Ольга алмазова



страница6/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23
Глава 5
1
В июле и августе продолжились ожесточенные бои. Победы давались все большей кровью. Ощущалась нехватка винтовок, пулеметов, патронов, средств передвижения, провианта. Тыл с нуждами армии не справлялся. Приходилось искать пропитание, повозки и тягловую силу самим.

Как-то в полк прибежали два иудея.

Кричат:

– Солдаты насилуют! Забирают лошадей!

Новиков позвал их к себе.

Они затарахтели своими жалобами.

– Не сейчас надо протестовать, – сказал, выслушав их, Новиков. – А тогда, когда большевикам рукоплескали!

– Как рукоплескали? – воскликнули хором.

– А вот так! – Новиков захлопал в ладоши.

– Но почему вы решили, что Лева рукоплескал? – манерно возмутился старший возрастом.

– А разве ты взялся за оружие и остановил?! – Новиков вскочил.

Иудеи замерли.

– Вот и получайте!

Ходоков как сдуло.

Новиков вызвал Уманца и приказал лошадей не возвращать. А у жалобщиков забрать еще и по телеге для обоза.

– Думать надо прежде, чем что-то делаешь, – объяснил мне свое решение. – Человек в ответе за каждый свой шаг. За каждую мелочь…

За десять месяцев походов, распутицы, морозов, боев я из юной гимназистки, у которой не обсохло молоко на губах, превратилась в закоренелого воина-смоленца. Выучилась метко стрелять, отлично скакать на коне я умела прежде, могла быстро перевязать раненого, научилась пользоваться травами, когда под рукой не оказывалось лекарств. И многое девичье как бы улетучилось, выветрилось из меня.

Пришлось вести дневник Смоленского полка. Не имея воинского образования, чертить карты. Новиков делился со мной планами боевых действий. Сергей, который состоял при штабе полка, поручал готовить донесения в штаб корпуса.

Порой я смотрела на себя в зеркало и спрашивала:

– А чем я не Шурочка Азарова, которая с гусарами воевала с Наполеоном?

В Наталье Леонидовне меньше чувствовалось армейской жилки, ее не привлекали к полковой жизни, как меня. Она продолжала мечтать о Франции, куда намеревалась уехать сразу после взятия Москвы, а мои скромные познания французского языка все больше забывались.

14 сентября я записала в дневник: «Дроздовскую дивизию собрался навестить главнокомандующий Врангель».

Мы ждали его с самого утра. Всем выдали новое обмундирование, предоставили возможность привести себя в порядок. Была проведена даже репетиция, которую попытался омрачить налет самолетов красных. Но нам повезло, репетиция подходила к концу, когда появились семь истребителей и огромный «Илья Муромец». Они сбросили много бомб, но никто не пострадал. Выпустили тучу листовок. Небо от бумажек сделалось в крапинку. Они медленно опускались, порхая на ветру.

Я подхватила один из листков.

«Сегодня у вас будет Врангель. Не верьте ему, что он будет говорить…» – прочитала.
Содержание на меня никакого впечатления не произвело.

Наталья Леонидовна заметила по этому поводу:

– Какие глупые люди. А кому нам верить?

Около шести вечера затарахтели наши аэропланы, и на дороге поднялся шлейф пыли. Показалась вереница автомобилей. Я увидела Врангеля – рослого генерала с высоко поднятой головой. Он был в дроздовских малиновых погонах. Это сразу нашло отклик в сердцах стоявших в шеренгах. Генерал Кутепов шел за ним в полной дроздовской форме. Мне снова вспомнился генерал Постовский, который своей формой пренебрегал, и я рассмеялась.

– Сестра! Вы не на ярмарке! – приструнил Сергей, который вытянулся по стойке смирно.

За Врангелем и его генералами тянулась свита военных в формах офицеров иностранных государств.

– Американец! Англичанин! Тот вон француз. Э! И япошка! – подмечал Сергей.

Было приятно осознавать, что нам уделялось такое внимание. Но то, что в числе гостей окажется похожий на подростка японец, никак не ожидала. Я тогда еще не знала, что многие государства оказывали помощь не бескорыстно. Их интересовали русские земли.

Врангель обошел построенные части. Приколол ордена на грудь начальнику Дроздовской дивизии, его помощнику полковнику Манштейну (накануне Манштейн сдал 3-ий Дроздовский полк и стал помощником начальника дивизии), вручил артиллеристам блестящие трубы с серебряными дощечками.

– Пусть эти трубы протрубят атаку, а атака – это победа! – воскликнул Врангель.

Меня покоробило: опять обошли Новикова! Теперь с наградой. Но я знала, что главное для Вячеслава Митрофановича не отметка заслуг начальством, а отношение к нему солдат.

Рота за ротой пошли войска церемониальным маршем. Мы шагали в коробке смоленцев, и мне казалось, что я родилась не девчонкой, а мальчишкой, выросла не девушкой, а юношей и теперь чеканила шаг не сестрой милосердия, а воинским чином. За нами двигался конный эскадрон.

После смотра все поспешили в собор, где епископ отслужил торжественную службу и благословил белых на новые победы.

Вечером Врангель пригласил командиров на праздничный обед и Новикова в том числе. Жен туда не позвали. Каким бы ни был хорошим офицером Врангель, но это был не Шкуро! Тот бы не позволил дамам остаться на улице! Шкуро, Андрей Григорьевич… Мы его не видели с Касторной. После конфликта с деникинскими генералами он оказался не у дел, а когда Деникина сменил Врангель, его вовсе услали за границу.

Как это знакомо.
2
После приезда Врангеля разнеслись вести о скором наступлении. Смоленцев вывели из состава Дроздовской дивизии и на правах полка влили в 6-ую пехотную дивизию, в которой также воевали алексеевцы полковника Бузуна. Я с нетерпением ждала встречи с Вандой Иосифовной и спрашивала себя: «Изменилась ли она? В лучшую или худшую сторону?»

Не знаю, почему, но Новиков оставил моего брата у дроздовцев.

– Пусть набирается самостоятельности, – сказал он.

Конечно, в Смоленском полку Сергей находился под опекой Вячеслава Митрофановича, а там ему предстояло полагаться только на себя. Я боялась за брата и при каждом удобном случае слала в Дроздовскую дивизию письма. Изредка получала весточки от брата, которые переписывала в дневник.

Из них узнавала о ратных буднях дроздовцев. Мы с Наташей зачитывались его ответами.
«Оленька и Наташенька! Наша конница ворвалась в город Орехов с севера и вызвала у красных переполох… Сергей. 18 сентября».
«20 сентября. Захвачена Софиевка».
«21 сентября. Наш 3-ий Дроздовский полк двинулся по дороге Синельниково-Екатеринослав…»
Екатеринослав это ныне Днепропетровск.
«24 сентября. Взята Ново-Гуповка. Зарублен командир советской бригады, который должен был отбить Ново-Гуповку на следующий день».
«27 сентября. Разгромлен состав с семьями планируемых руководителей Северной Таврии».
– Уже посчитали Северную Таврию своей!
«28 сентября. Обороняем Ново-Гуповку. Красные предприняли атаку, но мы с помощью броневиков их быстро отбросили. Преследуем врага».
«30 сентября. Захвачено Синельниково. Видел, как со станции удирали тачанки, и поезд мчался на всех парах, увозя станционное начальство».
Проезжий дроздовец рассказал:

– На вокзале в Синельниково все было изодрано, разломано. На стене висел плакат с изображением генерала Николаева: при генеральских погонах, в царской форме и надписью «Красный генерал Николаев расстрелян под Петербургом генералом Юденичем». И приписка: «за то, что отказался служить у белых и объявил, что служит советам по убеждению».

– Кто такой Николаев? – спросила я у Новикова.

– Шкурник и лизоблюд по отношению к начальству. Зверь – к подчиненным. С ним служил мой однокурсник, – охарактеризовал генерала Вячеслав Митрофанович.

«Вот где пригодились способности Николаева», – с горечью, чего-то не понимая, подумала я.

Брат писал:


«1 октября. Появлялись бронепоезда красных. Дразнились. Дроздовцы откинули их».
«В непрерывном бою, не давая противнику опомниться, поражая внезапностью, мы гоним его к Днепру».
– Ура! Скоро форсируют Днепр!
И вот с депешей в штаб корпуса заехал Сергей. Он был на подъеме. Обнял меня, расцеловал.

– Только послушай! Смятые толпы противника кинулись к Днепру. Они хотели скорее нас добраться до него и скрыться! – с пафосом говорил брат. – Лошади дроздовцев вымотались, покрылись пеной и грязью, но скакали на противника мелкой рысью. Я впервые увидел атаку конницы сбитой рысцой. Мы въехали на высоту. Перед нами развертывалась приднепровская равнина. Ее забили отступающие обозы, артиллерия. Она кишела народом, ходила ходуном. Мы гнали эти полчища. Увидев конников на холме, красные обезумели. Тачанки бросали в воду. Топили пушки. Дрались между собой. Пускались вплавь в амуниции. Тонули люди и кони. Мы сметали их огнем в Днепр. Звучал наш оркестр. Пленных не счесть. Так мы вышли к Днепру у села Варваровка…

Патетика рассказа, масштаб разгрома противника овладели моим воображением. Мне рисовались победные картины у Днепра, которого я еще и не видела, и отныне мечтала о том дне, когда полной грудью вдохну днепровский воздух и воскликну:

– О, Днепр! Днеприще…

Рядом от счастья плакала Наташа.
3
Смоленцы не уступали дроздовцам. Они день за днем уходили в один рейд за другим. Ночью врывались в село: красные, ошалевшие ото сна, ничего не понимая, бежали; в другое. Шли зигзагами – никто не мог понять, в каком населенном пункте окажется полк в следующий час. Тучи пленных. Человеческие стада. Полк тяжелел, гоня колонны военных арестантов, которых с ближайшего привала отправляли в тыл.

Взята станция. Пути забило составами, вокруг шныряли толпы людей. Из вагонов выскакивали пассажиры с нужными и ненужными вещами. Составы стояли так плотно, что для того, чтобы пройти железнодорожное полотно, приходилось растаскивать вагоны. За две версты от полотна валялись стулья, корзины, чемоданы, различные бумаги, одежда…

Взято село…

Освобождена колония…

Складывалось впечатление, что половина населения огромного края снялась с насиженных мест: всё куда-то перемещалось, двигалось, бежало. Но, бросалось в глаза и другое: вторая половина – крестьяне – принялись убирать урожай! Спрашивалось: почему они его не убирали раньше? Боялись реквизиций красных? Боялись, что красные отберут зерно, скот, инвентарь? Возможно. На полях кипела уборочная страда, и наши солдаты помогали крестьянам.

А тем временем готовилась Заднепровская операция. Операция, которая должна была окончательно изменить ход военных действий в пользу белых. Смоленцы выдвинулись к Днепру южнее дроздовцев. 6 октября прошли тридцать пять верст. Говорили: «Уже близко Днепр». Скорее бы! Сзади двигался обоз с понтонными лодками.

«Будем переправляться через Днепр» – догадывались мы.

Вечером вошли в село Ушкалка – это на левом берегу Днепра, если смотреть по течению, то южнее города Никополя.

Блестящий, играющий бликами Днепр показался шире Дона во столько же раз, во сколько Дон шире реки Воронеж. Огромная река! И воздух, как у моря! Свежо, плотно обдувает.

Поступил приказ: находиться в хатах, но не ложиться.

Баба-хозяйка предложила сготовить галушки.

Какая гостеприимность!

– Да мы скоро уйдем, – сказали с Натальей.

– Успею…


Минут через двадцать уже готовы галушки с салом. Я удивилась такой сноровке.

– Галушки с салом в украинской хате – это прекрасно! – облизывали пальчики с Новиковой Натальей.

Мы в домохозяйки пока не годились и питались тем, что готовили на полковой кухне кашевары.

Кто-то сказал, что Врангель заключил союз с Махно, и с нами на красных пойдут махновцы. Невольно вспомнилось, сколько нервов потрепали деникинцам эти самостийцы из Малороссии, и я не знала, радоваться такому известию или нет.

Выступили в полночь. Спустились по крутому берегу к Днепру. Нас вел лохматый махновец, одетый, как актер цирка. Нужно было сначала пересечь рукав Днепра, затем перейти остров, а далее переправляться через Днепр. Держались осторожно: на перешейке могли напороться на заставу красных.

Шли тихо, только трава шуршала под ногами. Стояла украинская ночь: темно хоть глаза выколи. Забрезжило русло Днепра шириной в три четверти версты. Предательски заквакали лягушки, но противник не проявил себя. Солдаты погрузились в лодки и поплыли на другой берег. Саперы принялись наводить мост: плюхались понтоны, стучали топоры, сколачивалась переправа.

– Мост готов! – раздалось.

– Переправляем артиллерию, а потом пойдет пехота!

Обозы пошли по мосту. Он дрожал, качались лодки, понтонеры вычерпывали воду из лодок. С нами переходили мост алексеевцы, но полковника Бузуна и его Ванды Иосифовны, как не всматривалась, не увидела. По малиново-черным погонам узнала корниловцев. В гуще корниловцев тянули кабели телефонисты.

На повозке сестер милосердия мы перебрались на правую сторону Днепра.

– Здесь исторические места, – говорила Наташа, кутаясь от утренней прохлады в одеяло. – Где-то выше по течению была Запорожская Сечь…

Если раньше я восхищалась вольницей казаков, к которым относила усатых запорожцев с их длинными чубами, то после нападения на нас «зеленых», восстания Махно в тылу Деникина, которое, может, и навлекло беду на Добровольческую армию, и она покатилась к Новороссийску, отношение к этим ухарям у меня изменилось. Было легко рассуждать о свободе, о неподчинении никому, но последовавшие за этим погромы и дикие оргии шокировали. Поэтому я с опаской смотрела на временных братьев по оружию. Думаю, и Новиков не меньше остерегался их, хотя и обыгрывал запорожцев, составляя от их имени письма вместо польского короля и турецкого султана – кремлевским вожакам.

С одного берега Днепра тянулись к мосту орудия, обозы, дымились кухни – армия переправлялась на Правобережную Украину. Начиналась Заднепровская операция.

4
Переправа прошла благополучно. Когда войска уже вытягивались на другой берег, из плавней застрочил пулемет. Смоленцы пошли через болото в обход. Пулемет вскоре замолчал. Из камышей поодиночке выкурили красных: их бродило там несколько рот. Они выходили с поднятыми руками в серых шинелях и без сапог.

Уманец подогнал группу пленных.

– Что же не заметили нас? – спросил их Новиков.

– А мы приняли вас за баб…

– Каких еще баб?

Оказалось, солдат на лодках посчитали за крестьянок, которые переправлялись через Днепр: ездили в Крым за солью. Они всегда их пропускали за самогон, и вот просчитались.

«А стук топров, тоже не слышали?» – хотела спросить, но, видя помятые с похмелья лица, не стала.

9 октября в 5 утра смоленцы двинулись на запад, корниловцы пошли на север. Белые растекались по Украине. К вечеру мы подошли к какой-то реке, на другой стороне которой тянулось большое село. На горе белела церковь, около берега стоял паром. Только наш разъезд сунулся к парому, как посыпались пули, затрещали пулеметы. Берег, на котором оказались смоленцы, был низкий, песчаный, а противоположный – высокий. И нас хорошо было видно с горы. В ста шагах от кромки берега торчала поросль небольшого леса, ближе к воде темнели кусты. Мы пробрались и залегли в кустах. Песок впереди буквально кипел от пуль.

Новиков предложил:

– Кто хочет получить серебряный или деревянный крест?

Рядом лежали Косцов и Флигерт – они спрятали головы в плечи. Смельчаков не оказалось.

– Никто не хочет?! Эх вы! Придется мне…

Я хотела схватить его, но разве остановишь. Он перекрестился, выскочил из кустов и, пригибаясь, побежал по песку. Все думали – убьют. Пыль поднималась от падающих пуль. Я закрыла глаза руками. Новиков бежал, а у меня сердце стучало, как молотобойня. Новиков достиг берега, упал на песок и начал руками нагребать перед собой кучу. За ним поднялись и кинулись другие. Бежали, упали, окопались.

Заметила, как Новиков показал на каблук – его разворотила пуля, чудом не задев ступню.

Что это – везение? Или, Новикова оберегала моя любовь?

Как бы мне хотелось, чтобы оберегала…

Я верила в волшебство любви.

Стрельба утихла только под вечер. Мы обработали раны, отнесли в обоз поручика, у которого перебило коленку. Всю лунную, полную сказочной таинственности ночь, мы просидели в кустах. Я нашептывала приходящие в голову заклинания, теребила шевелюру Вячеславу Митрофановичу и доламывала рваный каблук, в конце концов, кинув им в лягушек.

А с утра перестрелка возобновилась. Адская! Красные били по нам с горы, из-за заборов, а один пулемет установили на пароме. Трескотня и уханье настолько утомили мой слух, что казалось, что стрельба не то приближается, не то отдаляется, и тогда из полузабытья меня выводил укус комара или чихание Натальи.

Слава Богу! Подоспели кубанцы Бабиева. С гиканьем, ржанием лошадей, с поднятыми винтовками и шашками они переправилась через речку ниже по течению и начали обходить село. Смоленцы двинулись вброд. Красные побежали. К нам, словно ожидая подходящей момент, погнал с другого берега паром старикашка: переправлять обоз и пушки.

Пришло радостное известие: корниловцы взяли Никополь – город на правом берегу Днепра. Операция разворачивалась успешно. Стояла задача скатиться «сверху» вдоль Днепра на противника, окопавшегося в Каховке. Каховка была опаснейшим участком нашего фронта – там, из низовья Днепра, красные в любой момент могли ударить в тыл и свернуть наше наступление.

По ночам стало холодно, и даже вода в лужах покрывалась тонким льдом, а земля белела от инея. Но это не останавливало порыва. 28 сентября смоленцы выступили на село Мариинское: оно виднелось в шести верстах на горизонте. Наши батареи стали в поле и жарили беспрерывно по врагу. С опушки по нам строчил пулемет, из-за хат выскакивала тачанка красных.

Слева хрипло кричал Златоустов:

– Цепь, вперед!

Справа Мыльцев-Минашкин:

– Цепь!

Роты поднялись и стремительным броском выбили красных из окопов. Преследуя бегущих, смоленцы ворвались в Мариинское. Видно было, как красные «шпарили» через огороды, заборы, плетни, а вокруг валялись брошенные винтовки.



Когда мы подбирали раненых, я увидела отвратительную картину: из хат вывалили бабы и принялись снимать с убитых ботинки, сапоги, одежду.

Я вскинула винтовку и несколько раз выстрелила над головами женщин. Их сдуло, как ветром. А Наташа прохихикала:

– Вон с того бы большевичка сняли… Стыдобу бы всему миру показали…

Она не могла простить красным убийство своего отца. Да и я, очутись на ее месте, вряд ли простила.


5
Смоленцы оседлали бугор. Красные пошли в контратаку. С ними двигался броневик, но почему-то плохо ориентировался на местности. Спокойно спустился в балку с топким ручьем и высоким со стороны смоленцев берегом.

Новиков приказал скакать к артиллеристам и подтянуть орудие. Но орудие не понадобилось.

Увидев смоленцев на горке, броневик стал искать, где бы ему переправиться назад. Видно было, что он торопился, быстро менял место, гудел, потом выехал на параллельную ручью дорогу и увяз. Команда выскочила и побежала через ручей. Смоленцы даже не стали по ним стрелять за такой подарок. Потом долго рассматривали броневик, хотели оставить в полку, но поступила команда отправить добычу в штаб дивизии.

Мы окунулись в безостановочное наступление, громя противника по всей длинне фронта. Помню, у глубокой балки противник предпринял отчаянное контрнаступление. Но батареи выдвинули на линию наших цепей, они открыли огонь на картечь, и противника отбросило на конницу Бабиева, которая зашла ему в тыл. Враг бежал, бросая винтовки, пулеметы, тачанки... В одной из тачанок нашли огромный красный флаг с надписью золотистыми буквами «Да здравствует непобедимая Рабоче-крестьянская Красная Армия».

Вот тебе и непобедимая!

Трусоватая…

Новиков сказал:

– Заберем знамя с собой и бросим его под стены Кремля!

Флаг отделили от древка и теперь возили, как реликвию, при штабе полка.

Хочется сказать о генерале Бабиеве. Это был такой же бесстрашный командир, как Новиков. Его казаки наводили ужас на красных, как когда-то кубанцы Шкуро. Он сражался одной левой рукой: правая была отнята, как у полковника Манштейна. Рассказывали, что один буденновец схватил Бабиева за конец красного кубанского башлыка и с криком: «А, попалси!» замахнулся шашкой. Но тут же свалился от удара – Бабиев держал поводья в зубах, а левой рукой сбил наездника. За такими командирами солдаты шли в огонь и воду. Они были уверены, что в случае опасности, командир не оставит своего воина в беде.

Мы стали на привал около развалин разграбленной усадьбы. Мрачно чернели дымоходы и обвалившиеся стены. Дорожки и клумбы заросли травой. С оголенных деревьев падали последние листья. Среди тишины вскоре затрещали костры. Над равниной, подгоняемые ветром, понеслись подожженные шары травы «перекати-поле». Они подпрыгивали, летели. Волшебное зрелище обострило мое воображение. Мне показалось, что это я пускаю их, ворожея, предсказательница из хаты, где когда-то останавливались в Крыму, теперь огненными шлейфами пускаю порчу на врага… Хочу пожечь его на сотни верст… Вплоть до Медвежьего… И только на реке Трещевке остановить огненную волну…

Как мне хотелось быть всем-всем: и женой, и вещуньей, и Жанной д,Арк, спасшей французский народ, пусть египетской императрицей, лишь бы только сокрушить ненавистных мужу большевиков.

В очередном бою смоленцы пленили роту вместе с командиром, который назвался бывшим офицером. Его привели в штаб полка. Новиков разговаривал с ним откровенно и с полным доверием. Пленный рассказал о скверном моральном положении бывших офицеров в Красной армии, об их скрытом недовольстве и желании перейти к белым, о непрерывном запугивании их красными и напоминании им о расстрелах.

Новиков даже оставил его ужинать с нами. Потом пленного должны были отвести в роту, которая его захватила: он хотел продолжить воевать в ней с красными. Мы сидели за одним столом. Пленный ел и громко стучал ложкой по тарелке.

Наташа почему-то занервничала.

И вдруг:


– Вячеслав Митрофанович! И никакой он не офицер!

– Почему?

– На его руки гляньте!

Я посмотрела на мозолистые руки пленного:

– Ну и что, таскал пушки… Мозоли от револьвера…

– Да нет, под ногтями… Уважающий себя офицер ногти…

Я невольно глянула на остриженные ногти Новикова и длинные, с черными каемками от грязи, ногти соседа.

– Господин полковник, это чекист! Не одного офицера отправил на тот свет, – в дверях вырос Уманец.

– Это правда? – пристально посмотрел на «офицера» Новиков.

– Немало вашего благородия отправил! – зашипел «офицер», и глаза его налились кровью.

Все замешкались. Нас охватило чувство брезгливости.

– Уманец! – скомандовал Новиков. – В расход!

Адъютант выволок разговорившегося «офицера»: роте он уже не понадобился.

– Как ты его раскусил? – потом спросил Новиков Уманца.

– А у меня нюх на ЧеКа…

6
От Новикова узнали, как у дроздовцев поймали перебежчика. Тот вообще представлялся сыном Председателя второй Государственной Думы Головина. Этот «Головин» был всем похож на кадета: выправкой, холеными руками, рассказывал, как учился в кадетском корпусе, кто у них директор, как в новороссийскую эвакуацию заболел тифом и был оставлен в станице Кубанской, там захвачен красными и теперь наконец-то перешел к «своим». Был очень точен…

Офицеры ломали голову: Головин? Не Головин? Знали, что был такой Председатель Государственной Думы. Слышали, что сын кадет, воевал с добровольцами.

Но попался «Головин» на характеристике своего «родителя». На вопрос: «Какая стрижка у отца?», он замялся, а потом после настоятельных требований сказал: «Английский пробор». «А усы?» – спросили его. Он ответил: «По-английски, коротко стриженные». А Головин был лысый – голова бильярдный шар, а усы: по-вильгельмовски – густые и пышные.

Этот перебежчик «поплыл» и рассказал, что его заслали красные, чтобы разложить дроздовский полк.

Чего захотели!

У белых выявили нескольких таких перебежчиков. Среди них оказался и поручик дроздовского полка Селезнев. Но он успел скрыться в тылу. За Селезневым послали офицеров в Севастополь, но след того простыл.

– Потом мы узнали, – закончил рассказ Новиков, – что был у Головина сын – кадет, что на самом деле он остался при отступлении в станице. И этого мальчика красные захватили и вымучили из него все, что им было надо. А потом забили насмерть. И заслали к дроздовцам «Головина-младшего»…

«Бедный Сережа! Как ты там без нас?» – чуть не вырвалось у меня из груди, и я ощутила всю крепость той невидимой нити, которая связала меня с судьбой несчастного кадета.

Пальцы кололись об острие броши, висевшей на груди, но я его не чувствовала: душевная боль притупляла физическую: «Бедный мальчик… Бедный…»

Я смутно помню названия сел, которые мы проходили. Бои уже шли за Апостолово. До Каховки оставалось меньше сорока верст. Нас торопили: «Скорее вперед!» Мы слышали: «Бабиев пошел!», и радости не было предела.

Смоленцы подтверждали славное прошлое полка, отличившегося на ратных полях, шли днем и ночью, сбивая красных. В одном месте мы двигались под железнодорожным мостом. В то время, когда проходили, наверху наехал бронепоезд красных. Мы в сумерках оказались под ним.

Из бронепоезда высунулась фигура:

– Какой вы части?

Никто не ответил.

– Эй, вы! Какой части, спрашиваю?

Мы молча прибавили шагу.

– Что за черт? Оглохли совсем?

Так от нас ничего вразумительного не добились.

Но когда немного отошли, сзади раздался взрыв – подорвали бронепоезд. Сработали наши минеры.

Стало светать. Вброд перешли речку Бузулук с довольно крутыми берегами. Напрягая все силы, стремились скорее достичь Каховку.

И вдруг, не спешить… Что-то не ладится… Впереди нет врага, а нас держат!

Мы уже дошли до Херсонской губернии, и тут нас повернули. Почему? В бою у Апостолово шальной снаряд угодил в коляску с Бабиевым. И его конница сама повернула назад, увлекая всех остальных к отходу.

Как это было знакомо, когда казаки решали за всех! Захотели оставить поле боя и оставляли. Командующий нашей 2-ой армии, не в силах что-то изменить, приказал отходить на левый берег Днепра. Объяснил свое решение просто: войска натолкнулись на крупные силы противника. И, не желая подвергать армию гибели, он отдал приказ повернуть назад. Мы не поддержали своим фланговым ударом войска, которые пошли в атаку под Каховкой. Оставили их одних. И вся Заднепровская операция превратилась в авантюру.

Прошел сильный дождь с грозой. Днем сразу стало холодно и сыро. Как предыдущей осенью, чувствовалось скорое приближение зимы. Мы натягивали на себя теплые вещи, экономили патроны. Откуда-то появились тучи красных. Когда мы наступали, такого скопления не было. Они лезли отовсюду. Новиков быстрым маршем, большими переходами выводил полк из-под ударов большевиков.

Однажды смоленцы входили в село. Сельчане справляли храмовый праздник, и никому не было дела до войны. Разряженные парни и девки гуляли по улицам. Бабы сидели и лузгали семечки. Беспечно вытянулся обоз алексеевцев: повозки разбросало по улицам, пулеметные линейки лежали брошенными около плетней – солдаты полковника Бузуна встали на дневку.

И тут раздались выстрелы, топот копыт. На село неслись всадники. Парни и девки кинулись по хатам. Бабы слетели со скамеек. Повозки рванули, как бешеные. Все цеплялись за них.

Мы проскочили перекресток.

Но кавалеристы были уже близко.

«Сейчас настигнут!» – я целилась и никак не могла поймать цель.

Но красные охотились не за нами, а за повозками. Они останавливались у телег и рылись в мешках. Мы успели проскочить село, переправиться через речку и скрыться в лощине. Алексеевцы тоже чудом выскочили из мешка. Полковник Бузун прскакал мимо вместе с Вандой Иосифовной, поприветствовал нас с Вячеславом Митрофановичем отданием чести.

«Неужели так испугался полковник, что даже не нашел минуту, чтобы поговорить», – подумала я.

Мне все меньше импонировал, когда-то показавшийся идеальным командир.

7
Прохладные дни начала октября продолжились такими же буднями середины месяца. Смоленцы добрались до Днепра, к которому вереницами тянулись обозы. Повозки пропускали в несколько рядов, очень медленно, по очереди. Неделю назад мы с приподнятым настроением пересекли Днепр, мы шли побеждать. А теперь… Мост дрожал от телег, лодки качались. Телефонисты поспешно сматывали провода. Понтонеры, как и прежде, вычерпывали воду, но делали это спустя рукава. Лошади боязливо ступали на шатавшиеся баки, скрипевшие бревна. А позади уже постреливали.

Лоб Новикова покрыли морщины. Недобрые чувства одолевали его. Мы были у горнила победы, и победа снова ускользала из наших рук. В Касторной подкачали кубанцы – и здесь кубанцы, самостоятельно начавшие отход. Что же нам так не везло с казаками?

Полку поручили оборонять участок шириной в семь верст и потребовали растянуться вдоль реки.

Но Новиков категорически возразил:

– Смоленцы всегда воюют в кулаке.

И всех свел в село.

Мы стали в селе Ушкалке. Организовали разведку по берегу Днепра. Пришло время оглядеться и собраться с мыслями. Но от мыслей только еще тяжелее становилось на душе. В Ушкалке на улицах сгрудились обозы, кругом горели костры. Кубанцы с конями стояли на площади и грелись у кострищ. Их не очень-то волновало бегство с позиций, которое вынудило к отступлению 2-ую армию. Встречались алексеевцы, черкесы, самурцы – солдаты Самурского полка.

К кому подходила, только и слышала: красная конница пришла с польского фронта… поляки помирились с красными… красные всеми силами навалились на нас…

Штаб полка помещался во дворе небольшой усадьбы над самым Днепром. Однажды раздались выстрелы: на противоположном берегу появились трое и замахали руками.

– Бедолаги! Вырвались из окружения и на тебе – мост убрали, – вглядывалась в фигурки.

К ним из кустов приближались всадники. С нашего берега застучал пулемет. Всадники скрылись.

«Лодку бы!» – подумала я, готовая плыть на другой берег.

Но этому помешало мое недомогание. Я никак не могла понять, что со мной.

К вечеру кусты и реку залило туманом, как молоком. И я так и не узнала, сняли беглецов с другого берега или они воспользовались туманом и сами переправились на наш берег. А если нет? С утра, когда рассеялся туман, их уже не было видно.

«На том берегу мог остаться мой брат. Эх, только бы не остался!»

Смятение охватило меня, когда обнаружила, что я в положении. Еще не веря в это, пересчитывала дни, недели, месяцы, думая, что ошибаюсь, и те изменения, которые происходили со мной, мало о чем говорят. Но… Я не знала, что мне делать. К кому обратиться за советом… Рядом не было никого, кому бы можно было доверить самое сокровенное. Кроме, кроме… А вот ему-то я и не могла сказать… Боялась, что окажусь не кстати со своими проблемами… Мое годичное скитание если и приносило радость, то радость какую-то половинчатую, ущемленную, взрывную, если хотите, травмированную, несвободную и, главное, неспокойную. На войне спокойствия не бывает. Думала, станет меня упрекать. А если и не подаст виду, то все равно будет переживать от такого известия. Разве во время боев можно рожать?! Клубок угрызений опутал меня… Подступило отчаянье…

Как ни скрывала, Новиков заметил упадок в моем настроении и спросил: «Оленька, Вам не здоровится?» – «Да, нездоровится, – прорвалось из меня с обидой, и я прижалась к его груди. – У нас, у нас… ребенок…» – «И прекрасно! – воскликнул, немного задумавшись, и добавил. – Будет мальчик, назовем…» Он поглаживал меня по голове. Я оторвалась от его груди: «Вячеславом» – «Будет девочка – Ольгой» – с улыбкой проговорил он. И все страхи, все угрызения, все сомнения в одно мгновение улетучились.

Он рад!

Он счастлив!

И я!

Лишь остался першащий, как после самокрутки у курящих, осадок. С этого дня меня окружили особым вниманием. Смоленцы, может, зная, а может, догадываясь обо всем, освободили меня от всяких хлопот.



Волновало здоровье будущего ребенка – дитя войны – не отразится ли на нем походная жизнь матери? Нервные переживания и физические нагрузки? Я прекратила поднимать и таскать раненых. Меня никто не посылал на передовую оказывать помощь. Но все-таки сказывалось слабое питание для родительницы, вынашивающей под сердцем дитя, и я понемногу таяла.

Всматривалась в зеркало на свое утомленное лицо, в лицо моего супруга и почему-то представляла нашего ребенка, как подвижную кроху, веснушчатую девочку с длинными смоляными прядями или нежноглазого мальчика с вьющимися белокурыми волосами, которые непременно будут похожи на мать или отца.


8
Одно накладывалось на другое. Отношения с махновцами испортились, и они нападали на белые части. Батальоны корниловцев под Каховкой растаяли до рот, усеяв приднепровские поля телами убитых. Говорили, что красные даже прорвали фронт под Каховкой и отрезали нас от Крыма, и теперь в тылу гуляла конница Буденного.

Снова в моей жизни появился Буденный! Вахмистр-казак! Сколько же бед он принес мне и моим близким!

Настроение было тревожное. И какую-то поразительную стойкость проявлял Новиков:

– Терпи, цыпленок! Человеку не дается испытаний, которые он не в силах вынести.

Смоленцы стояли перед плавнями, в которых могло спрятаться несколько полков. И не знали, затаился ли кто в камышах.

26 октября красные неожиданно перешли Днепр. Смоленцы бросились атаковать. Красные лезли из всех «щелей». Смоленцы ударялись о сплошную стену и отходили. Потом контратаковали, чтобы перерезать отход противнику. Но нас выдавливали из Ушкалки.

Вскоре село настолько забило красными, что их оттуда не выкурил бы корпус самых отчаянных смельчаков. После неудачной контратаки смоленцы снова отходили – пришлось уходить по открытому полю. По нам стреляли, мы несли потери. Кое-кто двигался перебежками по низинам. Кто-то кинулся к плавням, но оттуда выскочила конница. Я ехала с Наташей в коляске и в страхе оглядывалась по сторонам. В эти минуты от опасности поддаться панике и совершить необдуманный шаг меня удерживала только близость Новикова, скачущего на Дарьяле.

И вот по всему фронту нашего участка мы увидели несметные тучи красной кавалерии, которая подходила к нам все ближе и ближе. Дистанция между нами уменьшилась до того, что мы стали ясно слышать их крики и брань в наш адрес. В ответ на это смоленцы на минуту останавливались, давали два-три залпа то в одну, то в другую сторону и продолжали отступать. Несли потери. Раненых подбирали на тачанки и загружали настолько, что нельзя уже было стрелять из пулеметов. Новиков метался от одного края полка к другому, организуя отход.

Лавы обходили фланги и были готовы сомкнуться за нами. Конники махали шашками. Я уже ни о чем не мечтала, только безболезненнее принять смерть. И тут появились корниловцы. Они шли на врага ровным строем. И нас охватило чувство победы: близко друзья! – смоленцы устремились вперед. Противник в замешательстве отхлынул.

После боя к коляске со мной и Наташей подскакал Новиков:

– Обоз отправляю в тыл! Вы уходите с ним!

– Почему?

– Вы что, не видите, что творится…

Нам рассказали, что корниловцы своих полковых дам и сестер милосердия услали в Крым.

– Вячеслав Митрофанович! Но ведь там же на пути конница Буденного…

– Ладно, когда вы со мной, мне спокойнее… Но видите, как ошалели…

– Мы живыми в плен не сдадимся! – воскликнула Наташа.

– Мне еще этого не хватало! – сказал Новиков и, как один из римских императоров, протянул руку с опущенной ладонью.


9
От корниловцев услышали о деталях катастрофы, постигшей наши войска в Каховке. Трупы с малиново-черными погонами усеяли проволочные заграждения и берега Днепра. Не помогли ни танки, ни артиллерия. Скинуть красных с рубежа не удалось. Подвели части 2-ой армии, которые должны были ударить во фланг противнику. Эх! Если бы не убило Бабиева, события развернулись бы иначе! Мы бы оседлали Каховку, и не прорвались бы в наш тыл конники врага.

Тем временем мой брат с дроздовцами находился в десяти верстах от Днепра в селе Рубановке. Командир дроздовской дивизии собрал офицеров и приказал: «Немедленно приготовиться к выступлению. В тылу гуляет Буденный!» Не успели дроздовцы выступить из села, как поступил новый приказ: идти на уничтожение двух других дивизий красной конницы и дивизии пехоты. Только отошли от Рубановки, как их атаковали красные. Дроздовцы отбились и направились выполнять задачу. По пути захватывали села, откуда вышибали красных. Пролетел летчик и обнаружил еще конницу в десять тысяч сабель с артиллерией. Дроздовцев бросили на поиски этих частей.

Складывалось впечатление, что наши тылы наводнило конницей противника, которую искали белые и пытались уничтожить.

2-ая армия заняла оборону по линии от днепровских плавней до Азовского моря. Ее штаб находился в Мелитополе. Участок от Большого Токмака – станции на железной дороге, до плавней прикрывался 6-ой пехотной дивизией, в которую входил и наш полк, и 7-ой пехотной. Смоленцев послали под Большой Токмак.

Мы пришли в колонию Андребург: здесь рылись окопы в полный рост, все делалось под зимнюю кампанию. Наконец-то мы могли зацепиться.

– Будем держать оборону всю зиму. Справа в 12-ти верстах Большой Токмак, слева в 8-ми верстах село Васильевка, – обрисовал положение Новиков.

Что ж, это радовало.

Первая ночь прошла неспокойно. Ждали противника, но он не появился. Солдаты ночевали в недорытых окопах, от холода грелись у костров. А впереди пленные вкапывали столбы под проволочные заграждения. Новиков направился обходить заставы. На бруствере одного окопа увидел «льюис» и кольты – запоздалую помощь бывших союзников по коалиции – а пулеметчики дулись в карты.

Новиков незаметно оттащил в канаву «льюис».

И к солдату:

– Где пулемет?

– Ваш благородь… не знамо… – вскочил пулеметчик.

– Эх, тетеря! – показал на яму, где блестел корпус пулемета.

– Ваш благородь… Та мы…

– Секир башка, и будет тебе «та мы»…

Во вторую ночь пленные уже кончали тянуть проволочные заграждения. Потом должны были дорыть окопы, и из них собирались скомплектовать батальон. Заставы охранения не сменялись, а красных все не было.

Поступил приказ: «Выступить в Ново-Муталь», что в 6-ти верстах от колонии. Нас сменили самурцы, которые с руганью заняли недовырытые окопы. Они, как и мы надеялись на готовность тыла.

А мы покинули Андренбург.

Дождь превратил землю в слякоть. Вспомнилась распутица на Кубани. «Неужели нас ждет повторение? Увязшие повозки? Тонущие в грязь сапоги? Тиф?»

Кое-как добрались до Ново-Мутали, разошлись по квартирам. Мы устроились в доме глухонемого немца. От огня гудела плита, мы сушились и пили горький «принс» – разновидность местного пива.

– Тебе нельзя, – говорила мне Наташа.

– Немного можно, – отвечала ей.

Мне хотелось напиться и забыться.

– Ты знаешь, а ведь когда кампания закончится, мы сможем поехать в Германию и попробовать настоящее баварское пиво, – я пыталась поддержать разговор.

– О чем ты?

– О будущей жизни. Когда не будет большевиков и наладится жизнь. И не будем вздрагивать при каждом шорохе, нам не будут сниться кошмары. Если бы ты знала, как я хочу в Медвежье! – вдруг вырвалось. – Как истосковалась душа! Скажи, разве такое возможно?

– Голубушка, успокойся…
10
Хлопьями летел снег и, падая, тут же таял. Меня уже мало волновали известия о том, что где-то прорвалась очередная партия конников и тысячи всадников бродят в тылу. Я сидела у окна и безучастно наблюдала за тем, как в конце улицы с обеих сторон складывали из плугов, борон и косилок баррикады.

«Вот так же подсобными средствами крестьяне хотели остановить казаков, – вспомнила заграждения в селе Привольном, когда казаки хотели пленить моего отца. – И что из этого вышло? Отца все равно схватили».

Часа в три дня поднялась ружейная и пулеметная стрельба. От Андребурга, где остались самурцы, к Ново-Мутали наступала кавалерия. Самурцы отчаянно отбивались, но они уже были окружены. Смоленцы выступили к ним на помощь и в поле столкнулись со стеной конницы. Наша батарея ударила картечью. Видно было, как падали лошади и всадники, а они все лезли и лезли, пытаясь обойти. Солдаты еле вытягивали ноги из липкой грязи. Казалось, все против нас: ненастье, лавина конницы, усталость.

Новиков отдал приказ поменять маршрут. Мы надеялись увернуться от конного потока.

Начало темнеть. Заморосил дождь. Мокрые и грязные смоленцы проходили по вспаханному полю. Изредка раздавалась команда «Стой!» Смоленцы останавливались, давали несколько залпов и опять шли, выбиваясь из сил. Рядом со мной ехал Уманец. Он махал пачкой листовок с законом Врангеля «О земле» и по одной разбрасывал в поле. Листы кружили и прилипали к мокрой глине. На них большими буквами выделялось:
«Всяк хозяин своей земле».
«Раньше бы! – подумалось мне. – А что раньше?»

– Красные тоже выдохлись, еле движутся, – заметил Уманец. – Небось, останутся ночевать в колонии… Дальше не пойдут…

Показались черные щиты домов, в которых не было видно огней. Мы вошли в спящее село. Новиков распорядился выставить заставы, перекусить и ложиться спать одетыми.

Мы с Наташей зашли в угловой дом, громадные комнаты которого оказались пустыми. «А где хозяева?» – спросили. Но искать не стали. Растянулись на полу и быстро заснули. Я не слышала, как вернулся с обхода Новиков, как накрыл своей шинелью: одежда на мне уже почти высохла, как при лампаде изучал карту.

На рассвете нас разбудил Флигерт.

– Я дошел до ручки... Дальше идти не могу… – сказал Новикову.

Противно было слушать мужчину, который оказался слабее бабы. Я отговаривала Флигерта, напоминала о его жене Новоскольцевой, спрашивала, не навредит ли ей? Но Флигерту уже все было безразлично. Он выдохся. Обессилел. Уверенности в том, что он сумеет дальше двигаться, не было никакой. Сказывалось его канцелярское прошлое: протирание штанов в военкомате. А везти его в отдельной повозке, было чрезмерной роскошью.

Флигерт остался.

Подморозило. Посыпала крупа. Подул холодный, северный ветер. Мы прошли двенадцать верст и остановились в колонии с костелом и еще неразграбленными домами. Добротное селение удивило порядком и достатком: вокруг все сожжено и порушено, а здесь оазис на поле войны.

Достали хлеб, испеченный на молоке. Как я давно не ела такого хлеба! Он с хрустом ломался в руках! В буквальном смысле «натрескавшись», мы расслабились. Растянулась на лавке и спрашивала себя: «А какой урожай собрали в Медвежьем?», «Сытно ли родителям и брату Алексею?», «Маме (Наташи) в Москве?» Ведь в городах, которые заняли большевики, поголовно голодали.

Обогревшись, отъевшись, отлежавшись, пополнив у колонистов запасы провизии и корма лошадям, мы тронулись дальше.
11
День выдался пасмурный, холодный. Мы не знали, где противник, и взяли направление на село Богдановку. Красных не было видно нигде. Не обнаруживали его и высланные вперед дозоры. «Враг что, ушел? Спрятался? Затаился?» – спрашивала я и не получала ответа. Смоленцы колонной двигались по сплошной равнине. Впереди рота Мыльцева-Минашкина. За ней – скомплектованный из пленных батальон. Им командовал Клавдий Златоустов. Я с сестрами милосердия ехала в середине обоза. Замыкала колонну рота Златоустова, ей теперь командовал Косцов. Часов в десять утра раздались орудийные выстрелы. Мы увидели облачка шрапнельных разрывов.

«Близко позиции».

Мы подошли к обрыву. Под обрывом в широкой долине в тишине и покое лежало село Богдановка, через которое тянулась железная дорога. Вдали виднелась станция, где на путях дымили два бронепоезда. Около бронепоездов кружили всадники.

– Королев! Узнать обстановку! – Новиков выслал разведку.

Вскоре вернулся один из разведчиков:

– Бронепоезда наши, а всадники – донцы.

Смоленцы спокойно втянулись в Богдановку и разошлись по хатам. В доме, который облюбовали мы, хозяйка принялась варить картофель в мундирах. Я вспомнила ломучий хлеб в колонии, галушки с салом в Ушкалке и подумала: «Какой гостеприимный народ… Украинцы, немцы… Как у нас в Медвежьем… – и: – Еще не все запасы вытряхнула у людей война».

Откуда-то раздались выстрелы. Снаряды с воем понеслись над головами. Стекла в хате зазвенели: вот-вот вылетят. Мы выскочили во двор: через все село бил бронепоезд. В долине затрещала ружейная и пулеметная стрельба.

Подлетел Уманец:

– Выступаем!

Улицу запрудили коляски, повозки, упряжки с пушками.

– Быстрее проходи, обозы!

– Обозы, проходи!

– Нижняя половина села занята красными! – кричал кто-то.

На горизонте показалась лава красной конницы. Она двинулась в обход. При виде огромной массы кавалерии сделалось жутко.

Новиков скакал сзади и оглядывался. Смоленцы пошли над лощиной. Новиков останавливался:

– Батальоны, ко мне!

Батальон Златоустова – главным образом пленные. Они уже были у белых, попали к красным, от красных снова к белым. Везде их брала в плен кавалерия, и они страшно боялись конницы. При ее появлении растерялись и побежали.

Златоустов стрелял вверх и кричал:

– Назад! Назад!

Около Новикова собралась рота Мыльцева-Минашкина. Они дали несколько залпов. Но только на минуту задержали красных. Кавалерия была уже в двухстах шагах. Отчетливо слышалось «Ура!» каждого летящего на нас всадника. Пленные, как один, воткнули штыки в землю и подняли руки вверх.

Дело дрянь!

Смоленцев вокруг Новикова осталось человек сорок. Мы быстро двигались по лощине. Я слышала сзади храп лошади Новикова.

– Слушай мою команду! – ежеминутно кричал Новиков. – Пли!

Смоленцы давали залп, другой, третий. Кавалерия немного рассеялась. Поле как будто очистилось. Пехота перешла на бег. Мы с Наташей пустили коляску рысцой.

Лава близко.

– Пли!

Конники отхлынули. Но справа от смоленцев вылетели на тачанках с пулеметами.



Залп!

Мы быстро скакали, бежали, но нас догоняли. Офицеры оборачивались и на ходу стреляли. Мыльцев-Минашкин еле успевал заряжать наган. Новиков отстал шагов на сорок. Он скакал верхом и не хотел быть впереди.

Его окружило несколько всадников.

– Лови золотопогонника! – закричали.

– Нет, врешь, не поймаешь!

Новиков выхватил револьвер. Два всадника повалились с лошадей, третий пустился наутек.

– Батальон! Стой!

Смоленцы остановились и дали подряд несколько залпов. Красные уже не гнались за нами.

Мы выбрались из лощины, перешли через насыпь железной дороги.

Ура! – обрадовалась я.

К нам приближался бронепоезд. Бронепоезд прошел мимо и открыл огонь по красной кавалерии. Появилась рота Косцова. Одиноко показался Златоустов.

– Вячеслав Митрофанович, – он развел руками.

– Принимай роту назад! – сказал Новиков.

Откуда-то взялись алексеевцы. Их осталось не более сотни.

– Смоленцы? – спрашивали они.

– Да!


– Ну и досталось вам сегодня на орехи!

– А вам?


Тут запыхтел паровоз вернувшегося бронепоезда. Из окна высунулся командир и счастливо закричал:

– Братцы, живы! А я залез на вагон – вижу маленькую колонну среди неприятельских разъездов! И приказал открыть огонь! Они ведь вас могли раздавить.

– Ничего себе, маленькую…

Алексеевцы подсели к нам на коляски, и мы продолжили путь.

– А где полковник Бузун? – поинтересовалась я.

– Под ним ранили лошадь. И он пересел в бронепоезд.

– А Ванда Иосифовна?

– Не знаем…

«У них с Вандой Иосифовной всегда все, никак у всех, – подумала я. – Свой кучер, который лихо выкрикивает «Пошел!» Свое купе в штабном вагоне. Своя каюта на пароходе…» Вспомнила прогулки на тройке в Купянске, вагон на станции, пароход «Николай» в Новороссийске и захотелось упрекнуть Новикова: «А что же ты? У тебя жена на сносях! А трясется в обозе! Где твой штабной вагон?» Но язык не поворачивался. Новиков отличался от Бузуна тем, что был именно Новиковым. И мне в который раз стало стыдно за свои мысли.
12
Пока ехали до следующей станции Федоровка, от алексеевцев узнала, как их накрыла конная лавина. Под Бузуном ранило коня, и полковник чудом не угодил в лапы красных. Обоз с кухней, лазаретом отрезала конница, и судьба их неизвестна.

– А Ванда Иосифовна? – пыталась выяснить.

И лишь слышала в ответ:

– Не знаем…

«Неужели Ванда Иосифовна попала в руки красных? Первопоходница, ефрейтор!» Теперь мне стало стыдно за другое. «Как ты могла, Оля, корить ее! А что если сейчас ее какой-нибудь красноармеец…» Стало нестерпимо жалко Ванду Иосифовну, и как только мы въехали в Федоровку, я бросилась искать Бузуна. Улицы переполнило обозами, на станции гудели паровозы, морозило, но я не чувствовала холода. Бузуна нашла у коменданта станции и с ходу спросила:

– А Ванда…?

– Ванда Иосифовна в целости и сохранности. Она уже неделю, как в Севастополе…

– Ах, вон оно что…

– Это я теперь не у дел… Вот, отбил телеграмму в Мелитополь, в штаб армии: «Алексеевского полка больше нет…».

Я вышла со станции с тяжелым чувством: «А ты-то, дуреха, думала… А они-то и здесь…».

Стало еще обиднее и за себя, и за Новикова: нас-то и пожалеть-то по-настоящему некому. С этого дня я запретила себе вспоминать полковника Бузуна и его Ванду Иосифовну. Образ первопоходников окончательно померк в моем сознании.

Остатки алексеевцев направились вдоль железной дороги в Мелитополь, откуда на открытой платформе товарного поезда уехали на Джанкой.

Смоленцы прибыли в Мелитополь пешим порядком. В городе опустели улицы. Редкие прохожие куда-то торопились. В городском саду больше не замечалось ни белых платьев, ни шумных компаний, на которые обратили внимание в свой свадебный отпуск, а лишь звуки «Сильвы» доносились из еще не закрытого кафе. В штабе армии царила неразбериха, по коридорам сновали офицеры, в кабинетах звякали стаканы, только и слышалось: «Мы отрезаны! Мы…». Новикова поразило паническое настроение штабных офицеров.

«Их бы под красных конников, сразу бы поняли, как себя вести».

Новиков прошел к телефонному аппарату и связался с командующим 1-ой армии генералом Кутеповым.

– Полковник! – обратился к нему генерал. – Угомоните вы этих трусов! Они не дают покоя! Только и звонят: спасете нас или нет? Скажите, пусть не трясутся. Всех выведем!

В это время части 1-ой армии прижимали прорвавшихся в тыл белых буденновцев к Сивашу.

– Хватит пить! – Новиков распахнул дверь в комнату, где за столом с бутылками сидели штабисты. – Через час выхожу из Мелитополя. Кто хочет спасти свою шкуру, собирается и следует за мной!

– Плкывник! Вы кык бр-рщаетесь?! – заплетался язык у одного в расстегнутом кителе.

– Приведи себя в порядок, тыловая крыса!

– Господь-ин Но-вик-в! Ви ответь-ти-те…

Меня поразило состояние командного состава. Где-то на передовой солдаты сражались до потери крови, думая, что и наверху властвует глубокое понимание важности борьбы и там идет напряженная работа, а оказывалось, там царила атмосфера полного разложения.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2023
обратиться к администрации

    Главная страница