Ольга алмазова



страница23/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23

НАДО ВО ЧТО-ТО ВЕРИТЬ



(о творчестве Михаила Федорова)
Изменения, происходящие в нашей литературе за последние два десятилетия (за годы нового капитализма), до конца еще не изучены: литературоведение – наука неспешная, так что – «лицом к лицу лица не увидать», – в проблемах эстетических разберемся постепенно…

Что же касается положения литературы в обществе, ее взаимоотношений с читателем, то здесь перемены совершенно очевидны и вполне объяснимы: многовековая традиция нашей литературы «сеять разумное, доброе, вечное» рухнула сразу как несовместимая с законами рынка: нет спроса – нет предложения. Полную свободу действий, суть которой четко была сформулирована первым президентом демократической России: «берите столько, сколько сможете заглотить» тогдашние – советские – писатели востребовать не смогли. Впрочем, легкость, с которой они, вчерашние наши наставники и властители дум, отказались от столь высокой миссии, сегодня представляется мудрой прозорливостью: всему свое время…

Освободившуюся нишу быстро заняли новые профессионалы, разом усвоившие рыночные правила. Появилась своеобразная прикладная литература: крутой боевик и некий новый жанр, вобравший в себя развлекательные возможности бойкого дамского романа и нестрашного детектива, утратившего за ненадобностью когда-то обязательную для него идею победы добра над злом. Возникла новая интонация – свойская, светская и ироничная. Уже сами названия модных романов («Пороки и их поклонники» у Т. Устиновой, «Камасутра для Микки-Мауса» у Д.Донцовой) подчеркивают авторскую причастность к культурной традиции и одновременно насмешливо-снисходительное к ней отношение. Вся эта литература, не обязательно веселая, но ни в коем случае не поучающая, не воспитывающая, не обличающая, не отягощающая мыслями, сомнениями и лишней информацией, – т.е., безусловно, литература развлекательная. И именно так ее рекламируют: «можно классно отдохнуть и оттянуться». Появление такой литературы отчасти можно понять: от поучений и разоблачений мы давно устали. А здесь нет традиционных героев, некому сопереживать, некого жалеть, нужно просто следить за хитросплетениями сюжета, вовремя оживляемого свежим трупом или скандалом. Читать такую книжку легко, перечитывать невозможно, она принципиально изготовлена для одноразового использования. В этом нет ничего обидного: закон жанра. Сюжеты здесь придуманы и искусно сконструированы, но детали отличаются документальной точностью (не кольцо, но кольцо с крупным бриллиантом, не машина, но «Мерседес», не пиджак, но пиджак от Армани…); что имеет принципиальное значение: эти книги пишутся людьми успешными, про людей успешных – во всяком случае, усвоивших философию успеха: если ты умный, где же твои деньги?..

В провинции такой литературы и таких профессионалов не случилось по причинам совершенно понятным – социальным, экономическим и организационным: в регионах, особенно дотационных, успешных людей немного; местные издательства и журналы закрылись, гонорары отменили, так что нестоличным российским литераторам оставалось только писать по традиции, т.е. от бога и по велению сердца, что на заре нашей новой демократии казалось скучным, устаревшим и смешным, – как тогда любили выражаться, «совком».

Российская литература всегда была преимущественно столичной, и само выражение «провинциальный писатель», в сущности, обозначало «второсортный»; считалось, и вполне справедливо, что в Москве о том же самом всегда скажут лучше. И только в последние годы стало очевидно, что говорят они – Москва и провинция – давно уже каждый о своем.

В начале лета нашего текущего 2004-го года писательница Татьяна Толстая и Дуня Смирнова – персоны всероссийски известные, ведущие популярного теле-шоу «Школа злословия» – позволили себе заметить, что в Москве нынче писать не умеют, а умеют… в Екатеринбурге. Замечание это – не просто щегольская шутка и не привет уральцам: оно обозначает, что в российской провинции (Москва – не Россия) литература существует и даже заслуживает внимания.

Михаил Федоров – типичный провинциальный писатель: местный, воронежский и еще борисоглебский, острогожский и т.д. – по названиям (Россошь, Калач, Богучар…) тех мест, которые он знает и о которых пишет. Одну из его книг (все они изданы в Воронеже) аннотация представляет так «гимн степной природе и неисчерпаемой красоте черноземного края». Земля, действительно, значима для писателя М.Федорова: она – отечество, история, вера, упование, надежда… Однако главное для него – все-таки люди, живущие здесь, растерянные, предающие свою веру и землю, все эти ручьи, туманы, меловые кручи и вязовые рощи. Он писатель традиционный: думает о смысле жизни, пытается докопаться до того, кто виноват и что делать, почему человек не может спасти в себе душу живую («Ты же мужик. Будь выше. – Я опущенный мужик»…). Вот эти и есть его (М.Федорова) главные тема и печаль.

Все его книги («Легионеры трясины», «Ноль-один, ноль-два, ноль-три», «Ментовка», «Пестрые версты») изданы в серии «Детектив», но детективами, в полном смысле слова они не являются: М.Федоров, по профессии следователь, показывает нам не борьбу с криминальными авторитетами, не историю расследования преступления, но тайный механизм, постыдную изнанку этого «расследования», где следователи – самые настоящие преступники, взяточники, вымогатели и убийцы. У него ментовка – это «ссоры, пьяные драки, скандалы, откровенная наглая проституция, поножовщина, убийства, никем и ничем не обузданный разгул страстей и преступности… цепкий, живучий, лицемерный и надломленный изнутри мир». Честный человек, попадающий в этот мир отторгается немедленно: «Пошел ты к черту, гуманист вшивый!»…

В целом, мы все об этом знаем: что криминал рвется к власти, что чиновники все коррумпированы, что верный путь наверх – «забыть о порядочности, честности и добре… заниматься тем, что приносит прибыль», не считаться ни с кем, «лишь бы себе кусок выхватить», что у нас «в суд идти без толку, заявление в ментовку писать – тем более»…

Но М.Федоров обрушивает на нас такую прорву страшных подробностей, обыденных, привычных, уже почти не замечаемых примеров человеческой жестокости и равнодушия («Сын у нас пропал! – Во, невидаль какая!»), что вся наша жизнь, даже все наше географическое пространство начинают представляться сплошной ментовкой, от которой негде спрятаться. Так следователя, убегающего на край света от семейных, любовных и прочих неурядиц, и решившего вдруг остаться на дальней, белой, как в детстве, засыпанной снегом станции, тут же находит местный следователь: «Труп у меня. Муж бабу завалил».

Милиционеры грабят на большой дороге, судебный пристав откровенно вымогает взятки, прокурор покрывает преступления начальства, адвокат радуется смерти коллеги: «Теперь его клиенты все мои будут»; сборная команда преподавателей, изгнанных из других институтов, оказывают в провинции «платные общеобразовательные услуги, а студенты добывают деньги на учебу, угоняя и разукомплектовывая машины»; местный маньяк убивает одну за другой несколько (сам не помнит сколько) женщин и вовсе не со зла и даже (страшно сказать) не ради удовольствия, а просто так, случайно, походя: хотел пошутить, да зашиб насмерть, машиной сбил, придушил…

Во всех четырех книгах М.Федорова нет ни одной счастливой любви, ни одной дружеской встречи; случайная нежность, порыв к действию, надежда на лучшее – все кончается само собой, обидно, стыдно и непоправимо. Жалкие, пошлые романы, тайные встречи в общежитиях (одно в городке называют «Абортницей», другое – «Одноночкой»); несчастный младенец, печальный плод общежитской любви, задушенный собственной матерью (одиночкой), понявшей, наконец, что никто никому не нужен…

Среди персонажей М.Федорова нет людей успешных. Есть богатые большие начальники, ловкачи и деловары, но все жалкие, вымороченные, меченные. Бандиты-милиционеры бегут в Чечню и там сами попадают в рабство; всемогущий прокурор, спешивший с очередного юбилея на генеральскую помолвку не предельной скорости (ему все можно), падает с моста и тонет… И все они спешат, едут, качаются в рейсовых автобусах, маются в вечной командировке – разъездные преподаватели, следователи, продажные агитаторы, несчастные переселенцы, бандиты, стражи порядка, гонимые ощущением катастрофы, близкой беды, тоскливой тайной ущербностью, тем невыносимым чувством, которое еще в середине ХIХ века И.А.Аксаков назвал «чувством нравственного измора».

Причины этой всеобщей порчи М.Федоров видит не в общей нашей отсталости (слабая экономика, отсутствие гражданского общества, недооценка либеральных ценностей и т.д., о чем постоянно говорят и пишут), но в том, что законы рекламируемого нового капиталистического счастья не согласуются с нашими представлениями, нашим менталитетом, образом жизни, в конце концов, с «темным чувством национального».

Снова И.С.Аксаков, и это не случайно. Наш многовековой домашний спор о судьбах России всякий раз обостряется в смутные времена. Вслед за великими славянофилами прошлых веков М.Федоров признает стихийную иррациональность русской жизни. Юрист Федин (очень близкий автору персонаж) предельно четко объясняет почему он больше не ищет в жизни причинно-следственных связей: ему стала «ясна и понятна полнейшая бессвязность, бессознательность, спонтанность жизни в ее высоком смысле слова, не подчиненная никаким законам, никаким правилам, никаким установкам, которая течет ни с чем не сообразуясь и ни на кого не ориентируясь…»

Определив сегодняшнюю жизнь как «сплошную людскую и климатическую непогоду» (сельская незащищенность, забитость; маленький городок, ломаемый, раздираемый, как вся страна страстями, битвой за прибыль) М.Федоров пытается искать поддержки в природе: «Зачем тебе это все? Захлопни ставни, закрой двери на щеколды всему заморскому, напускному, смой в Дон, пусть он несет чужую накипь в море…». Тоже старая наша традиция: «О, Днепр Славутич… о, ветер-ветрило…». Только сегодня природа бездействует: «Дон безучастно плывет мимо…»

Остаются люди… У М.Федорова есть только один, что называется, положительный герой, только один состоявшийся человек – батюшка, священник местной церкви, художник, бессеребренник и страстотерпец, равно преследуемый как в прежние, так и в новые времена: просто раньше гонял его уполномоченный по делам религий, а теперь сами церковные иерархи. В пространстве федоровских сочинений он живет как икона в углу: он есть, он – талант, у него непререкаемый авторитет у прихожан, – но он тоже жертва: «разве с иерархами совладеть?»...

Батюшка, светлый, несгибаемый человек, и то признает, что жизнь становится только хуже. Милиционер, мародер и разбойник, как раз из тех, кого называют оборотнями в погонах, полагает, что «доброта изначально несет в себе зло», так что содеянное им зло не так уж и страшно. Бывший старшина-афганец, убивший трех монахов, объявляет себя сыном сатаны и объясняет, почему он таким стал: потому что «ложь на поверхности, а до правды не докопаешься».

Но вот молодая острогожская учительница, все равно ждущая от жизни хоть какой-нибудь радости, говорит, взглянув на церковные купола: «Верить во что-то надо».

Вера определяет действия. И пока мы не знаем во что верить, мы не знаем, что делать.

Понятно, что М.Федоров не видит в сегодняшней нашей жизни людей, способных действовать не ради денег или власти, но во имя спасения и утверждения человека. Но он уже видит людей, которым стыдно. И только с ним, человеком, мучимым стыдом, связывает писатель свои надежды на будущее. Стыдно юристу, согласившемуся ради заработка принять участие в грязной предвыборной компании; стыдно адвокату, даже не попытавшемуся помочь когда-то дорогой для него женщине; стыдно, наконец, прокурору, который в угоду начальству «всю жизнь сажал, поддерживал обвинения, к мольбам других оставался глух и все ждал большей власти»… И самое главное, что стыд донимает не только людей, действительно совершающих противозаконные поступки или откровенные преступления, но тех, кто ничего особенно дурного не делал, но просто слаб, нерешителен, малодушен и не способен действовать.

Такие люди еще не могут, да и не хотят ничего исправлять, но они понимают губительную несправедливость нынешнего жизнеустройства; они уже способны почувствовать, что рядом с этой поддельной жизнью бывает – или должна быть – жизнь настоящая. Они мучаются, значит, не теряют надежды.

Книги М.Федорова читать нелегко. Они не развлекают, не отвлекают от жизни, - напротив, оборачивают нас к ней и заставляют осознать себя соучастниками очередной российской непогоды.
Майя Никулина,

Екатеринбург.




1 Quelle beaute! – в переводе с французского: «Какая красота!»


2 Bitte hinein! – в переводе с немецкого: «Проходите, пожалуйста!»

3 Ich wunsche Ihnen Gluck! - в переводе с немецкого: «Желаю счастья вам!»

4 Soyez heureux! – в переводе с французского: «Будьте счастливы!»

5 knaipe – в переводе с немецкого: «пивная».

6 Zehr Gut – в переводе с немецкого: «очень хорошо».

7 Gluckliche Reise! – в переводе с немецкого: «Счастливого путешествия!»

8 Hol`s der Teufel - в переводе с немецкого: «Черт побери!»

9 Bonjour! – в переводе с французского: «Здравствуй!»

10 Je ne sais pas! - в переводе с французского: «Не знаю!»

11 Ami - в переводе с французского: «Друг».

12 Victoire – в переводе с француского: «Победа».






Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница