Ольга алмазова



страница5/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Глава 4
1
Дул норд-ост. На рейде вытянулись корабли. Пароходы «Николай», «Бештау», «Корнилов»… Пароход «Корнилов» сутки назад привез из Румынии груз: винтовки, снаряды и пулеметы. Теперь они были не нужны. Оружие бросили. Спекулянты пытались забить пароход мешками с табаком, но его приступом вырвали из рук перекупщиков корниловцы, и погрузились сами.

Пароход «Николай» натужно гудел, клубы черного дыма вылетали и расплывались в море. Мутно-зеленые воды ударялись о борт. За ним тянулась баржа, переполненная людьми.

Трос звенел и потрескивал, как перетянутая струна. Скрылся из видимости мол. Горы медленно удалялись. Вдруг раздался удар. От натяжения трос лопнул и концом ударил по корпусу корабля. Пароход почувствовал легкость. Баржа осталась качаться на волнах. Страшные крики раздались оттуда. Но капитан парохода не сбавил ход, уводя корабль в море.

– Там ведь люди! – вырвалось из меня.

– Вижу, – ответил Новиков.

Ванда Иосифовна принялась успокаивать:

– Ольга, вы такая впечатлительная… На войне нельзя так…

Дико выл ветер. Затихал и потом снова дул с такой силой, что невозможно было находиться на палубе, и все сгрудились в проходах, каютах, кубриках, на лестницах, в трюме. Пароход шел в открытом море, его начало качать, забрызгал дождь, и густая мгла окутала судно. «Николай» давал протяжные гудки, чтобы не столкнуться с другим судном.

Приближалась последняя пядь земли, где нас ждали. Каждый думал об этом клочке суши и подводил итог пройденному. Кто думал о причинах неудачного похода на Москву; кто о том, выполнил ли он или не выполнил свой долг перед Отечеством; кто о своем и родных спасении от лап чекистов; кто о возможном возвращении из Крыма домой; кто об исполнении других желаний… И у всех вставал один вопрос: куда делась та лавина смельчаков, которая в октябре, увеличиваясь, как снежный ком, катила на Москву? Обо что она разбилась?

В ответ напрашивались мысли. Может, помешало предательство казаков, которые не любили ни белых, ни красных и хотели жить по-своему? Падение боевого духа, с которым добровольцы шли на Харьков? Трусость генералов, разваливавших армию? Слабость белой идеи, которой хотели объединить правых и левых, монархистов, эсеров, кадетов, октябристов, кого угодно, лишь бы свалить большевиков…

На вышедших из новороссийской бухты кораблях люди направлялись в Севастополь, где спускались на Графскую пристань; в Феодосийский залив и выгружались на молу; сворачивали в Керченский пролив и высаживались у причала – все они вливались в крымскую жизнь.

Пароход «Николай», огибая Таманский полуостров, вошел в тихие керченские воды: словно и не было норд-оста, дождя и огромных волн. Еле покачивало, офицеры и солдаты, забавляясь, стреляли в дельфинов. После новороссийских кошмаров, наконец, все вздохнули свободно.

Керчь встретила нас ласковым солнцем, завидной тишиной улиц и домашним уютом. Как мы хотели хоть здесь обрести душевный покой!

Высадив пассажиров, пароход «Николай» ушел в Туапсе вывозить кадетов. Новиков на баркасе несколько раз плавал в окрестности Новороссийска в Широкую Балку, где снимал с гор оставшихся пулеметчиков. Собирался проникнуть в город и поискать Дарьяла, но Новороссийск наводнили красноармейцы и всюду ловили, расстреливали и вешали белых.

Брошенную в море баржу подцепил буксир и отбуксировал в Феодосию.

А вернувшийся в уже оставленный город миноносец «Пылкий» дроздовцев забрать не смог. Размещать людей было негде. И полк во главе с Манштейном ушел вдоль моря, где под Кабардинкой его подобрал и вывез в Крым французский крейсер.

Успели эвакуироваться добровольческий корпус и некоторые части донской армии. Но многим не повезло. Остатки донских частей пытались из Новороссийска пробиться в Туапсе, но красные перерезали пути отхода, и Донская армия была пленена. Остатки Кубанской армии 2 мая 1920 года сдались в районе Сочи.
2
В Керчи мы обустроились в имении Олив, занимавшем уютные дома на краю обрыва, под которым далеко внизу стелился кустарник и струился ручей. Наконец-то можно было упасть на койку и впервые за последние полгода провалиться в глубокий сон и не думать, что налетят красные и придется натягивать сапоги, хватать винтовку, санитарную сумку, отстреливаться, стремительно отходить. Стужа, дождь, стрельба, распутица, голод, холод, раненые, убитые – все как бы отошло в сторону. И я уснула, как достигший выстраданного приюта путник, раздевшись донага, а не только сбросив разваливавшуюся от походов обувь.

От света в глаза не могла понять: где я? В каком мире? Под лучами мощного фонаря? Окно обливал ранний восход. Слух ласкал птичий хор. И ни одной привычной мысли о том, что где-то противник. Красные остались на другом берегу Таманского залива, и их отделял от белых морской пролив.

Соловьиные звуки не отпускали – это заливались щеглы. И казалось, отец трепал дочьку-Оленьку по кучерявым волосикам. Оленька смеялась, хохотала. Мама протягивала кружку с хлебным квасом. Оленька, обливаясь, пила…

– Сестрица, вставай! – в мареве очертилась фигура.

Сладко потянулась:

– Ну почему?

– Не могу добудиться вторые сутки… – звучал голос брата Сергея, водившего по моей челке.

– А разве это плохо?

– Вячеслав Митрофанович послал справиться, не больна ли ты?

– Он уже вернулся из Новороссийска? – что-то припомнила.

– Вывез последних из Широкой Балки.

– Скажи ему, что Ольга Алмазова, Ольга Алмазова, – хотела сказать, что расхворалась, но произнесла. – Скоро будет.

Все тело ныло. Может, от долгого лежания, а, может, после физических перегрузок заключительных недель. Я встала, сонно улыбнулась в распахнутое окно. Кому бы вы думали? Новикову, который стоял с белокурой девушкой моих лет. Я быстро умылась и выскочила из дома.

– Оленька, я должен вам представить мою племянницу Наталью Леонидовну, дочь моего брата.

«Леонида, которого расстреляли большевики». Как-то медленно оглядела девушку, хотела выразить соболезнование, но посчитала, что это только больше опечалит ее, и произнесла:

– А вы знаете, куда вы попали?

– В Керчь…

– И неправда! В Панти-ка… – обращаясь к гимназическим знаниям, пыталась вспомнить старинное название города.

– …пей! – закончил слово Новиков.

– Пантикапей! Пантикапей! – задорно захлопала Наташа. – Столицу Боспорского царства!

– Царства рыбаков, купцов и ремесленников!

Мне не хватало подруги, и мы быстро сдружились с Наташей. Ванда Иосифовна на эту роль не годилась, она была уж слишком высокомерной, несколько скупой на проявление чувств, настоящим ефрейтором и к тому же постоянно находилась с командиром полка алексеевцев.

Вячеслав Митрофанович отвез нас к горе Митридат, где сохранились развалины античного города. Мы быстро взобрались на скалистую вершину.

– Quelle beaute!1 – воскликнула Наташа.

– Вы тоже изучаете французский? – изумилась я.

Наши платья закружились вокруг колонн, где тысячи лет назад шумели голоса торговцев-греков, а теперь – только дувший с пролива ветер. Мы залезли на каменные подпоры, когда-то державшие на своих плечах земляные террасы, взбежали на курганы, хранившие в себе тайны каменных гробниц, и говорили о том, что волнует каждое девичье сердце: о любви, о счастье, о будущем.

Я узнала, что брат Вячеслава Митрофановича прежде служил в Батуми, а Наташа с матерью жили в Москве. Что после отхода белых из Орла она решила пробираться к дяде. Кое-как доехала до Киева, но дорогу на Ростов отрезали, и направилась в Крым. Мой брат тоже быстро сошелся с Наташей, и мы часто втроем, а порой и вчетвером, когда оказывался свободным от служебных хлопот Вячеслав Митрофанович, забирались далеко в глубь полуострова, вдоль Азовского моря.

Иногда при свете костра на берегу залива долго спорили.

– Василий Алексеевич по-своему прав, – как-то заговорил мой брат, вспомнив отца. – Не ударь, подставь щеку, все это хорошо. Но скажите мне, как такое возможно с большевиками?

– И вегетарианство! Людей бьют сплошь и рядом, не то, что дичь. А мы когда-то курицу привязывали к столу и предлагали отсечь ей голову Русановым, – встревала я.

– Все это для мирного времени, – говорил, вороша веткой угли в костре Новиков. – А в военное иначе. Если не ты, то тебя… Большевики только и ждут, чтобы мы подставили не только щеку…

– Вячеслав Митрофанович! А почему белые не дошли до Москвы? – не выдержала Наталья Леонидовна. – Мы вас так ждали с мамой!

– Если бы это зависело только от меня, я бы… дошел. Но слишком многое помешало…

– А все-таки почему? – не успокаивалась племянница.

– Хотите прямого ответа?

– Да, хочу.

– Ваш отец был настоящим офицером. Не побоялся смотреть смерти в глаза. И принял ее достойно. Но принять смерть еще половина дела. Важнее суметь сохранить жизнь, чтобы одолеть врага. Обхитрить самого хитрого. Завалить самого сильного…

– Не хватило хитрости, ума?

– Если хотите…

– Выходит, мы можем тоже погибнуть, как Боспорское царство?

– Можем, – сказал и как-бы поправился Новиков. – Но я не думаю…

Он поднялся и пошел вдоль пенной кромки моря, гремя галькой. Ему многое было непонятно, многое не устраивало, многое готов был изменить, чтобы добиться победы. Как он точно сказал: если бы это зависело только от меня… Я соглашалась с ним и пыталась забыть пережитое. Но оно выплескивалось, преследовало, напоминая о себе платком на голове, накрывшем мой ежик – отрастающие после тифа волосы, возгласами среди ночи, когда накатывали кошмары Новороссийска, ржанием коней в табуне, среди которых слышался крик Дарьяла.


3
Но жизнь брала свое! Весеннее солнце стало ярче и теплее. Округу переполняло теми запахами трав и кустов, которыми пахнет прибрежная крымская земля. Однажды с рассветом мы с Вячеславом Митрофановичем ускакали за степной склон к обрыву. В брошенной хижине рыбака, где висели огромные сети, стучала, хлопая на ветру, дверь, я смотрела на него, желая услышать единственное слово, которое, как считала, выстрадала месяцами нашего бега. Слово, которое никак не звучало. Его неотрывный взгляд, испарина на высоком лбу, непонятная робость, не свойственная человеку, который способен на героические поступки в бою, пробудили во мне небывалую смелость, о которой я не могла прежде подумать. Что-то надломилось во мне и я сама приблизилась к нему… И уже потом, после всего свершившегося, окунувшись в бодрящую морскую воду, видя, как скрывается под каймой воды и выныривает около белокурая голова со слипшимися кудрями, ощущая под собой крепкие руки, когда меня несли в гору к хижине, я поняла, как обожает меня этот сильный, на голову выше и на десять лет старше мужчина и как мелко теперь прозвучало бы еще недавно желанное слово в сравнении со всем тем, что охватывало меня.

Мы простояли в имении Олив около двух месяцев. Нам выдали новое обмундирование. Мы отмылись, отъелись, привели себя в порядок. Офицеры ходили с солдатами в поле и упражнялись в стрельбе. Вернувшись, чистили оружие и спрашивали: скоро ли начнется новая кампания? И кто ударит первыми красные или белые?

Наш полк пополнялся. В него вступил Ковалевский Николай Викентьевич, анапчанин, дворянин. От него мы узнали, как ворвались в Анапу красные. Они выволокли на мол коменданта и расстреляли. Ковалевский бежал в горы и скрывался в Абрау-Дюрсо. Оттуда выбрался к берегу моря, где его снял Новиков.

– Вячеславу Митрофановичу я обязан жизнью! – слышала от анапского беженца.

Многие были благодарны ему за спасение.

Но происходило и другое. В Феодосийский полк перевелся Шнейдер Иван Федорович. Он захотел отдохнуть от обязанностей ротного и ушел к феодосийцам делопроизводителем.

Где-то в Керчи во дворе школы проводили занятия с солдатами дроздовцы. Иногда можно было видеть проскакавшего полковника Манштейна, который заставлял упряжку с пушками быстро разворачиваться и наводить орудия на цель. Но некоторые офицеры отлынивали от занятий. Когда им выдали жалование, на радостях, поспешили в приморский ресторан. Ресторанщикам было все равно, кого поить или потчевать: белых, красных, зеленых, махновцев, лишь бы шла торговля. Быстро нашлась колода карт. Один прапорщик не хотел играть, но его уговорили взять карту. Он быстро проиграл 4800 рублей. Проиграл бы больше, если бы командир батальона не приказал кончить игру и разойтись. У прапорщика было всего 3000 рублей – все его жалование. Назревало непоправимое... Прапорщика выручил его земляк, который на следующую ночь выиграл 1800 рублей и отдал за уже приготовившегося свести счеты с жизнью.

– Кого увижу еще раз в ресторане, – собрал офицеров Новиков, – посажу под арест!

Манштейн с дроздовцами обошелся еще жесче: запретил выдавать жалование.
4
Я думала, что новый главнокомандующий генерал Врангель даст передышку армии и предпочтет наступлению оборону. Крым со всех сторон защищали море и проливы, а с севера ограждали непроходимый залив Сиваш и неприступные перешейки Перекоп и Чонгар. Мне не хотелось больше войны и думалось, что все обойдется без нее.

Но и этот генерал, как и в свое время Деникин, решил иначе.

В мае 1920 года Смоленский полк батальоном влили в 3-ий Дроздовский полк и двинули на Перекоп. Врангель собирался захватить Донбасс, а оттуда идти на Москву.

Как это уже было мне знакомо…

Сначала меня покоробило, что обошли Новикова и смоленцев подчинили Манштейну. Разве смоленцы хуже дроздовцев? Разве меньше заслуг у Новикова? Но потом я посчитала такое решение благом: меньше забот свалилось на плечи Вячеславу Митрофановичу.

В поход собралась и Наталья Леонидовна. Теперь в обозе смоленцев можно было видеть двух молоденьких дам, одетых сестрами милосердия, которые общались с офицерами, и к одной из них – брюнетке – часто подъезжал полковник Новиков.

Смоленцы, отстояв утреню в церкви, в хвосте колонны дроздовцев замаршировали по пыльному тракту. Шагалось легко – войска выдвигались. После двух переходов сделали остановку в Феодосии, где расположились на дачах. Хозяева дач смотрели на нас, как на последнюю надежду, которая должна сломать хребет большевикам, и во всем старались нам угодить.

Но наше пребывание в Феодосии омрачило одно событие. У дроздовцев застрелился командир батареи. Оказывается, он только принял батарею, знакомился с офицерами, угощал их вином, много говорил о молодости, радости жизни, любви. А наутро командира нашли мертвым. Рядом лежал револьвер. Этот револьвер подменил ему накануне, желая пошутить, его подчиненный. В револьвере патроны оказались боевыми. А у командира были холостые, и он застрелиться не мог. Видимо баловался револьвером и щелкнул. Шалость одного и беспечность другого привели к печальному результату.

Похороны артиллериста чуть не окончились другой трагедией. Гроб поместили на лафете. Офицеры, с утра допив недопитое накануне вино, не могли произнести речи. Лишь выражали нечто неопределенное. Запел хор мальчиков, батюшка замахал кадилом. Когда процессия тронулась, перед лафетом пошли мальчики и священник. Вскоре начался спуск. Дорога была узкая, вырытая в склоне горы. Податься было некуда: с одной стороны уходил вниз обрыв, с другой – возвышалась отвесная скала. Лошади еле сдерживали напирающий сзади лафет. Но лафет двигался все быстрее и быстрее.

Возница крикнул:

– Раздавлю!

Мальчики и священник подались в сторону – но дорога была так узка, что их все равно бы сбили.

И они кинулись бежать, увлекая лошадей. Лошади пошли рысью. Рысь становилась все крупнее. Бег хора убыстрялся. Священник, задрав рясу, удирал.

Но повезло, достигли ровного места…

А когда добрались до кладбища, прозвучал оркестр, солдаты дали три залпа, и могилу закопали.

Происшествие оставило горький осадок. Наталья Леонидовна всплескивала руками:

– Да как он мог?! Как?!

Она еще не знала, насколько жизнь полна несуразностей. Она многого не видела из того, что уже довелось повидать мне.

Чтобы сгладить досадные впечатления, мы собрались на представление в цирк. Многие артисты бежали в Крым от большевиков и выступали перед публикой. И на этот раз на арене цирка одних актеров сменяли другие. Сначала кони неслись по кругу, и всадник в офицерской форме на скаку подлазил под длшадь и возвращался в седло. Потом канатоходец с красным флагом дошел по натянутой веревке до середины зала, измял флаг, приложил его сзади и бросил в стонущий от восторга зал. Следом усатый клоун в коляске стегал запряженных в оглобли козлят с нахлобученными на головы буденовками. За коляской переваливалась свинья в платочке. Клоун распевал частушки:
Едет Ленин на телеге,

А за ним Надежда,

У Надежды большо брюхо,

В брюхе том невежда…


Спокойная Феодосия, полотна мариниста в галерее, сказочный Карадаг с дивными бухтами и скалами, напоминавшими иллюстрации из детских книжек, изумили и навсегда остались в моей памяти. За это стоило драться.
5
Ясным весенним днем смоленцы выступили из Феодосии. Двигались по бурой крымской степи, которой не было видно конца. Впереди маячила колонна дроздовцев. Мы проходили Старый Крым. Листочки на пузатых, с корявой корой, деревьях, выщелоченная земля, все было в новинку, как полгода назад Ростов, Кубань, Новороссийск, Черное море, потом Керчь с Пантикапеем, все малороссийское, кубанское, греческое и с тех пор как бы мое – алмазовское.

Легла ночь. Однообразно стелилась дорога. Звучали мерный конский топот, шум сапог, обрывки отдельных команд. Впереди показались огоньки, и смоленцы остановились на ночевку в небольшом селе. Мы с Новиковым попали на квартиру к вещунье. Она долго не хотела нас пускать, боясь, что мы ей перепутаем все травы. На самом деле, всю хату увешала пучками с травами. Когда впустила, растолковывала мне, какая трава от чего помогает. Но я мало что запомнила, о чем потом сожалела. Ее рекомендации стоило бы записать…

В три перехода мы добрались до пустынной станции у Джанкоя. Кругом расстилалась безжизненная с подсохшим бурьяном равнина.

– Здесь ничего не растет! – ужаснулась я.

У нас в Медвежьем плодоносил каждый клочок земли, и принялся бы любой черенок, воткнутый в землю. А здесь…

В закатных лучах показался вал, который тянулся с одного края перешейка к другому.

– Китайская стена?

– Турецкий вал! – многозначительно сказал скачущий рядом брат.

Мы направлялись к земляной полосе, которая с приближением росла выше макушек тополей в Медвежьем, лип – в Ерофеевке.

– Когда-то назывался крымским, а с временен крымского ханства – турецким… Может остановить любого противника… – продолжал Сергей.

За валом между линий проволочных заграждений чернел ров.

– Там что, вода? – спросила Наташа.

– Была когда-то…

Я восхитилась мощью насыпей, за которыми можно было отсиживаться годами, так показалось мне, и невольно спрашивала: «А не поспешил ли его превосходительство генерал Врангель высовывать нос из-за таких вот укреплений?»

Мы оказались в Северной Таврии, как выразился Новиков:

– Выскочили из крымской бутылки…

Первый бой приняли в селе Михайловка. За гребнем в низких продольных лучах восхода показалась колокольня. Новиков выслал вперед разъезд. Разъезд вернулся и доложил:

– В деревне красные.

Батальон развернулся в цепь. Новиков проехал вдоль цепи, что-то напутственное сказал смоленцам. Смоленцы пошли молча, сжав в руках оружие. Рота Мыльцева-Минашкина (он принял ее у Шнейдера) повернула в обход. Наш обоз спрятался под горой.

Мы с Наташей взобрались на бугор.

Наташа дала мне свою руку:

– Потрогай!

Ладонь была, как ледяная. По коже бегали мурашки. Можно было подумать, что она озябла, хотя над равниной жарило.

– Не бойся! Я тоже сначала тряслась, как осиновый лист на ветру…

Солдаты с офицерами в одном ряду приближались к домам. За домами не было видно ничего. Рывок – и мы увидели, как смоленцы почти без выстрелов ворвались в Михайловку, из хат выскакивали люди и сразу поднимали руки – кинулись к мельницам. Там затрещала пулеметная стрельба.

Мы с Наташей запрыгнули в коляску и погнали лошадей к селу. Когда влетели на косогор, то заметили убегающих по полю красноармейцев. Две тачанки пылили в степи. Их обстреливала зашедшая в тыл рота Мыльцева-Минашкина.

– Бегут! Бегут! – кричала от радости Наташа.

– Так бы их гнать до самого Белого моря!

Следили за фигурками, дымными вспышками, и все происходившее представлялось каким-то детским, игрушечным сражением. Складывалось впечатление – расставь, как нужно своих солдатиков, и солдатики противника бросятся удирать. Да, так бы легко приходили победы!

Я вспомнила свой сестринский долг и поспешила к обозу. Наташа с санитарной сумкой за мной. Перевязала руку одному смоленцу – царапнула пуля. Другому ступню – наступил на лемех. Обхватила его за пояс. Рослый солдат, опираясь рукой на меня, переступал здоровой ногой. Когда усадила раненого в коляску, подскакал Сергей. Глянул на красную повязку:

– До свадьбы заживет! – и обратился к нам. – Сестры! Встречаемся в доме батюшки у колокольни… Я кое-что припас…

Когда в поповском доме мы откупорили бутылку шампанского, которую раздобыл Сергей, мимо окон проводили пленных.

– Наше пополнение, – заметил Сергей.

– Как это? – удивилась Наташа.

– Разве вам не известно, что наши войска на треть из бывших красноармейцев… Пленные пожелали воевать на стороне белых. А откуда людей брать?..

– Так что, они бегают, то от красных к белым, то от белых…?

– И такое бывает! Но замечу, у белых задерживаются дольше…

Успешный бой взбодрил нас, мы увидели, что войска могут не только откатываться, но и наступать. К ним словно вернулись прежние силы. После фуршета взобрались на колокольню и вглядывались в знойную даль, где за безбрежными степями в тумахах утопало Медвежье с моими родителями и младшим братом, а дальше – за хвойными лесами – Москва с Наташиной мамой.

Дождутся ли они своих дочерей? И если дождутся, то когда? – мы задавались вопросом, на который никто не мог дать ответа.
6
Дальше в моем дневнике остались заметки об Аскании-Нова, целинной земле в 60-ти верстах от Днепра. Ковыльной, типчаковой степи, где когда-то находился заповедник с любительским зоопарком, где плавали лебеди в озерах и вокруг них на мелководье шествовали изящные фламинго.

Благодатный край!

Там размножали лошадей Пржевальского, там можно было встретить зебр. Все это мы знали с гимназической скамьи. А теперь взгляду открылось гнетущее зрелище: все брошено и разграблено. От стрельбы разлетелись птицы, разбежались животные. Во время боя в степи пала почти вся рота Златоустова, половина роты Мыльцева-Минашкина. Сам Клавдий Златоустов чудом уцелел, дождавшись подмоги. Много убитых осталось лежать в траве, и среди них беспечно бродили зебры.

Меня это поразило:

– То черные птицы (вспомнились галки на разбросанных по насыпи телах под Переславкой), то полосатые лошади…

Уманец носился по степи с арканом и пытался поймать хоть одну зебру, но потратил на это целый день, а никого не заарканил.

– Какие недотроги! – запальчиво восклицал он.

«Ко всему нужен свой подход, – хотелось сказать адъютанту. – Как к девушке… Ласка и внимание… А не аркан».

И мне почему-то стало жалко адъютанта.

В одном из боев мы обрели старого друга. С хутора в атаку на смоленцев пошел прибывший из тыла полк противника. Где-то восточнее отбивали атаки кавалерии дроздовцы полковника Манштейна.

– Наглецы! – удивился напору Новиков.

Нас окатывали градом снарядов, шли цепями, из-за цепей вырывалась конница. Смоленцы еле успевали отстреливаться.

– Отходим! – скомандовал Новиков.

Смоленцы частыми перебежками пересекли широкий песочный овраг и залегли на его правом высоком склоне. Красноармейцы кинулись следом. Новиков этого только и ждал: красные были, как на ладони, им предстояло спуститься в старицу – русло пересохшей реки, – перейти лощину и карабкаться в горку, которую оседлали смоленцы. Началось избиение младенцев! Я видела, как спустился с цепью в лощину и метался на коне перед тающей пехотой красный командир, махал шашкой, как вокруг лошади взлетали фонтанчики песка от крошивших землю пуль.

– Смоленцы! Вперед! – раздалось.

И смоленцы устремились на горе-вояк. Вояки падали. Командир свалился в пыль. Но откуда-то появились красные конники, и все смешалось. Я видела, как Новиков галопом полетел к метавшемуся у сбитого наездника гнедому коню.

– Дарьял?

Новиков скакал мимо красных, стрелял в одну, в другую сторону. Поднялся столб пыли, ничего невозможно было различить. А когда пыль осела, показались смоленцы. На поводке Новиков тянул за собой коня. Он подъехал ко мне, и я узнала лошадь с прозвездиной на лбу. От радости навернулись слезы. Я прижалась к мокрой, в пыли и песке, морде, обросшей гривой. Еще сомневаясь, глянула на круп, где виднелся шрам. Дарьял облизал мне щеку до уха. Я слышала биение сердца коня, который вздергивал мордой и молчал, как молчат при свидании с близкими, когда не в силах произнести слова. Новиков смотрел на нас, и правая бровь на его лице от волнения вздрагивала.

Оказалось, командир красных в марте входил в Новороссийск и на набережной приглядел коня с прозвездиной.

Новиков не доверил коня ординарцу, сам мыл Дарьяла, стриг ему длинные волосы гривы и хвоста. Видно было, как запустил лошадь красный командир, который теперь валялся в типчаковой степи. Возможно, мстил лошади за службу белым, а может и сам по себе был неряхой. Новиков останавливался, клал руки на спину коня, склонял голову, и складывалось впечатление, что они о чем-то разговаривают. Может, винился, что втянул коня в дальний поход, что оставил в Новороссийске, что не разбил до сих пор красных, а может, клялся, что больше никогда ни при каких обстоятельствах не покинет верного друга.

Я не могла спокойно наблюдать за ними.

Какими неведомыми тропами ведет нас судьба!

Возвращение Дарьяла навеяло воспоминания о бегстве Вячеслава Митрофановича от солдат в Подгорном; о возвращении на скакуне в Воронеж; о сотнях верст, изъезженных верхом по российским степям. Появление Дарьяла успокоило нас, почему-то окрепла вера в то, что мы непременно победим, освободим родные края и что никакая сила этому не сможет помешать.
7
Белые проходили села Таврической губернии. Нас радостно встречали местные жители. Возникало ощущение, что мы идем по воронежской земле, как прошлым летом от Харькова в сторону Медвежьего под звуки полковых оркестров двигались части Добровольческой армии. Я чувствовала себя подругой командира армии победителя, пусть на время и откатившейся от Москвы. Наташа тоже гордилась Новиковым и постоянно подчеркивала, что она его племянница.

В одном из таврических сел во время утреннего обстрела меня ранило. Я вышла на двор умыться. Только спустилась со ступеней, как раздался треск. Почувствовала сильный удар: будто камнем стукнуло по руке. Боли почти не было, но капала кровь. В первую секунду меня охватил ужас. Такого еще не было, чтобы у меня текла кровь. Было, что текла у раненых, которых перевязывала. Я быстро вернулась на веранду и попыталась достать из санитарной сумки бинт. Но другая рука сделалась тоже ватной. И капало-капало, как при охоте с зайца, большими сгустками.

Подскочила Наташа:

– Оленька! Вы живы?!

Распахнула санитарную сумку. Вытащила тюбик и залила рану йодом. У меня в глазах засверкали искры. Наташа забинтовала онемевшую руку, сделала повязку через плечо.

– Скользящее ранение. Кость не задета, – осмотрел мою рану фельдшер. – Но можем отправить в тыл.

Мне стало обидно, что я вызвала у Вячеслава Митрофановича дополнительные хлопоты. Но кто мог предугадать, что именно тогда, когда я выйду из дома, в сад угодит шальной снаряд.

Новиков пощупал кость – я заскрежетала зубами – кивнул фельдшеру и наклонился ко мне:

– Вы останетесь с полком или поедете в тыл?

– Вы уже как-то предлагали мне дать надежного провожатого…

Напомнила ночной разговор в заброшенном селе. Конечно, я знала, что Новиков не отпустит меня. И хотя рана была несерьезная, но все-таки требовала покоя, Новиков строго-настрого приказал мне обоз не покидать и в коляске следовать за полком.

Для меня не было никакой разницы: за полком, перед полком, главное – с Вячеславом Митрофановичем. И с моей наперсницей Наташей.

В середине июня Смоленский полк стал на формирование в колонии Александерфельд. Если перевести с немецкого, «фельд» означает поле, и получалось – Поле Александра. Колонию назвали в честь какого-то Александра, может, главы немецкого рода, герцога, повелителя. Улицы колонии четко делили поселение на отдельные усадьбы, которые выделялись черепичными крышами. В глубине поселка возвышалось здание в готическом стиле с башенкой.

– Какая аскетичная кирха! – заметила Наташа.

– А вы видели католические костелы?

– Конечно, в одном Львове их, куда ни глянь.

Во Лвове я не была, и мой кругозор ограничивался только маршрутом, пройденным добровольцами при отступлении. Но мне было приятно, что общаюсь с такой образованной племянницей Вячеслава Митрофановича, с которой с полуслова находила общий язык.

В стороне от усадеб, нарушая симметричность улицы, белел небольшой домик, такой же белый, как и все, с такой же черепичной крышей, но как-то на отшибе. Мы выбрали именно его. Мутная полоска света пробивалась сквозь ставни окна, выходившего в палисадник. И было не ясно, есть ли кто в нем. В комнате, куда мы вошли, было полутемно. В мигающем свете маленькой лампы заметили гипсовое распятие на каком-то большом ящике, похожем на комод, да широкую деревянную скамью у стены, увешанной гравюрами. Хозяйка – полная блондинка с волосами, связанными в тяжелый узел – пригласила нас:

– Bitte hinein!2

И назвалась:

– Luisa!

Я поняла – Луиза.

Вбежал и сразу cкрылся ее муж.

– Klaus, – сказала она.

Клаус.

Раскрылись ставни, и в доме сделалось светло.



Нам отвели две соседние комнаты: одну мне с Наташей, другую Новикову, в которой часто собирался штаб полка. Моя рука заживала. Я по крупицам вспоминала названия трав, о которых услышала от вещуньи в Старом Крыму, заматывала ими руку, разминала пальцы, чтобы скорее вернуться в строй.

В трех вестах от немецкой колонии в логу спряталось брошенное графское имение. Своими размерами оно напоминало дворец. Когда мы приехали туда, Новиков повел в грандиозную, двусветлую залу. Обветшалая позолота на стенах, потускневший паркет на полу говорили о прошлом величии хозяина и последующем его обнищании.

Новиков произнес:

– Здесь мы сыграем нашу свадьбу!

Во мне все всколыхнулось: только в глубине души я позволяла себе думать о свадьбе, боясь отвлечь Новикова от нужных дел. А тут – он сам заговорил об этом! Мне не повезло в Воронеже: вместо венчания в Смоленском соборе пришлось спешить в Касторную, не повезло в Ростове: Новиков лечился от раны ноги, не решалась напоминать об этом в Керчи.

– Так что, венчаемся по лютеранскому обряду или по православному? – осмелела я.

– Вы думаете, что мы не найдем церковь и нам придется идти в кирху? – спросил Новиков.

– А что, упрощенный обряд, не водят три раза вокруг амвона, свадьба – скорее посиделки, чем гулянье…

– Я бы Оленька, если бы мне позволила вера, венчался с вами во всех церквях России, во всех костелах Европы, во всех мечетях Аравии, во всех пагодах Японии!

– Вячеслав Митрофанович! Никогда не бросайте меня! – вдруг вырвалось из меня, и моя голова упала ему на грудь.


8
Приготовления к свадьбе проходили спешно. В любой день смоленцев могли отправить на фронт. Белые уже подошли к Днепру, захватили Мелитополь – город на пути к Ростову. Не за горами была встреча со столицей Северного Кавказа, Харьковом, Воронежем – так думала я. Шить венчальное платье на заказ было некогда; ехать в Ялту за нарядами – далеко; надеяться на то, что его пришлют из Медвежьего – оно уже год пылилось в шкафу – глупо. Не было и приданого.

Я решила венчаться в одежде сестры милосердия: белой кофточке со стоячим воротничком, длинной белой юбке, в белом платочке с красным крестом на лбу. Мои волосы уже отросли и скрыли последствия перенесенного тифа. Новиков в честь знаменательного события пришил к мундиру позолоченные погоны.

Мне рассказали, как по-походному на сестре поручика женился командир бронепоезда «Единая Россия». Свадьбу сыграли в Мелитополе на частной квартире. На свадьбе присутствовали шестеро старых друзей. А домом молодых оказалось купе в штабном вагоне бронепоезда.

– У нас место определено, – вспомнила дворец. – Гулять будет весь полк! А купе бронепоезда заменит усадьба в немецкой колонии.

В назначенный день коляски с двумя парами отъехали от колонии. Им предстояло проделать путь по степи до ближайшего малороссийского села, где уже ждал старичок-священник. В первой коляске со мной ехал Новиков. Во второй – свидетели – брат Сергей и племянница Новикова Наталья Леонидовна.

Румяное солнце, словно клоун на арене цирка, смеялось. Стежками впадали в проселок тропинки. Было необычайно тихо. Я склонила голову на погон Вячеславу Митрофановичу, держалась за его рукав, слушала похрапывание лошади, скрип рессор и думала: «Так бы ехать и ехать до самого Воронежа».

Мы проехали пару верст, дорога раздвоилась. Лошади встали на распутье. Вспомнились слова из сказки: «Направо пойдешь, коня потеряешь, налево – сам погибнешь».

Новиков посмотрел на меня, улыбнулся и хлестнул лошадей – они пошли посередине к видневшейся за бугром маковке с крестом. По грудь лошадей колосилась трава, впереди взлетали стаи птиц.

Неожиданно тишину простора разбудил колокол. Как я ждала этого события и как теперь его боялась! Казалось, все должно было отойти в сторону, забыться, с этой поры мне предстояло стать законной женой Вячеслава Митрфановича, заканчивалось положение неполноценной супруги, как бы блудливой по старым канонам. Наш союз должны были освятить перед Богом, скрепить печатью вечности, и вместе с тем чувствовалось что-то не то. Я не могла понять причины своего беспокойства.

Когда сошла с коляски, когда шагнула к распахнутым воротам церкви, в которых стоял низенький батюшка в бархатной камилавке, я почувствовала, что ноги подкашиваются.

«Что происходит?» – спрашивала себя.

За мной были Наташа с моим братом Сергеем. Наташа направлялась тоже в церковь. Может, мое волнение было вызвано тем, что под венец шла я, а не она? Ведь Наташа тоже могла с кем-то, хотя бы с Сергеем, войти сейчас в храм и выйти женой. Но волноваться по этому поводу посчитала неуместным. Если бы они пожелали, у них бы совершилось, что и у нас. Или я была не так одета? На мне не было подвенечного платья. Оно пылилось в шкафу в Медвежьем. А в одеянии сестры милосердия могла показаться кому-то и неугодной…

Или…


Но успокаивало: не может же Всевышний не видеть, сколько претерпела, выстрадала я! Не может остаться ко мне равнодушным!

И словно чудо – только ступила под своды церквушки, как волнение покинуло, отпустило.

Колокол еще звенел – а я уже мысленно улетала далеко-далеко, где благородные витязи встречают своих невест в белоснежном одеянии, где сутками звучит волшебная музыка и новобрачных ласкает бархатный ветер...

Над головами повисли короны.

– Венчаются раб божий Вячеслав рабе божьей Ольге…

Потом что-то звякнуло. Я ощутила холодок кольца на пальце. Батюшка потянул нас по кругу, поплыли венцы, сзади заскрипели обувью Наташа с Сергеем… Просфоры и кагор, о которых дурно думала раньше, пришлись как нельзя, кстати…

С колокольным звоном покидали церковку. Звучные звуки словно подхватывали мои слова: «Слушайте все! С вами говорит Ольга Алмазова! Ольга Новикова! Вы свидетели свершения самой светлой, самой верной, самой крепкой любви!» – и несли во все стороны света, во все миры и галактики.
9
Меня привезли в графское имение, где вокруг длинных столов, уставленных тарелками с яствами, бутылками изысканных масандровских вин и бутылями немецкого шнапса шумели смоленцы. Не оказалось разве что торта с тележное колесо и выложенных коржами надписей «Вячеславу и Ольге».

Оглушительное «Ура!» раздалось при нашем появлении. Такое «Ура!» можно было услышать под Полтавой, где разбили шведов, в Тарутино, откуда по смоленской дороге погнали французов, на Шипке, где опрокинули турок. Я невольно заткнула уши, и у меня закружилась голова.

Командир дроздовцев полковник Манштейн своей единственной рукой порывисто поднял чарку:

– Господа! Позвольте выпить за тот день и час, когда Ольга Алмазова-Новикова с мужем Вячеславом Новиковым войдут в палаты Московского кремля и им вручат самые почетные награды России!

– Ура! – снова оглушило зал.

Мне трудно описать свадьбу. Произносились тосты, взахлеб кричали: «Горько! Горько!» – и я только успевала прятать припухшие губы; фотограф бегал между гостей, и над головами взлетала дымная вспышка.

Уманец подарил Новикову красные шаровары, которые тот бросил на пол, растер сапогами и по ним пошли отбивать чечетку каблуки смоленцев.

Новиков осторожно прикрепил мне на грудь серебряную брошь с бирюзой:

– Носи на долгие лета…

Бирюза блестела воском, в котором как бы отражался морской залив. Я украдкой разглядывала брошь, обручальное кольцо с гравировкой «спаси и сохрани». Мне было хорошо и вместе с тем неловко: все взоры обращены на меня. Вспомнились родители, жители Медвежьего, Ерофеевки, Трещевки, все, кто хотел погулять на моей свадьбе. Хотя такое было невозможно… Свадьба гремела… Может, ей чего-то не достовало… Может, широты, навеянной тостом Манштейна? Кремлевского размаха? Но несмотря ни на что, я была счастлива.

– Ich wunsche Ihnen Gluck!3 – встретила нас Луиза и протянула льняную скатерть с кружевами и вышитыми цветами.

Луиза не очень хорошо говорила по-русски и часто, чтобы не запутаться, переходила на немецкую речь.

– Что это значит? – спросил Новиков, принимая скатерть.

Я по-немецки не понимала и пожала плечами.

– Soyez heureux!4 – присоединилась к словам немки Наташа.

– Нам желают счастья! – я перевела с французского слова Натальи Леонидовны.

Клаус раскупорил бочонок пива – он держал кнапу, кнайпу, knaipe5 – пивную, варил пиво из зерна и хмеля. Новиков миролюбиво пожал руку немцу, с земляками которого когда-то воевал на австрийском фронте.

Во время застолья никто не кричал: «Горько!», никто не пускался в пляс. Все проходило чинно и размеренно. Наташа вглядывалась в гипсовое распятие на большом ящике, переводила взгляд на гравюры на стене. Луиза смотрела на меня, показывала на грудь, где отливала морским заливом серебряная брошь, на Новикова и повторяла:

– Zehr Gut6

И в конце произнесла:

– Gluckliche Reise!7

Ее последнюю фразу перевела Наташа:

– Счастливого путешествия!

– Какого еще путешествия? – удивилась я.

– Супруги после свадьбы всегда отправляются в путешествие…

– Да, да! – словно выплеснулось из Новикова. – Сначала в Ростов, потом в Донбасс, а там в Москву! С пушками и пулеметами…

Как счастливы мы были! Как молоды! Как много дорог открывалось впереди! И это притом, что наша жизнь на каждом шагу висела на волос от смерти.
10
Пожелание Луизы сбылось. Наш медовый месяц начался с путешествия. Манштейн отпустил Новикова на три дня, и мы уехали в Мелитополь. Город гудел от наводнивших его военных, сестер милосердия, дам в белых платьях. По улицам носились извозчики, развозя шумные компании. В городском саду играл оркестр, все кафе переполнили веселящиеся офицеры. Но нас тяготило шумное соседство и, пробыв в Мелитополе несколько часов, мы ускакали на песчаную косу, лучом уходившую в море.

За время моих странствий я видела много достопримечательностей юга России. Вдохнула Ростов, побывала в предгорьях Кавказа, испытала Черное море и теперь скакала по азовской косе, которую обмывали волны.

Я пришпорила коня – он пошел галопом, разбрасывая брызги из-под копыт. Дарьял с Новиковым позволил оторваться и потом нагнал, обошел и выдавил с косы на глубину. Вячеслав Митрофанович, как заправский наездник, преградил дорогу – кони столкнулись в развороте – и произнес:

– Пропуск, мадам!

Под «пропуском» подразумевалась награда всаднику – и я, в который раз ткнулась мокрыми от брызг губами в его соленое от моря лицо.

При очередном разгоне мы свалились в воду…

Коса тянулась бесконечно. Она сужалась, и ветер переливал воду с одного ее края на другой, расширялась золотистым стометровым пляжем. Вокруг не было ни души, и только на акватории моря виднелись отдельные рыбацкие барки… Горячий песок… Неутолимое желание одарить счастьем друг друга… Бархатная вода… Шрапнель – перловая крупа и камса – мелкая черноморская рыбешка показались вкуснее самых изысканных блюд…

Яблоко заката на слиянии морской глади и бескрайней степи… Яблоко восхода на барашках гонимых волн… Так текли наши лучшие дни…

Медовый месяц переместился на материк. Осколком вспыхивало солце, жарило от боев на полях Тавриды. Смоленский полк двигался вперед. Там, где красные успевали вырыть окопы и поставить ряды кольев с колючей проволокой, прибегали к помощи артиллерии. После недолгой перестрелки батарей Новиков поднимал людей в атаку. Наша конница обходила противника – беспорядочная стрельба – и красные бежали.

Мы проходили колонии, села, станции. Двигались по лощинам, полям, рощам, отрезая красным отход на север.

Помню, стояла лунная ночь. Впереди очертилось село. Разведчики доложили: «Полно красных». В потемках застыли в немоте всадники, орудия, пехота с ружьями к ноге. Все словно замерли, затаили дыхание.

– Вперед! – скомандовал Новиков.

Смоленцы пошли, не кашляя, папиросы погашены, кони, чуя напряжение, едва ступали, амуниция приглушенно гремела.

Налет удался – через пятнадцать минут начали приводить пленных, еще разогретых сном, в неряшливо сбитом белье, бессмысленно озирающихся.

Пленных собрали на околице и окружили пулеметами. Их насчиталось несколько сотен. Многие прошли несколько фронтов. Были такие, кто служил у Колчака, попал в плен к красным, теперь от красных к белым… Их построили и отправили в тыл комплектовать наши части. Может, не предполагая, что при первой опасности те вновь переметнутся, а, может, надеясь, что белых не предадут.

Спокойно восприняла, как из плотной толпы вывели комиссаров и командиров. Их ждало возмездие. Что ж, они не пожалели отца Натальи Леонидовны! Без особых эмоций наблюдала за происходящим. И вместе с тем, что-то содрогнулось в душе.

Сдавались и брались в плен красноармейцы, но среди них офицерами оказывались единицы. Надежды на то, что офицеры будут переходить на сторону белых, не оправдывались. Были даже такие, которые оказывали сопротивление, ссылаясь на воззвание генерала Брусилова: служить честно в Красной армии.

О них Новиков говорил:

– Генерал Брусилов успешно командовал в Карпатах… А теперь затуманил мозги… Но ни он, ни его холуи не понимают, к кому подались на службу…

Какими пророческими оказались эти слова!

Как-то Новиков изрядно повеселел. Смоленцы взяли в полукольцо узловую станцию. Построились в цепь и пошли вперед. По ним стреляли, на моих глазах от разрыва снаряда волчком подкинуло в небо всадника. Но полк не дрогнул и продолжал идти. Красные не выдержали напора и бросились бежать. Бежали группами, в полном беспорядке. Их командир – бывший офицер – ускакал. Нам в плен сдался целый батальон новобранцев. Вскоре выяснили: против нас воевали воронежцы вместе с командиром Лебедевым!

– Это тот, что был комендантом Воронежа? – не поверилось мне.

– Он самый, – сказали пленные.

Оказывается, когда смоленцы подходили к станции, Лебедев спрятался в бронепоезд, попытался прорваться, но на пути положили шпалы. Лебедев в последний момент переоделся в одежду крестьянки и скрылся.

– Постовский, – вспомнила горе-генерала. – Сколькео же их развелось…

Пленные рассказали, что Лебедева из Касторной отправили в госпиталь в Валуйки, госпиталь эвакуировали в Екатеринодар, где он дождался прихода красных.

– Хорошо устроился!

Выходило, моя просьба сыграла свою роль в освобождении прапорщика.

Жаль, что на этот раз не удалось отправить Лебедева в Крым. Там бы с ним окончательно разобрались в контрразведке. Воронежцы пополнили полк и тронулись с нами в наступление по приазовью.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница