Ольга алмазова



страница22/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

ТРЕТИЙ ДЕНЬ


Снова сели, выпили кофе. Матвей был в особо приподнятом настроении. Ему хотелось рассказать о своем друге. Теперь о нем говорят, как о гении. Но Матвею хотелось внести своим рассказом ясность. Он посмотрел на соседа. Петр взмахнул клоком волос и сосредоточенно уставился на Матвея.

Матвей подумал: «Надо же, я ведь вчера так и не понял, о чем рассказывал Петр, поймет ли он меня?».

Но прокашлялся и начал:

– Сегодня, Петр, я вам расскажу о великом человеке, которого мне посчастливилось встретить в жизни. Великий он не в том понимании, как Микеланджело. Его великим представляем с детства, с коляски. Он только от пуповины отделился, а уже великий. А вот мой герой великим стал по жизни. Я расскажу вам о Сергее Параджанове. Свое величие, о котором теперь много пишут, он ковал трудом. Он всегда говорил: «Я гений», и этому не поверить было трудно. К слову замечу, что он часто делал очень плохие вещи, что порождало к нему большие претензии. Я был свидетелем, когда ему в лицо бросали: «Но ты же дерьмо!» И он с этим соглашался. Выходит, ему было с чем бороться в себе! Так вот, как я с ним познакомился? Я закончил институт. В институте по специальным дисциплинам учился хорошо, только не успевал по политэкономиям и марксизмам-ленинизмам. Как я эти предметы ни учил, их никак не понимал. А тут еще меня, – Матвей посмотрел на Петра, – несколько раз выгоняли из института. Но я знал, что во мне заложено много того, чего нет в моих товарищах. И снова восстанавливался. И учился. Ты понимаешь, Петр, что я хочу сказать?

Петр взмахнул клоком волос и оглядел рассказчика, у которого крутился слепой глаз.

Матвей решил, что его поняли, и продолжил:

– Да, именно. То, что я все-таки добился цели. Закончил институт. Я тогда жил стихийно. Физически был очень здоров. И мне казалось, что мне жизнь дана на очень много лет. Поэтому я относился к ней беспечно. Если какой-нибудь день пролетал впустую, то для меня это было нормальное явление. Ну, пропал день и пропал. Так вот, Параджанов приехал снимать свой очередной фильм. Потом я узнал, что «Тени забытых предков». Мне очень хотелось с ним познакомиться, потому что я о нем много слышал. Один из моих друзей был знаком с Параджановым. Следует заметить, что этот мой друг был личностью незаурядной. Его пять раз выгоняли из института еще при поступлении. Он и поступал в институт ради озорства, чтобы привести в шок институтских преподавателей и прочистить мозги студентам. Он мог вдруг начать рисовать метровую голову, потом синими красками оттенить глаза. Его на втором часу не просто гнали, а выносили за ноги, чтобы он не разлагал будущих студентов. И вот когда я к нему обратился с просьбой познакомить с Параджановым, он сказал: «Хорошо». Он зашел к Параджанову как старый знакомый. Что меня поразило в Параджанове? Его абсолютная отрешенность. От всего, кроме искусства. Безразличие к одежде: он мог стирать рубашку и мог не стирать, мог надеть свитер швом наверх или задом наперед. Мог бриться и мог не бриться. Его это не пугало. Но этот человек постоянно жил искусством и не обращал внимания на все остальное. Меня поразила его тяга к антикварным вещам: восточным вазам, часам с маятниками, резным шкатулкам. Я был свидетелем, когда он одалживал деньги, чтобы купить дорогой перстень. Этот перстень я потом видел. Перстень был серебряный с позолотой. Параджанов говорил, что его отец был антикваром, и у него к красивым вещам была неистребимая тяга. Продавал перстень старый еврей. Как они с Параджановым спорили, как доказывали друг другу. Это была битва. Они в споре доходили до драки. В конце концов Параджанов купил перстень. И что бы вы думали, на второй день после покупки перстня появился юноша, который поставил два фильма. Один – о белых медведях – он с ними жил, другой – как умирали животные в море. Параджанова фильмы потрясли, и он со словами: «Гению от гения», подарил перстень юноше. Вот какой был Параджанов. Мог спать где угодно, на чем угодно. Мог выкинуть такое, на что не отважился бы никто. Однажды забрался на постамент вождя и выступал, как Ленин с броневика на площади Финляндского вокзала. Мог отдать единственную куртку первому встречному. Мог с вилками в бороде смешить толпу. Детей усаживал на плечи и бегал с ними по двору. Дети висели на нем, щипали ему бороду и кричали: «Карабас-Барабас». Любого мог пригреть, любому мог дать ключи от квартиры. Он не жалел ничего. Возился с калеками, с нищими, с жуликами. Сам сидел, но тюрьма не сломила его.

Было время, когда он еще делал слабые фильмы. Я ему подарил книги о ритме, он стал их потихоньку читать. Увлекся персидской миниатюрой. Приходил ко мне в Киеве в метро, где я делал керамику. Что-то долго рассматривал, а потом принес несколько мозаик: поп на велосипеде, поп на порожках храма, поп дерется. Как это было сделано! Поп живой и вокруг живые люди. Сочно. Карикатурно.

Когда Параджанов приехал со своим фильмом «Цвет грана», я поспешил на премьеру. Фильм меня потряс. В нем был весь Параджанов. Он стал единым в жизни и в творчестве. Если этому фильму сделать раскадровку, то получилась бы уникальная книга с миллионом кадров, где каждый кадр – шедевр. В нем Параджанов превзошел себя.

Параджанов сам себя сделал. Не боясь никакой критики. Он министру говорил: «Ну, кто ты такой? Ты создан, чтобы помогать мне. За мной носить камеру. А ты учишь меня, как мне снимать».

Мне рассказывали друзья, которые видели Параджанова перед смертью. Он спал в грязной одежде, спал, на чем придется. У него были деньги, но они не могли задержаться в его руках. Он получал их и тут же раздавал. Он говорил: «И так бедных много».

Параджанов сеял чуткость, добро людям.
После Параджанова я, Петр, стал другим. Я понял, что у каждого есть способности, которые надо разглядеть и развить. Что трудом можно достичь того, что изначально кажется недостижимым. Только не отступай от цели, только не заглушай в себе порывы, только живи, как следует жить человеку – с чувством, с душой.

Петр сжимал пальцы рук, которые перестали прыгать. Он слушал, не очень понимая смысла слов, но ощущал в рассказе Матвея нечто важное. Когда Матвей, окончив рассказ, облегченно вздохнул, Петр нехотя заскрипел в кресле. Ему не хотелось вставать. Ему все больше нравилось их сидение на балконе.


…ДЕНЬ
После кофе продолжили разговор. Петру можно было говорить. Изливать то, что уже много лет таилось в глубинах своего сознания. Словно поняв содержание рассказа Матвея, он заговорил о людях, которые ему попадались на жизненном пути.

– Может, ты и не становишься потом похожим на них, – говорил Петр Матвею, взмахивая клоком на лбу, – но ощущаешь радость своего существования, ты этому человеку премного благодарен. Так вот, в молодости я очень пил…

Сказал и посмотрел на Матвея.

Тот замотал головой.

Петр понял, что он не осуждает его:

– Я был физически крепок. Растрачивал жизнь направо и налево. Увлекался многими видами спорта. Ходил в горы, бегал на лыжах, плавал на плотах. Был физически могучий человек.

Сказал и подумал: «Матвей тоже был крепким».

Матвей мотал головой.

«Чудесно», – решил Петр, продолжая:

– Но я всегда презирал физическую силу, как таковую. Понимаешь, когда ее используют в плохих целях. Я принимал ее как самозащиту. Мне как-то везло, и в жизни мало дрался. Однажды я сидел в пивной, но это не пивная, а какой-то магазин, где в отделе в углу продавалось вино. Я уже был немолод. Стукнуло за тридцать. Я где только не работал, за что только не брался. Если надо было строить цеха, я строил цеха, если переправы наводить, наводил переправы, если идти в археологическую экспедицию, я шел в экспедицию. Многие говорили, что я мастер на все руки. Так вот, в пивной я обратил внимание на небольшого человека с очень интересной головой, который на меня пристально смотрел. Он был на костылях. Одна нога у него почему-то буквой «г», он на нее вешал шляпу, другая – кривая. На костылях он чувствовал себя, как бог. Очень хорошо владел своим телом. Но вообще-то это был калека. Но лицо интересное. Я еще раз на него посмотрел. Вдруг он бросил пить с компанией, подошел ко мне, поставил костыль, конец у которого острый, как гвоздь. И сказал: «Ты гений!»

Петр бросил взгляд на Матвея, руки у которого вздрагивали: «Вникает».

– Я представился. Он протянул руку: «Владислав». Владислав меня поразил широтой своих знаний. Он был моложе меня. Но, похоже, знал столько, что не вместили бы несколько энциклопедий. Мы с ним долго говорили. Он рассказал, что трагедия человечества заключается в том, что мы забываем свою историю и повторяем уже совершенные ошибки. Есть вещи, до которых мы снова доходим, тогда, как до них уже доходили не один раз. Он сообщил, что он физик, что, по его теории, в Галактике происходит борьба. И там нет никакой гармонии. Как и в человечестве, там идет процесс объединения, который сопровождается постоянными столкновениями. «Предположим, – говорил он, – летят две гигантские планеты. Третья планета, как бы поддавая плечом им энергию, хочет, чтобы они столкнулись. Но планеты, как разумные существа, не желают этого. Летят с огромной скоростью и расходятся. Но в это время появляется еще одна планета, которая все-таки сталкивается с одной из них. Планеты разлетаются на куски. От удара высвобождается энергия. Эта энергия передается… И возьмите сирийское искусство. Там кругом линии, похожие на прочерченные пути планет. Как будто обо всем этом были осведомлены предки. Почему такое возможно?» Но он не успел договорить. За соседним столом началась драка. Владислав вскочил, схватил два костыля, кинулся в гущу дерущихся и стал костылем бить, буквально пробивая дорогу. Я думал: не вступить ли в драку мне, но драчуны быстро разбежались. Меня поразила неустрашимость Владислава. Он ничего не боялся. В его маленьком теле жил настоящий воин. Мы вышли на улицу, сели в парке. И тут я узнал Владислава еще с одной стороны. Он поднял лист: «А вы что-нибудь знаете об этом существе?» – «А что бы вы хотели от меня услышать?» – «Ну, сущность листа вы знаете?» Я ничего не ответил. А Владислав заговорил о том, что лист имеет все, что имеет человек, что несет в себе всю информацию о дереве…Владислав открыл мне многие новые горизонты… Я задумался, как я живу…Бросил пить… У меня появилась желание познать хоть малую часть жизни человечества… И найти в ней свое место…

Матвей часто дышал, Петр, мотая головой, забросил клок волос себе на плешь…

Сколько состоялось встреч между Петром Петровичем и Матвеем Матвеевичем, трудно сказать. Может, их общение длилось месяцы, может, годы. Прохожие, видевшие их сидящими на балконе и о чем-то разговаривавшими, не задавались вопросом узнать содержание их бесед. Соседи, наблюдавшие за ними из окон и со скамеек у подъездов, тоже не вникали в существо их времяпровождения. А жаль. Они могли бы многое почерпнуть. Собеседники погружались в понятный только им мир обитателей земли, обделенных слухом, людей более проницательных, чем обычные зрячие, глубже чувствующих и более свободных: они говорили, что хотели, не боясь угодить в места не столь отдаленные, окунаясь в иные галактики и эпохи. Обрети они слух в то время, не знаю, остались бы такими же разговорчивыми. Вряд ли. Их оберегал приобретенный недуг. Если спросите: а как они потеряли слух? Не знаю. Что сотворил Матвей после проникновения в судьбу Ганнибала, знакомства с Параджановым, а Петр, услышав историю волков или расставшись с Владиславом, тоже не ведаю. Но не сомневаюсь, что вернись к ним способность слышать в пору «свободы без цепей», они бы ни одной минуты не растратили по пустякам. Конечно, не хочется на этом обрывать рассказ о прозорливцах, но я его обрываю. Хорошего понемножку. Думаю, беседы Петра и Матвея и так приоткрыли глаза на то, что важнее особенностей любого проводного или сотового телефона. А дальше, дерзай мой друг сам.


26 ноября 2004 года



НЕПОБЕДИМАЯ НАСТЯ
(рассказ)
Я тогда очень ждал лето. Что такое лето для юноши, который вырос без отца, живет вдали от родных мест в большом городе. Всей душой он деревенский парень. И, конечно, его тянет туда, где дом, мать, просторы, природа, где в яру можно встретить лису, а за посадками даже пробегают волки. Дома радушно встретят, накормят чем-то вкусным.

Этот мой приезд был таким же. Мать навела порядок. Дом светился от чистоты. Было почему-то много белого. И на столе, и на стенах полотенца. Мать вышла в белой кофте, в белой косынке. Загадочная. Несла огромное решето, закрытое белым. Поставила на стол. Открыла решето – я ахнул: там были мои любимые пирожки. Их было много, много, они были румяные. Мы на них долго смотрели с матерью.

Вдруг распахиваются двери – влетел Колька Квачов, это огромный-огромный детина – с целой аравой.

Впопыхах сказал:

– С приездом.

И:

– Есть дело!



Парни специально вплотную подошли, тоже уставились.

Мать, конечно, как русская женщина, которая не могла иначе поступить, сказала:

– Угощайтесь, родимые.

Я много видел фокусов. Смотрел передачу о Кио. Но такого я не видел. Были пирожки – и нет пирожков. Главное, никто не жевал. Потянулось много рук и решето опустело. Мать вскрикнула и перекрестилась.

Ребята уже меня выталкивали.

– Дело есть, – сказали они. – Ты понимаешь, дело!

Я начал сопротивляться, но вывалился на улицу. На улице было тепло, по небу стаями бежали облака.

– Видишь, вон Настя стоит.

– Какая Настя?

– Да ты что, не знаешь?

Я вспомнил: был у нас тракторист гигантского роста. Когда трактор застревал, он выбирался из кабины, поднимал трактор и дальше ехал. В целом он несчастливый человек. У него был огромный сын такой же силы, но был ущербен с войны. Мог за копейку ведро воды выпить, сломать дерево, вытащить что угодно, но на большее не был способен. Силы есть, а с головой не все в порядке. Говорят, от бомбежки с ним так сделалось. А еще было две сестры. Старшая была и младшая – Настя. Я ее не видел, но слышал многое. Говорили, такой же невероятной силы, как отец. Еще отец учил ее бороться. Он был в армии полевым разведчиком и знал все приемы. Такие же были и дочери.

Пацаны меня толкали:

– Понимаешь, всех поборола!

– Да вы что? – я замер.

Ведь я небольшого роста. Худой. Квачов был под восемьдесят килограммов, детина, быка мог свалить, и того положила на лопатки.

– Да ты что ж… Ты в городе нахватался… Выручай!

– Вы что, ребята…

Хотел улизнуть. Удрать. Тем более, наговорили такого, что у меня руки и ноги тряслись.

– Да вон она стоит… Ждет же…

Я глянул. Стояла не такая уж большая девица. Стройная. Но крепкая. Ноги стояли мощно. Она поправляла косу и смотрела в мою сторону. Но меня не видела. Видно было толпу, где толкали меня ребята. Вытолкнули.

Я остался один на один с Настей. Она была где-то на полголовы выше меня, может, меньше. Я понял, что передо мной стоит чугунная или бронзовая скульптура. На ней все словно трещало по швам, вот-вот ситцевое платье разлетится.

«Да, – подумал я. – Что же делать?.. Бороться, тут уж некуда. А как бороться? Надо приемы знать».

Кое-что знал. Ходил в спортзал. Даже занимался боксом, немножко тем, немножко этим.

Она подошла:

– Так вот ты какой, щурик!

Меня по-деревенски почему-то щуриком звали. Может, за ловкость. Я шустрым был.

Она положила руку мне на плечо. Я механически тоже руку ей на плечо. Это уже, как сказать, прием, что ли. Но когда я положил на ее плечо руку, я понял: все, это что-то железное, ни схватить, ни сдвинуть!

Она быстро, не говоря ничего, схватила меня за пояс – и руки на замок. Я сразу понял, какой это прием: будет валить меня, у нее вес больше и превосходство: сила, мощь. От такого приема, любой борец знает, есть одно средство – ложиться почти до конца, но надо найти упор, такой, чтобы потом быстро сделать как бы кувырок. Но для этого надо иметь силу, опыт, много чего.

Я механически, тут и Бог старался, когда она меня валила, быстро искал ногой опору. Вот нога попала в какую-то ямку и уперлась. Я быстро сделал рывок. Все ахнули: я лежал на Насте.

Настя распустила на моей спине замок и разбросала руки. Лежала, как распятый Христос. Я лежал на чем-то чугунном. Даже груди, которые выпирали, были как два круга, как две гири, их было не вжать. Я чувствовал их упругость. Медленно стал вставать, потому что, если она схватит, я больше уже не поднимусь.

Она открыла глаза, большие, голубые. В них плыли тучи. Я понял: плачет.

Медленно встал и пошел. Не оглядываясь. И вдруг меня что-то как ударило. Ребята, которые стояли вокруг и тени их ложились на меня, молча куда-то разошлись. Квачов, мой сосед, что-то покашливал, почему-то начал сморкаться, растирать то, что вылетело из носа, и вдруг пошел прочь.

Я только сейчас понял, что я сделал. Не надо было бороть Настю. Это единственное, что в деревне было. Это было то достояние, которым гордилась деревня. И даже Квачов, которого она победила, гигант, я понимал, он гордился, что есть вот такое, и его положили, и кто – женщина, девушка. Ей было лет шестнадцать. Ну, мне где-то семнадцать. Разница небольшая.

У меня ноги подкосились, стали ватными. Я долго не оборачивался, шел, как побитый. Потом все-таки повернулся. Она стояла, поправляла косынку и, видимо, собиралась идти мыть руки.

Два месяца я был дома. Ребята не заходили, никто со мной не здоровался. Все избегали. Мне было обидно. И, в общем, горестно.

Моя мать, видимо, все узнала и уже на второй день вздыхала и кормила меня, кормила. А потом, мудрая, видя, что надо выручать, говорит:

– Слушай! Ты бы пошел сегодня за меня поработать в колхоз. А я бы дом привела в порядок… Да и работа хорошая: арбузы возить… Ты же знаешь бычков. Я уже на разнарядке их получила. Оба белых. Один без рога…

О! Я их знал действительно.

Одевшись, пошел в поле. Нашел на полянке. Они щипали траву. Взял их за рога, подправил к бричке ярмо.

Боже мой! Волы. Им нужно поставить по всем деревням памятники. Не только из бронзы, а из мрамора. Только волы и спасли Россию, и русскую женщину. Волы-пахари. Какое же это умное животное. Я был еще маленький, ярмо не поднимешь. Они тебе голову опустят, ты и наденешь. Все сделают. И столько раз съездят, сколько понадобится. Они будут идти точно, машину никогда не зацепят. Если вторая бричка будет идти, они расчетливо обойдут ее. Короче говоря, это святые животные.

Я знал, как надо волов приласкать. Почесал им за ухом, минут десять одному, столько же другому. Они с благодарностью били хвостами. Лизали меня. Коснулись моего носа. Это был знак, что они меня признают и понимают. Сел и поехал. Знал, где находятся арбузы. Это было километров за десять.

Приехал: вокруг горки арбузов. И еще никого. Лег, сплю.

Слышу нечто знакомое:

– Др-р-р!

Открыл глаза: на арбузах в бричке сидит Настя.

– Вот теперь мы и поборемся, – говорит она.

Я стал оправдываться:

– Это все случайно получилось…

Настя:

– Да нет уж… Я тебя пожалела… Не захотела кидать на стоптанную землю… Да и… Но вообще-то, ты победил правильно… Я знала прием… Но поздно уже… Я потеряла опору, когда ты сделал кувырок… Но, сейчас…



– А, может, не надо?

– Не-ет, давай, вылазь…

Она встала и пошла на пригорок. Там желтел песок Я следом: колючки меня кололи. Она прошла бурьян хоть бы что, как танк, и ждала меня. Я кое-как допрыгал, ноги мои горели.

– Да, неженка, – сказала она. – Сейчас я тебя.

Она вдруг ударила меня по плечу. Я согнулся. Схватила меня за руку, раскрутила и кинула так, что я подлетел. Увидел поля: да какая вокруг красотища!

И грохнулся в пыль.

Она подошла, поставила ногу мне на грудь.

Мать моя родная! Там, где сходятся ноги, я увидел то, о чем тайно вздыхал. Это была то ли роза, то ли что-то иное, непонятное, таинственное, там, где сходились мощные две ноги.

Она вдруг поняла.

– Бессовестный! – сказала она. – Не стыдно тебе? Ну, за это я тебя еще раз крутану.

Она опять схватила меня за руку, еще раз раскрутила. Улетая, я схватился за рога быка и закричал:

– Спасите!.. Я больше не буду…

И что я увидел: в кукурузе Квачов с соседкой, которая была замужем, занимались любовью.

Не успел я грохнуться, как Настя:

– Ладно, приходи завтра… – назвала дом. – Я буду тебя ждать.

Я онемел: знал этот дом. Он стоял около речки, кособокий. Там жили мать и дочь. Гуляли они обе напропалую. Что дочь, что мать. Говорят, что даже с одними мужиками. Это такая слава плохая ходила. И вдруг – там Настя будет! Как это можно понять? Я тогда еще женщин не знал, мечтал и вздыхал… Настя была первой женщиной, которая назначила мне свидание ночью.

Уже понимал, что за этим стоит какая-то ответственность. Но почему в этом доме? Почему с этими двумя женщинами?

Боже мой! Завтра, завтра. Так много лет прошло, а я чувствую это бесконечное завтра. Я несколько раз выбегал из дома и уходил. Еще светло было, и люди еще ходили. Читал какую-то книгу о каком-то разведчике. Наконец, набравшись терпения, дождался. Вывалился. Было темно. Я крался, придерживаясь левой стороны, а по правой все дома были разрушены. На поле к речке тянулись плетни. Я медленно проходил склон горы. Как дождь, катились камни. Огромное пространство камней белых, вековых. А в темноте они горели, как купорос. И как бы скорее пройти эту дорогу небесную, этот Млечный путь. Я никак не хотел, чтобы был виден мой силуэт.

Знал, что если пройдешь эту дорогу, то ты уже станешь совсем другим человеком. Один останется на этой стороне, а там тебя ждет совсем другое, где буду совсем другим человеком. Буду старше. Я это понимал, и эта ответственность никак не могла меня заставить решительно двинуться вперед. Я глянул вверх на гору, где был похоронен мой дед. И вдруг я увидел: он сидит, покручивает белую бороду. Он любил ее почесывать и покручивать, она была короткая и щетинистая. И как бы:

– Ну что ты трусишь! Иди, иди, внучок!

И я добавил шагу. Спустился к дому.

Дом вдруг загорелся. И одним окном, как бельмо, уставился в меня. Я приблизился: двери немного приоткрыты и огромное кольцо, металлическое, вместо ручки. На кольце горела невероятной силы звезда. Я взял за кольцо, и звезда исчезла. Я чуть потянул двери и зашел. Под окном белела кровать, и в ней лежала наполовину обнаженная Настя.

Что делает природа, когда хочет помочь влюбленным?

Какие-то фиолетовые, зеленые тона играли по Насте. Была какая-то загадочность, таинственность, которая поражает и делает тебя немым.

– Иди, иди дурачок! Что ты там застыл?

Я подошел.

Не могу сказать, что я что-то помню. Только осталось воспоминание, что пахло парным молоком.

Утром меня разбудила:

– Иди! А-то уже видно. Да и мне собираться надо… Они скоро придут – сегодня дежурят… Поэтому и просилась сюда… Доярки сегодня дежурят, – повторила.

Она поняла, видимо, что меня мучило.

Как-то стало легко. Я соскочил. Я был обрадован: все нормально!

«Она не из тех, – подумал я. – Настя, значит, настоящая…»

Выскочил из дома. Быстро побежал к речке. Над речкой под камышами и кустами шел по густому туману. Вдоль огородов. Мои ботинки оказались, как галоши. Я топал: топ-топ-топ… И вдруг сзади мне послышались мелкие шаги: четыре ноги тоже делали – топ-топ-топ-топ…

Я знал, кто это идет. Это шел он. Я не сомневался, что это он. Я быстро подошел к калитке. Помыл в бочке ноги. Вошел в дом. В комнате приник к окну. Точно, молодой волк, огромный, смотрел на меня.

– А-а… – наши взгляды встретились, – ты тоже на охоте…

Я свалился в кровать, стал засыпать сладким сном и вдруг услышал, как скрипнули двери… Я знал, засыпая, кто это входит. Это он входил.

Он подошел к моей кровати и мокрым носом коснулся моего носа…

Это был уже глубокий сон.


25 декабря 2004 года

БУДРИЦА - ПУДРИЦА
рассказ
1
С возгласом «Посадить – меня!» из зала суда в коридор выскочил адвокат Конкин.

Минуту назад с таким заявлением обратился к суду его подзащитный Будрица. Ни в практике Конкина, ни судьи, ни суда такого еще не было, чтобы просили посадить адвоката, причем не кто иной, а тот, кого он защищал.

По коридору прохладно гулял июньский ветерок, залетавший с улицы сквозь распахнутую настежь дверь. Что-то писал на коленке дед, присевший на скамью. Смотрела на мечущегося адвоката моложавая крашеная женщина. Бросали взгляды судебный пристав и вышедший следом за адвокатом прокурор.

Два месяца назад Конкин напряженно ходил по бетонной, в щербинках, дорожке, кроившей его дачный участок пополам, и обнаруживал одну за другой досадные подробности. Дверь в летний домик была открыта: створ треснут у ручки, задвижка врезанного замка согнута, скоба сломана. Навесной замок в сарае сорван. Под навесом все перевернуто. Пропали алюминиевая лестница, стойка для поливалки, коляска для перевозки груза. Заглянул в домик. Проход на веранде перекрыла куча из кружек, тарелок, кастрюль, сковороды, раскладной мангал стоял без шампуров, а в углу пустовал чан, где оставил на зиму опрыскиватель и шланг для полива. В большой комнате на полу лежали коробки, поверх одежда с вешалок, книги из секретера. По стенам свисали обкусанные концы проводов. В соседней кирпичной пристройке дверца холодильника раскрыта: на месте морозильной камеры зияла пустота.

Выбрался из домика и, обойдя след кроссовок на земле, опустился на скамью:

– Хоть сидушку не утащили...

Было не по себе: дачу обокрали, обокрали те, кого он по роду своей профессии защищал.

Солнце припекало. Чернозем от жары исполосовало трещинами. Заметил, что даже одуванчики этой весной не распустились от зноя.

Смотрел на след обуви, яблоню, вишни, кусты смородины и ждал.

Приехавший на «Уазе» капитан милиции налетел на Конкина:

– Вы же юрист... Понимаете, что тащат всё... Цветной металл... И ловить здесь нечего...

– Но ведь надо искать!

– Украли-то когда?..

– Может, неделю назад...

– Во! Все давно уже продано! Они в тот же день лом сдают и его сразу вывозят из города...

– Но лестница! Она два метра высоты... Её-то сразу не увезешь...

– Распилят...

– Так вы....

– Что вы? Глухое у вас дело... Всю улицу прошли... И у всех одно: морозильная камера, лестница из алюминия, опрыскиватель дюралевый....

– Но как же... Я ведь адвокат, и вижу, что ловят и судят...

– Это тех, кто лопухнется!

– Следы взлома фотографировать будете?.. Изымать след обуви?.. – показал на створ и выемку в земле.

– Вы в своем уме? – капитан носком ботинка засыпал след. – Чего без толку суетиться!

У адвоката перехватило дыхание. Проводив негодующим взглядом милицейский «Уаз», Конкин залез на мансарду и уже безо всякого участия отмечал очередные утраты: сорвали плафон, унесли музыкальный центр, скрутили с вешалки крючки, разбили стекло окна.

Варвары!

Теперь ему не из чего было поливать, не из чего опрыскивать, не по чему лезть на деревья снимать яблоки, не на чем жарить, не в чем кипятить. Но самое важное – его охватило чувство брезгливости. Ему больше не хотелось появляться там, где наследили чужаки.

Ощутив от спинки кресла запах селедки, отвернул голову:

– И ее измазали!

На полу валялись лоскуты рыбной кожуры и бутылка с жирными пятнами. Поднял бутылку за краешки, посмотрел на свет, увидел четкие папиллярные линии отпечатков пальцев: «Какие пальчики!» и, вспомнив слова капитана, кинул бутылку сквозь окно в огород.

– Ну, ворюги! Я вас назащищаю!


2
Конкин принимал участие в деле Будрицы, которого обвиняли в краже оргтехники из павильона и продуктов питания из магазина. Тот еще с Нового года томился под арестом в следственном изоляторе. Адвокат уже сделал определенные шаги, помогая Будрице избежать наказания, но теперь после кражи на даче желание защищать вора пропало.

В уголовное дело он вступал нехотя. Его упросили взяться за то, в чем не пожелал участвовать ни один местный адвокат. Почему?

– Не хотят ссориться с милицией, – пояснила сестра Будрицы, моложавая шатенка с подведенными глазами и крашеными губами. – А вы живете в другом городе.

«Ко мне идут клиенты даже из другого города!» – с удовлетворением отметил Конкин и произнес:

– А я милиции не боюсь! Для меня не имеет значения: милиция или не милиция... Что там у него, если можно поподробнее?

– На него хотят повесить видеомагнитофоны, плееры, сканеры... Водку, колбасу, шпроты...

Когда адвокат слышал «повесят», у него всегда поднималось давление.

– Я не позволю!

После таких слов шатенка вручила адвокату пачку из пятнадцати тысячных купюр – гонорар.

Теперь, побывав на обворованной даче, Конкин пожалел о рвении, с каким взялся за дело.

В кабинет следователя вошел гоголем.

– Буду защищать Будрицу! – прихлопнул адвокатский ордер к крышке стола. – Мне надо ознакомиться с материалами.

Приподнятое настроение улетучивалось по мере того, как узнавал то одну, то другую подробность.

Будрица объявил голодовку.

Будрица жалуется, что ему пробили голову.

Будрица говорит, что голову пробили следователь и оперуполномоченный.

Дело оказывалось не простым.

И адвокату наконец-то стало понятно, почему другие защитники шарахались от этого дела как черт от ладана.

– Может, с хохлом хотите встретиться? – следователь с усталым лицом обратился к Конкину.

– Кого вы имеете в виду?

– Будрицу.

– Что ж…

– Он еще вас удивит, – над ухом адвоката возник кучерявый опер, в руках которого болтался пакет с апельсинами.

«Неслабо живут. Апельсинами балуются», – подумал о местных милиционерах адвокат.

В узкой комнате с низким зарешеченным окном и клеткой из толстой проволоки адвокат увидел круглолицего небритого мужчину, который неожиданно заплакал и оголил желтые зубы:

– Они хотят меня убить... У меня гематома на темени... Шарик может в любой момент лопнуть... Я могу умереть...

Будрица повышал голос, а Конкин никак не мог понять: по-настоящему плачет его подзащитный или прикидывается.

Хотел спросить о голодовке, но Будрица продолжал:

–... Меня ударил сзади опер... После этого я под диктовку написал явку с повинной... А что мне оставалось делать: они бы убили меня...

У адвоката не было оснований сомневаться в искренности подзащитного. Он подумал выяснить, жаловался ли к кому-нибудь Будрица, но тот опережал его возможные вопросы:

– Я куда только не писал... К кому только не обращался... Везде одни отписки... Мне сделали рентген... Но гематомы там почему-то не нашли...

«Влип же я», – поймал себя на мысли Конкин, представив всю остроту стоящей перед ним задачи.

– Я ничего не крал!.. Вы мой адвокат и должны меня оправдать!..

Отныне Конкину предстояло добиваться оправдания того, кто ему был не только несимпатичен, но и за кого бороться не было никакого желания. После кражи на даче он бы всем ворам по старинному обычаю отрубал кисти рук.

Выйдя на улицу, он обратился к стоявшей под махровыми свечками каштана сестре Будрицы:

– Вы знаете, что он объявил голодовку?.. Что сцепился с милицией?..

Быстро моргая, та успевала только вздыхать.

– Но ведь ему пробили голову! – оборвала монолог адвоката.

На это адвокат резко возразил:

– Это еще доказать надо!

Кроме того, лично ему не нужны были осложнения с милицией. Озверевшие от жалоб Будрицы следователь и опер на деле могли пробить голову защитнику.

– Он написал явку с повинной!.. Его сдала сожительница!.. Его взяли с поличным!.. А вы говорите: «На него вешают...»

Адвокату представилось, в какое склочное дело втянули его. И каждый раз, оказываясь наедине, вспоминал тот момент, когда брал у сестры Будрицы тысячные купюры, и у него горели пальцы:

– Деньги-то, небось, тоже ворованные...


3
По полям, перерезанным речными поймами, адвокат спешил на автобусе в соседний город, где должен был состояться суд, и в нем боролось два чувства. С одной стороны, он обязан был выполнять адвокатский долг и защищать Будрицу, а с другой – он сам был обкраден и исполнять долг не хотел. Наоборот, так и подмывало отомстить всем ворам и в том числе Будрице.

Запросы у Будрицы были огромные:

– Я буду требовать, чтобы суд снимали на видео... Чтобы запись велась на аудио... Я буду исключать все доказательства обвинения...

Когда Конкин попытался высказать свою точку зрения, тот наехал на него:

– Я не пойму, вы мой адвокат или нет?

Конкин обиженно произнес:

– А чей же...

Но после этого уже не возражал Будрице и по дороге в суд ежился и представлял, как могут развернуться события в судебном заседании.

Еще заревет!

Еще откажется давать показания!

Еще кинется на конвой!

Медленно шел с автостанции и думал: «Хоть бы сегодня отстреляться... Раз и навсегда... Пронести адвокатскую суму, чтобы потом забыть про этого проходимца напрочь... И заняться дачей... Провести проводку... Купить шланг, опрыскиватель, лестницу...»

Подначивало: «Спрошу-ка я Будрицу, не знает ли он воров, которые промышляют на дачах?.. Не чиркнет ли им письмецо, чтобы вернули...»

Не желая встречаться со следователем и оперуполномоченным, на которых писал жалобы его подзащитный, по дворам обошел отдел милиции и остановился у серого здания суда.

«Ну, я тебя защищу!»

Поднялся по ступенькам.

В холле его встретила сестра Будрицы.

В душе шевельнулось: «Может, расторгнуть соглашение, вернуть гонорар и бросить дело?» Но невольно ответилось: «Шиш Вам! Отдать деньги... А кто мне будет компенсировать украденное?.. Лестницу... Коляску... Морозильную камеру... Это ведь дело рук таких же воров...»

И как-то само собой улетучился вопрос, который мог изменить положение Конкина.

Подскочила сестра Будрицы:

– Кинокамера готова...

– Ладно, – сказал адвокат и прошёл в конец коридора.

– Я приехал, – доложил дородной судье.

– Будрицу пока не доставили, но вот-вот будет! – сообщила судья.

Когда в зал ввели Будрицу, адвокат не узнал своего подзащитного.

Будрица зарос, отпустил бороду. Лоб его перетянула черная лента.

Адвокат поперхнулся:

– Когда вас будут допрашивать, не спешите... Ходатайства заявляйте письменно... Настаивайте на своем…

Как он пожалел позже, что учил всему этому Будрицу... В письменном виде... Не спеша... Настаивайте…

– Что вы хотите заявить?

– Чтобы вызвали, – заговорил Будрица.

– Так и пишите: «Прошу вызвать в суд и допросить в качестве свидетеля ... И почему?»

– Что бил мне в голову!

– Так и пишите, потому что он ударил меня в голову... И когда это было?.. Чем подтверждается?..

От Будрицы пахло селедкой.

Со словами «Прошу всех встать!» в зале появилась сухощавая женщина – секретарь судебного заседания.

Под герб на стене прошла судья:

– Слушается дело...

«Как бы я хотел поменяться местами с прокурором», – Конкин с завистью посмотрел на севшего за стол напротив блондина в синем костюме с четырьмя звездочками на каждом погоне.

– Ваша честь! Я хотел бы, чтобы все снимали на пленку, – за решеткой привстал Будрица.

– Не перебивайте!.. Надо все по порядку... К нам уже поступило ходатайство от вас, – проговорила судья, держа лист бумаги.

– Какое ходатайство? – адвокат удивленно посмотрел на Будрицу.

– Оно пришло к нам по почте. Будрица не согласен с началом дела без предварительного слушания... Теперь Ваша жалоба должна быть рассмотрена в областном суде.

– Вот это да, – почесал затылок адвокат: «Работает в тайне от меня».

– Дело откладывается до рассмотрения жалобы в областном суде, – закончила судья и направилась к выходу.

«А ты хотел за день отстреляться! Мучался: топить Будрицу или вытягивать?», – думал по дороге домой адвокат, жмурясь от яркого солнца и с опаской поглядывая на овраги на взгорках.


4
Лучше не ездить на дачу! Не будоражить рану! Если захочешь поливать огород, то надо таскать лейку. А раньше только протяни шланг, включи поливалку. Утащили, гады... Если понадобится согреть чай, то жги костер. А прежде сунь вилку в розетку... Электропроводку оборвали... Если душа потребует пива, то пей теплое. Холодильник раскурочили... И на шашлыки никого не пригласишь: шампура спёрли... Если останешься ночевать, то лежи в темноте... А ведь когда-то заберешься на мансарду, включишь музыкальный центр…

А впереди еще урожай... Вишня… Яблоки...... Как снимать без лестницы?..

Когда Конкин проведал Будрицу в следственном изоляторе, тот налетел на адвоката:

– Вы не бьетесь за меня!.. Вы не стали участвовать в рассмотрении моей жалобы в областном суде... Вы обманули мою сестру, что передали мне кодекс!..

– К-как не бьетесь?!!.. К-как обманул?

Он не пошел на заседание областного суда потому, что его не предупредили, да и не просили об этом.

Но разве это могло послужить оправданием для Будрицы!

Голова Будрицы была снова перевязана черной повязкой, какие адвокат видел по телевизору на головах чеченских боевиков.

Что обманул с кодексом?.. Но это уж слишком!.. Кодекс он передал Будрице, и это, возможно, уже после разговора с сестрой.

Но стоит ли обращать внимание на такие мелочи?..

А вот Будрица обращает!

– Вы обязаны... Вам надо...

Выходя из ворот следственного изолятора, Конкин оглядел кирпичные стены тюремного корпуса с решетками в приплюснутых окнах, невольно порадовался их толщине и огрызнулся:

– Кукиш тебе, а не защиту!

Весь вечер писал запросы в различные инстанции, которые потребовал от него его подзащитный. А весь следующий день бегал, высунув язык, разнося их и собирая ответы.

Снова подкатило судебное заседание. Дорога привычно перемахивала через холмы правого берега степной реки, прорезала кленовые рощи, яблоневые сады, скатывалась в низовья рек и взлетала на меловые горы с остатками городищ кочевников.

Адвокат трясся на жестком сиденье автобуса и вспоминал, как когда-то к ним в консультацию пришел работать бывший прокурор, который вместо того чтобы защищать своих клиентов, по привычке только обвинял.

– Вот я таким прокурором и окажусь! – лелеял сладкую мысль Конкин, понимая, что позволить себе этого не сможет.

За подобные вольности его бы попросили из адвокатов.

Автобус по каштановой аллее забрался в глубину городка.

Конкин спрыгнул с автобусной приступки и свернул к серому судейскому дому.

В суде сновали бабули, что-то писал на коленке инвалид, вводили и выводили арестантов. Судебный пристав пытался растолкать по залам людей. Адвокат заговорил с конвойным, с которым перекинулся парой слов еще на прошлом заседании.

– Ваш клиент приготовил вам очередной подарок, – сказал конвойный.

– Какой? – насторожился адвокат.

Он уже был по уши сыт выходками своего подзащитного: голодовкой, ревом-плачем, обвинениями в обмане...

– У него нашли лезвие!

– Ничего себе! – вздрогнул, вспомнив бурный разговор с Будрицей в следственном изоляторе.

«Мог меня порезать», – холодком побежало по телу.

А если бы не нашли лезвие, и он бы вскрыл себе вены в судебном заседании?.. Забрызгал бы всех кровью...

Хотя что-то не соглашалось: Будрица не такой... Слишком себя любит... Готов кого угодно утопить, лишь бы с его головы не упал ни один волос... Ведь «записал» следака... Опера...

Адвокат теперь знал, что для того чтобы вывести Будрицу из голодовки, следователь и опер на свои кровные покупали и носили тому в камеру колбасу, ветчину, сок и даже апельсины.

– Пройдоха!

Глаза у адвоката забегали. Он усилием воли задержал взгляд на свисающей с потолка одинокой лампочке. И даже в глубине памяти не прослушивалось ни одной мысли о его даче, об украденной лестнице, обрезанной электропроводке.

То, что произошло следом, повергло адвоката в шок.

Будрица, которого, несмотря ни на что, собирался защищать, потребовал у судьи:

–... Прошу привлечь к уголовной ответственности адвоката Конкина... Выгнать его из адвокатов... Он вступил в сговор с прокурором... Хочет меня посадить... Мне не нужно два прокурора... Он взял пятнадцать тысяч и пусть их отдаст... – читал исписанный лист.

В голове адвоката пульсировало: «уголовной ответственности», «выгнать из адвокатов», «сговор с прокурором», «хочет меня посадить», «два прокурора», «отдаст пятнадцать тысяч...»...

Какой еще сговор с прокурором, когда заготовил столько возражений против обвинения!

На столе было разложено множество ходатайств в пользу Будрицы, которые адвокат собирался заявить.

Два прокурора!

Хочет посадить!

Но он же не прокурор...

Неужели Будрица прочитал его тайные мысли?..

А деньги?.. Да он их уже давно отработал... И по всем адвокатским правилам следовало потребовать у его сестры еще...

Резануло: научил же Будрицу на свою голову!

Вспомнил, как наказывал ходатайства подавать только в письменном виде… добиваться своего...

Адвоката прошиб пот.

Он сдвинул разложенные на столе бумаги в одну стопку и смахнул в портфель.


5
Выскочив в коридор, пробежал мимо качнувшейся в его сторону сестры Будрицы, мимо инвалида, что-то пишущего на коленке. Сделав круг, забился в глубине коридора у батареи.

– Вот это да!.. Тебя хотят посадить... И кто? Тот, за кого ты собирался биться!..

А собирался ли? – что-то екнуло внутри.

Приходил в себя: сажать-то его было не за что... Разве был сговор?.. Да и такой уголовной ответственности за сговор с прокурором нет... За это могут попросить разве что из адвокатов...

Бросилось в глаза, как за окном согнулись от ветра кроны тополей, как метнулась в кусты сирени черная кошка.

Оказавшись в зале, Конкин обратился к судье:

– Отношения адвоката и подзащитного могут строиться только на доверии. О каком доверии Будрицы адвокату можно говорить, когда он просит посадить меня за решетку!.. Считаю, что я не вправе дальше осуществлять защиту Будрицы...

– Будрица! – судья обратилась к бородачу. – Вы отказываетесь от адвоката Конкина?

– Нет, пусть защищает меня!

– Но ведь он только что сказал, что меня следует посадить! Выгнать из адвокатов. То есть я, по его мнению, не адвокат, – потоком хлынуло из Конкина.

– Защищайте меня, а я посмотрю на вашу защиту и решу!

«Попался», – пронизало Конкина с ног до головы.

Адвокат поймал на себе жалостливый взгляд судьи, ехидный – секретаря судебного заседания, обратил внимание на смешок прокурора.

Оказавшись в перерыве в коридоре, адвокат раздраженно подозвал сестру Будрица:

– Как вы могли...

– Не я... Брат...

– Я собирался за него биться, а он... Вы скажите, разве пятнадцать тысяч это много?.. Я их отработал... Сколько я выезжал в этот город... К следователю... В суд... А каждый выезд стоит три тысячи... Вы об этом знали... Сколько раз я посещал его в следственном изоляторе... А каждое посещение – полторы тысячи...

Сестра, ничего не понимая, кивала головой.

– Ищите другого адвоката!

– Но другой никто не хочет...

– Взяли меня на живца!.. С вас еще ... тысяч... Я думал их вам простить, но после такого...

Адвокат надеялся, что судья объявит перерыв на неделю, но та назначила заседание на следующий день.

– Может, замените меня? – взмолился адвокат перед судьей.

– Как же я заменю, когда он от вас не отказывается?

– И одновременно хочет посадить!

Судья пожала плечами.

Трясясь в автобусе вечером по дороге домой, утром – обратно по пути в суд, адвокат думал:

«А что если это дело рук опера? Он ведь предупреждал, – вспомнил разговор у следователя, – что меня ждет что-то особенное... Небось, подговорил Будрицу: «Накатай на адвоката... Заставь сильнее биться за тебя»... Как катал на них и взял за горло, что те таскали колбасу и апельсины...»

Схитрил – и выбил адвоката.

В голову лезло: «Неужели Будрица так глуп, чтобы поддаться на провокацию?.. Или это ход его самого?.. У него тактика всех порочить... Порочил следака... Опера... Ныл о гематоме... Но она не подтвердилась рентгеном... Пытался потопить дело на следствии... Теперь порочит адвоката... А потом заявит, что решение суда незаконное... Адвокат не был за него...»

– Да какая мне разница: опер ведет игру против меня? Будрица? Или оба вместе? – вырвалось в сердцах из адвоката.

Мысли Конкина путались с заявлением о привлечении его к уголовной ответственности. Еще кому взбредет в голову разбираться! И начнутся у адвоката неприятности...

Что касалось возврата пятнадцати тысяч, этого адвокат не боялся: деньги он отработал. И вернуть обидчику даже сто рублей его не заставил бы ни один суд.

Входя в зал, отвел взгляд от решетки, за которой сидел Будрица в неизменной черной повязке.

Во время заседания адвокат спиной чувствовал присутствие подзащитного и держал голову неподвижно, думая, что его шея вот-вот лопнет от напряжения.

Видя, что сторона защиты деморализована, прокурор обратился к суду:

– Ваша честь! Вы видите, как ведет себя Будрица... Всех хочет посадить... Даже адвоката... Думается, в его поведении просматриваются психические отклонения...

«Молодец!» – поднялся тонус у адвоката.

– Предлагаю провести Будрице психиатрическую экспертизу...

– Что?!! – вскочил Будрица.

– Успокойтесь! Я еще не спросила ваше мнение! – повысила голос судья.

Конвойные встали около решетки.

– Что он мелет...

– Секретарь! Запишите Будрице замечание!

– Я буду протестовать!.. Я в Конституционный суд!.. В Европейский...

Судья взяла бумаги и удалилась в совещательную комнату принимать решение по ходатайству прокурора.

Когда адвокат и другие участники процесса выходили из зала, им вслед из-за решетки летело «Консти...», «Евро...».

– Привезли? – адвокат подошел к сестре Будрицы.

– Что?

– Что обещали...



– Я вам ничего не должна!

– Ну что ж-ж...

Адвокат подался в сторону. Ему было обидно. Обидно вдвойне. Его не только унизили как адвоката, облили грязью, но и обманули.

Тешило лишь: Будрицу начали прессовать… Так ему… Так… Пусть теперь получит свое и помыкается в психушке…

Вернувшись в зал, адвокат испугался: в арестантской клетке не было видно никого.

«Убежал? Он такой, он может».

Подойдя ближе, увидел Будрицу лежащим за решеткой на скамье. Руки были сложены под щеку. Ноги подтянуты к животу.

– Оглашается определение, – зачитала судья. – Назначить психиатрическую экспертизу Будрице... Вам понятно, Будрица? – глянула за решетку.

Не дождавшись ответа, направилась к двери.

Адвокат поспешил следом, боясь, как бы Будрица не огорошил его очередной выходкой. И уже в проходе, боковым зрением заметил, как кто-то с черной повязкой на лбу оторвался от скамьи:

– Конвой, везите меня на хату!

Адвокат вздохнул: ему подарили передышку, за которую он успеет прийти в себя, очухаться, отремонтировать дверь на даче, провести проводку, купить шланг и опрыскиватель, собрать яблоки, вишню, смородину.

Сразу после заседания поспешил на садовый участок. Пробрался сквозь высоченную траву к кустам смородины, и, обирая ягоду, вспоминал своего подзащитного:

– Ну, Будрица!.. Пудрил мозги милиции... Запудрил адвокату... Теперь суду...


Пронеслось пыльное лето.

Адвокат так бы и тянул лямку защитника Будрицы, если бы тот не переметнулся на судью и отныне катал жалобы в судейские инстанции, обвиняя ее во всех грехах. И в том, что приглашает в заседания неугодного ему адвоката, из-за чего заявил судье отвод.

Этим сразу воспользовался Конкин.

– Он отказывается от меня! – воскликнул.

Ему было совсем не до того, на сколько хватит терпения у судьи, кто из коллег сменит его в деле Будрицы. Его самой желанной мечтой было во что бы то ни стало вырваться из цепких рук пройдохи.

– Адвокат, вы свободны!

Наконец-то услышал голос судьи. И уже через минуту его след простыл в зале, а через пятнадцать – в степном городке.

20 апреля 2005 года
МАЙЯ НИКУЛИНА




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница