруге.

Когда-то с ней училась Лариса, очень интересная, боевая девушка.

«Видно, она мне поможет. Все же, я думаю, ее отец преподает в двух институтах. Его там знают. Фамилия Мушак».

Она не ошиблась. Это был знаменитый профессор, у него было две дочери, которых разыскать было нетрудно.

Света приехала во Львов. Город потряс ее своей культурой: маленькие трамвайчики, странные, двигались без дверей. Люди на ходу спрыгивали и запрыгивали. Билеты как-то сами отрывали, сами платили. И это все было для нее ново. Трамвайчики ходили небыстро, человек мог в любом месте спрыгнуть. Все говорили на непонятном языке. Она, когда прислушивалась, речь понимала. Это была смесь украинского с польским, какого-то сладкого языка.

Она нашла институт, и ей сказали:

– Лариса? Да она здесь работает.

Лариса ее тоже сразу узнала и сказала на полупольском, полуукраинском языке:

– Света! Ты говори, что ты полячка. Будешь полькой, и все будет нормально. Я вот Смольская.

– Да ты что?

– Вышла замуж и взяла фамилию мужа. Пани Смольская. Лучше звучит, чем Мушак. Хотя Мушак родовая польская. Но ее мало знают. А Смольских все знают. Здесь к полякам хорошо относятся. К русским плохо. Совсем плохо. Поэтому, хотя ты и русская, будем говорить – полька. А так как у тебя внешность хорошая, то все сойдет. Поможем. Найдем тебе работу. Но тебе надо потерять паспорт. Паспорта у тебя нет. Тут тоже любят, когда паспорта нет. Значит, чекисты ищут…

Светлану передернуло при этих словах.

– А к таким людям здесь хорошо относятся, – продолжала Смольская. – Запомни: паспорта нет. Ты не коммунистка. И при слове коммунист вот так кривись.

Сделала гримасу.

Света впервые за последнее время засмеялась:

– А что так страшно?

– Да ты что?! Здесь коммунист хуже, чем черт. Понимаешь?

Светлана заночевала у Смольских. У них была уютная квартира. Муж у Ларисы был горнолыжник. Отец его знаменитый львовский художник. Ему уже было под девяносто лет. Потрясающий человек. Он подходил, говорил хорошо по-русски, по-украински. А потом мог по-немецки сказать «шайзе». Партия «шайзе». А дальше плел по-польски, смеялся. Он действительно был интересным человеком.

И тоже сказал:

– Поможем… Там, где коммунисты прошли, мы все будем наоборот делать. Они нас лишили возможности даже цвет выбирать. Художнику запретили черно-белым писать. Можешь представить, это же кошмар! Когда я писал то, что вижу черно-белым, меня тягали. Теперь я назло пишу всеми цветами…

Показывал свои картины, которые она не понимала.

Устраиваясь, она достала из чемоданчика картину и поставила на тумбочку.

Смольский вдруг сник. Куда-то убежал. Потом принес небольшую бутылку вина и сказал:

– Это все польское… Королевское… Еще моему отцу дарили. Выпьем за душу этого славного человека. Талантливого…

Пододвинул мольберт и стал набрасывать на холст мазки.

– Что-то я не пойму… Здесь…Смотри, видно лаком надо покрыть…

Света пожимала плечами.

– Ну, смотри!.. Вот так, видишь, блестит. А вот так – прожухло…

Нанес на холст очертания глаз. Что-то дальше говорил.

Потом с Ларисой и ее свекром пили вино. Света быстро захмелела, ее организм был истощен.

Свету уложили отдыхать. Ей показалось, что откуда-то с небесной высоты к ней на постель слетел кучерявый мальчик, расстегнул ремешок на кожаной сумке, висевшей на плече, и протянул конверт:

– Это вам…

Она отрыла конверт и прочитала:
«Света! Верь, все будет хорошо».
А что «хорошо»? От кого это «хорошо»?

Мальчик забрал письмо и взлетел.

Когда она протерла глаза, ее посетила давняя мысль:

«Болезнь не отпускает меня…»

Светлана жила у Смольских, старалась меньше появляться на улице и читала книги, которые занимали огромные стеллажи громоздких шкафов со скрипящими створками. Она мечтала о том, когда перед ней снова распахнутся двери школы, и она войдет в класс и уже никогда, ни при каких обстоятельствах, не покинет ученический мир, к которому ощущала неистребимую тягу. Гнала преследовавшие ее воспоминания о Николае, о матери в деревне, о пропавшем Вячеславе.

Однажды Лариса пришла из института:

– Я нашла работу.

Светлана воспрянула.

– Правда, не ахти, – продолжила Лариса. – Туда никто не идет…

– Ничего, – проговорила Светлана. – Я справлюсь…

Она невольно подумала, что эта работа в какой-нибудь вечерней школе для великовозрастных учеников, в какой она уже начинала свою трудовую жизнь.

– Это в морге… – произнесла Лара.

У Светланы все закружилось перед глазами, и она чуть не упала в обморок.

– Не переживай, – стала успокаивать Лара. – Там у меня знакомая работает Пани Лозинская… Ненавидит коммунистов страшно. Как я своих соседей. Все будет нормально. Паспорт достанет. Она уже и фамилию тебе придумала… Что ты?.. Она тут на короткой ноге со всеми… Ее муж комендант рынка. Он всех знает… Старых еще воров, которые такие паспорта делают, что и не снилось…

Света вспомнила слова из письма, которое принесла девочка: «Света, крепись!», – и вынужденно кивнула.

Ей ничего не оставалось, как пойти устраиваться на работу в морг.

Пани Лозинская – крупная, красивая женщина с большим лбом, зачесанными назад волосами, изумительно мягкая и интеллигентная, встретила Светлану приветливо и сразу заговорила об английской литературе, потом о польской, заметила, что сейчас трудно жить порядочному человеку.

Светлана согласилась.

Пани Лозинская поинтересовалась, что она знает о польской литературе?

Светлана сказала:

– На меня сильное впечатление произвел Прус.

– Молодец! «Фараон» Пруса и мне нравится. Но вы почитайте…

И начала советовать, кого читать. Света о многих авторах и не слышала, а о кое-каких знала. На этом разговор о литературе закончился.

Пани Лозинская повела Светлану по помещениям.

– Вот ведра! Швабра! У нас должна быть идеальная чистота…

«Теперь ты уборщица» – все сжалось в теле Светланы.

Получив ведро и тряпку, она вышла в зал.

Анатомический зал был похож на амфитеатр. По кругу были сделаны бетонные тумбы. Рядом были длинные ванны, где в растворах лежали трупы.

Лозинская сказала:

– Вам повезло… Наш анатомический зал лучший в городе… Трупы мы получаем что надо… Не какие-нибудь, которые попали в катастрофу, как у других… У нас и молодые, и старики, как говорится, первый сорт… прямо из ЧК…

От таких разговоров Светлане сделалось страшно. Она еле удерживала себя, чтобы не убежать. А куда бежать? Ее нигде не ждали. В городе, где рассталась с Николаем, ее бы тотчас забрали чекисты, дома у матери – сгноил бы председатель.

– Ну, убирайте! – Лозинская вышла.

Амфитеатр был погружен в какой-то странный свет. То ли от круга, то ли от краски стен, которые давно красили. Стены были бесцветные. Тумбы сине-зеленые. Ванны, в которых лежали трупы, тоже подкрашены в сине-зеленое. Полы из кафеля тусклые. Создавалось впечатление действительно мертвого, загробного мира.

– Света, Света, – шептали ее побелевшие губы.

Светлана, человек внутренне очень больной и ранимый, ощутила небывалое давление. В зелено-голубом, сером тумане прижалась к бетонной тумбе и, не ощущая холода, замерла. Присмотревшись, она увидела хлопочущего над трупом на столе молодого человека. Нога трупа была вся порезана, как бы разделена на жгуты или ремни, концы которых завязаны бинтами, там же болталась записочка. Молодой человек, анализируя каждую мышцу, расчленял тело, что-то записывал и зарисовывал.

Не чувствуя под собой ног, она приблизилась к молодому человеку. Лицо его было скрыто длинными волосами. И от этого голова казалась огромной. Волосы были каштановые. Он был в коричневом свитере с завернутыми по локоть рукавами, в темных брюках. Что еще бросилось в глаза Светлане, так это большие ноги и огромные башмаки.

«И у Николая такие же», – вспомнила она супруга.

Она подошла, хотела поздороваться, как молодой человек отбросил гриву на спину и заговорил:

– Здра…

И застыл.

Потом:

– Боже мой! Какая красота! Как вы сюда попали?



Поднялся и представился:

– Женя…


– Светлана, – беззвучно ответила она.

– Ой, Света, Света… – и быстро, как бы оправдываясь, продолжил. – А я занимаюсь анатомией. Понимаете, раньше мастера так знали тело человека… Его анатомию… И так работали… Что я вот тоже хочу познать все по-настоящему… Это у меня второй труп… Первый был, когда я занимался с молодым врачом. Правда, ему нужна совсем иная анатомия… А мне пластическая, чтобы рисовать…

– А я думала, – произнесла Светлана, стараясь хоть как-то поддержать разговор. – Главное, идея… А, оказывается, главное тонкости.

Женя перебил:

– Вы наступили на больное место. Я вот делаю, а сам думаю: а зачем мне нужна эта анатомия? Но в общем это вопрос, знаете… А что вы здесь делаете?

– Поступила на работу.

– Значит, у вас не все хорошо, как в наше время говорят.

Света промолчала и произнесла:

– Мне надо мыть.

Он посмотрел, как она поставила ведро, как начала елозить шваброй.

– Э, да у вас ничего… Давайте, я вам покажу, как это делается.

Он выхватил швабру, поставил и сказал:

– Сначала надо замести. Тогда меньше воды надо менять.

На веник накрутил тряпку. Помел.

Она смотрела и, когда он нагибался, видела мощную, как у ее мужа, спину.

Он скоро замел мусор.

Схватил швабру и начал мыть.

– А вы пройдитесь пока! Я быстро сейчас помою. Я тренированный…

Света повернулась. Увидела еще одну голову за колонной. Там сидела девушка. Света пригляделась к ней, и ей показалось, что это сидит она, Света, склонившись над трупом… Трупом человека, то ли похожего на чекиста, пугавшего ее, то ли на председателя. И хочет в нем что-то отыскать.

Ноги у нее подкосились.

Когда пришла в себя, ее голова лежала на руках Евгения.

Он часто дышал. Швабра с тряпкой стояли рядом.

Евгений оттянул рукава свитера:

– Да у вас температура!.. Пойдемте отсюда. Где вы живете?

– На Метеорологической, – она вспомнила название улицы, где была квартира Смольских.

– Это далековато… Уже поздно, трамваи не ходят… Но что-нибудь придумаем…

Только вышли на улицу, как увидели бегущую девушку в спортивном костюме. Она грациозно выполняла прыжки. И вдруг она споткнулась и упала.

Женя подскочил к стонущей девушке.

– Надо же! На соревнования надо ехать, а я… Вот, видите… – заплакала.

– Куда вас отвести? – спросил Женя. – Мы же не можем вас бросить.

– Да вот тут… Улица около кладбища…

Женя взял ее под руку, Светлана шла рядом.

Когда спортсменку довели до дома, она села на ступеньки и продолжала плакать. Света почему-то готова была сама разрыдаться и еле сдерживала слезы. Пришли подруги спортсменки – видимо, из общежития – и забрали ее.

– Знаете, что Света. Уже глубокая ночь. Я тут рядом живу. Нас там три студента. Я ведь ремесленное училище кончил…

При слове «ремесленное» Свете опять стало плохо.

– Что с тобой?

– Да в ремесленном учился…

– Понимаю, понимаю. В ремесленном хорошие ребята. У меня два друга… Давайте я вам кое-что покажу…

Невдалеке вниз спускалась узкая улица.

– Вон невысокий дом. Там мой отец живет. Я вам хочу показать, где я работаю… Я иногда остаюсь у отца. Вы, кстати, можете у него переночевать.

Светлана была настолько раздавлена прошедшим днем, что не могла ни возражать, ни противиться.

Зашли в маленькую комнату, где спал седой мужчина, накрытый каким-то рваным одеялом. Убожество и нищета скрашивались идеальной чистотой. И во всем чувствовалось, что в этой комнатенке шла духовная борьба. К стене гвоздями и кнопками были прикреплены рисунки.

Драматичность рисунков потрясала. На одном фигуры выписаны, как скульптуры. С ощущением напряженной борьбы. Все страшно убедительно. На другом рисунке изображен мужчина со спины. Мужчина резал шкуру. Спина согнулась, как пружина.

Светлана перевела взгляд на следующий рисунок. Бинтами закрученные женщины держали бинтами закрученных детей. Они шли по лесу в разные стороны.

– Так страшно, как в аду, – тихо произнесла Светлана.

– Да это у нас есть больница, где живут эти дети. Рожденные уродами. И вы знаете, родители приходят, страдают. Калек носят… Я часто за ними наблюдаю… И потом рисую…

Без кровинки в лице Света смотрела на Евгения.

– Идемте, идемте отсюда скорее! – воскликнул он.

Как в тумане Светлана шла по улице, как в бреду, слушала Евгения. Не помня себя, с кем-то здоровалась в квартире, куда ее привел Евгений, не чувствуя твердости, легла на чью-то железную кровать, не ощущая прохлады, жалась под тонким одеялом, не воспринимая откуда, слышала звуки похоронной процессии.

Все невзгоды Светланы, все ее несчастья вдруг слились в одно единое, огромное, непреодолимое, в то, что осилить не под силу самому крепкому человеческому организму, что до предела истомило ее юную душу и измотало молодое тело.

Ей казалось, что она плывет, а вокруг из необъятного мешка сыплются письма, она ловит их и не может поймать, не в состоянии пошевелить пальцами…. Кто-то хлопал ей по щекам, кто-то тряс за грудь, кто-то звал, но она лежала, закрыв глаза.

Ей хотелось только на кладбище.

Светлану пытались лечить, но болезнь засела так глубоко, что остановить ее течение уже не могли лучшие врачи. Ее помещали в клиники, применяли редкие лекарства, уколы, но все тщетно. Можно было подумать, что она не жива, если бы ее губы не шептали что-то. Было ли это имя несчастного Николая, канувшего в лету Вячеслава, матери, чья судьба повторилась в дочери, Крестителя или обнадеживающие слова из писем, никто сказать не мог. Но когда по утрам яркий свет прорывался в палату, и линия ровных тополей с фиолетовыми, розовыми, изумрудными макушками выстраивалась у окна, от подбородка по щекам девушки пробегала волна, и в узких щелочках приоткрытых глаз, отражаясь, парил небесный океан. Следить с койки за сменой окраски тополей ей предстояло всю оставшуюся жизнь.

19 ноября 2004 года






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница