Ольга алмазова



страница7/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   23
Глава 6
1
Войска 1-ой и 2-ой армий откатывались по левобережью Днепра к городу Геническу и станции Сальково на границе Херсонщины и Крыма. Мой брат Сергей отходил вместе с дроздовцами. По ночам выл лютый зимний ветер – спутник всех удач большевиков. Налетала пурга, отпуская только под утро. Дроздовцы порой за тридцать шесть часов с боем проходили до ста верст. Перед Агайманом им перерезали путь передовые части буденновцев. Дроздовцы сходу сбили их и вошли в Агайман. Небольшой отдых в поселке, и ночью выступили снова. От ледяного ветра коченели люди и кони. Солдаты мерзли в шинелях. Всадники спрыгивали с лошадей и шли, чтобы согреться. Складывалось впечатление, что повторялась поздняя осень 19-го, когда мы уходили от Касторной.

Вместе с другими частями дроздовцы повернули к селению Отрада. Отрада – название-то какое! У славян часто назовут, что душа возрадуется. Но чувствовалась ли радость теперь? Может, какая-то и чувствовалась. Но, сомневаюсь. При подходе к селению на дроздовцев налетела конница. Но артиллеристы легко разогнали ее. Все батареи беглым огнем с открытых позиций стреляли по конникам. Плотные лавы быстро погрузились в густой дым разрывов.

Дроздовцы вошли в Отраду…

Оказывается, Буденный находился в Отраде! Он даже не успел пообедать – и бежал! На окраине Отрады захватили конных трубачей «вахмистра» – всадников с серебряными трубами, обвитыми красными лентами. Вывезли их в поле, где маячили разъезды красных, и заставили исполнить своим однополчанам похоронный марш.

Белые конники в переулке обстреляли серую машину: она оказалась броневиком. На ней-то и убегал пышноусый вахмистр. Подъедь конники ближе, усач угодил бы в руки белых!

Как нам порой не везло!

В Отраде попал в плен офицер из штаба Буденного, раньше служивший в дроздовском полку. Второй Лебедев! Не знаю, как обошлись с ним дроздовцы, но, думаю, что на этот раз «Лебедеву» не повезло. А Буденный со своими конниками выскочил из котла только потому, что не поспела шедшая наперерез красным белая конница.

Ночь стояла туманная, безветренная. Мороз усилился. В тусклом инее проснулось серое утро. Поднялась воющая метель. С холмов у Отрады открылось зловещее зрелище: насколько хватало глаз, поле шевелилось от конницы. На дроздовцев медленно двинулась вся конная армия Буденного. Дроздовцы не открывали огня, подпуская противника ближе. Молчание белых действовало грозно. Конница шла шагом, словно осматривалась. Потом перешла на рысь. Темное поле и темное небо заколыхалось в вихрях морозной мглы. Дроздовцам было нестерпимо стоять с ружьями и пушками и не двигаться. Первые ряды конницы как будто стали топтаться. Их поразило молчание Отрады. Их подпускали все ближе.

И тут раздалось:

– Огонь!


Артиллеристы встретили конницу беглыми залпами. Задергались винтовки и пулеметы. Кавалеристы валили. Но отхлынули. Попытались ворваться в Отраду с тыла со стороны кладбища. Но их отбил батальон 2-го Дроздовского полка. После боя на кладбище нашли комбрига с орденом Красного Знамени на груди. Отрада пролилась на души дроздовцев бальзамом. Дроздовцы, несмотря ни на что, крошили врага.

Из Отрады Дроздовской дивизии поступила команда двигаться на Ново-Дмитриевку – стало понятно, что войска уходили в Крым. Дроздовцы почувствовали некоторое облегчение: отдохнут после боев, наберутся сил и с новой энергией продолжат борьбу с большевиками.


2
Трудно сказать, где смоленцы соединились с дроздовцами, но я вскоре встретилась с братом. Наши войска теперь двигались четырьмя колоннами. Для сокращения длины колонн движение в каждой колонне было организовано в два ряда. Артиллерия шла в резервной колонне. Только одна колонна двигалась по дороге, остальные – прямо по полю.

После долгих разговоров с братом, я спросила:

– Вот только не знаю, удастся ли отдохнуть в Крыму? Набраться сил? Снова продолжить борьбу?

– Оля! А я себе не задаю таких вопросов. Если я буду думать о них, мне будет трудно сражаться, – ответил Сергей. – Ты же будущая мать. Думай лучше об этом…

«Он гонит от себя скверные мысли».

При десятиградусном морозе степь покрылась инеем, как снегом. На хвост колонн наседали красные, и белым приходилось отстреливаться из пушек и винтовок. Они словно выметали нас, боясь оставить у себя в тылу хоть малую воинскую часть. Конечно, им было легче! Уже были разгромлены Колчак, Юденич, Деникин, рухнули марионеточные правительства от Сибири до Дальнего Востока. Оставались только мы – последний островок белого движения. Это вызывало чувство гордости, и вместе с тем возникал вопрос: посильна ли нам такая ноша и нерешенная другими задача?

На поле перед Ново-Николаевкой я увидела жуткое зрелище: лежало много раздетых неубранных трупов, валялись винтовки и погоны корниловцев – следы боя корниловского полка и артиллеристов-марковцев с красной конницей. Я узнала о жуткой драме, разыгравшейся на этих полях. Вот что рассказал об этом офицер-марковец, которого мы встретили на привале.

– Мы сгрузились на маленьком полустанке на железной дороге, которая шла на Чонгар, – глухо говорил марковец. – У полустанка горели костры. Вокруг грелись солдаты Запасного корниловского полка. В рваных штанах, дырявых опорках, но все в новеньких канадских кожаных безрукавках. Свет костров падал на блестевшие штыки собранных в козлы винтовок. Мы вошли в здание станции. При тусклом свете керосиновой лампы увидели командира полка – молодого корниловского офицера. Он сидел, обнявшись с красивой сестрой милосердия. Тут же, опустив голову на руки, дремал другой высокий офицер – адъютант. Командир полка был с орденом Святого Георгия и знаком Кубанского похода. Он посмотрел на нас и обрадовался: «А, артиллеристы… Ну, слава Богу, теперь мы не одни». Мы узнали, что командир только что женился на сестре милосердия и теперь проводил «свадебное путешествие», идя в поход против армии Буденного.

«Свадебное путешествие сестры милосердия и молодого корниловца», – я замерла.
– Достали вина, – продолжал марковец. – Выпили по чарке за счастье молодоженов. Там был еще кутеповский конвой. Командир кутеповского конвоя – капитан – запрыгнул в поезд и прокричал, что «тотчас же пришлет подкрепление». Было неудобно, даже стыдно наблюдать за бегством капитана, которое происходило на глазах солдат. На платформе остались несколько офицеров Запасного корниловского полка, командир пулеметного взвода и мы – артиллеристы конного взвода. От бессонной ночи и выпитого вина стало еще холоднее. По утру согнали корниловцев. Они с глухим ворчанием построились в походную колонну. Пехота и наш артиллерийский взвод медленно двинулись на запад к Аскании-Нова навстречу конной армии Буденного.
– Это там, где теперь нет ни лебедей, ни зебр? – вспомнила брошенный заповедник.
– Буденный шел к Сивашу и Чонгару, – продолжал марковец, не ответив на мой вопрос. – Степь промерзла, колеса и щиты орудий дребезжали. Издалека с северо-востока слышалась орудийная стрельба. За гребнем показалась колокольня села Михайловка.
– Там был наш первый бой, когда мы вошли в Северную Таврию! – вырвалось у меня.
– Не знаю, не знаю, – звучал сиплый голос марковца. – Через час мы оказались в селе. За домами не было ничего видно. Мы дали несколько залпов наугад. Градом гранат по колокольне ответила артиллерия красных. Командир Запасного полка подъехал к батарее и приказал немедленно отходить к мельницам. Когда мы поднялись на косогор, то увидели широкие лавы конницы, огибающие Михайловку с трех сторон.
– Ведь этим летом я стояла на косогоре и наблюдала за бегущими красноармейцами!.. А теперь?..
– За первыми лавами были видны колонны конницы, – не прерывался рассказчик. – Это была какая-то «мамаева орда». Около мельницы на косогоре в шеренгу вытянулся кутеповский конвой в белых бескозырках, пулеметная рота, командир Запасного полка с молодой женой и адъютантом. Мы сняли орудия с передков и стреляли настолько быстро и точно, что сбили первую конную атаку. Но в это время наше прикрытие – цепи Запасного полка разбегались, втыкали штыки в землю и поднимали руки. Конная лава вошла в балку и готовились к атаке на батарею. Наши пушки подпрыгивали все чаще и сбивали красных. Красные лавы открыли ружейный и пулеметный огонь.

Подскочил адъютант:

– Уходите! Быстро!

Я обернулся – командира полка уже нет.

Кутеповский конвой через наши головы давал нестройные залпы по красной коннице и затем поворачивался и уходил в галоп.

Мы оставались одни. Наши пушки тоже летели галопом. Давали залп и срывались дальше. Красные близко. Я подбежал к своей лошади, поставил ногу в стремя, и вдруг седло, не подтянутое подпругой, заскользило под брюхо лошади. Красные близко-близко. Конь горячился и рвался за своими. Пальба шла со всех сторон. Пулеметчики отходили и садили из всех пулеметов по красным, не щадя своих. Я не мог одной рукой поправить седло, а другой рукой удерживать рвущуюся изо всех сил лошадь.

«Пропал?» – мелькнуло в голове.

И тут, не обращая внимания на град пуль, подбежал ординарец. Помог сесть в седло. Мы сорвались в галоп. Догнали наше орудие. Его облепили пулеметчики и корниловцы.

Отставшие кричали:

– Не бросайте!

Но что мы могли сделать.
Я зажала рукой рот.
А марковец говорил:

– Огляделся: части конницы перестраиваются в колонны и поворачивают на север. «Ну, слава Богу!». Но не прошло и нескольких минут, как чуть правее выскочила обошедшая нас конная группа. Она была так близко, что были видны их лица и клинки выхваченных шашек. Они скакали на нас с криком, наскочили на повозки, пулеметчиков, бегущих обезумевших пехотинцев. Я повернул на север. Орудие неслось сразу за мной. Несмотря на холод, мне стало жарко, пот выступил на лбу. Я вспомнил про свои капитанские погоны из черного бархата. Они все ближе ко мне. Сейчас зарубят…


Я закрыла глаза, словно видя бегущих, которых рубили направо и налево.
– Стреляю – первый всадник свалился, – в голосе марковца послышались хрипы. – Вижу, как налетели на ездового. Тот выстрелил. Всадник упал. Другие налетевшие рубят его. На меня устремился всадник в красном башлыке с револьвером. Орал:

– Сдавайся офицерская сволочь!

Приближалось двое других. Я нажал на курок – отдача в плечо и красный башлык виден под копытами лошади. Повернулся, выстрелил во второго всадника. Его тоже нет. Одна лошадь. Третий всадник менжуется. Я вставил патроны. Он повернул в сторону. Я вижу лошадь всадника рядом. Перепрыгиваю на чужого коня. Он весь в мыле, но идет хорошо. Красные преследовали меня, но расстояние между нами стало увеличиваться. Показалась дорога. Много людей в военных шинелях. Группами и в одиночку. Они и не подозревали, что рядом сотни Буденного… Через полчаса я переехал железнодорожное полотно…
– Что с сестрой милосердия? – в мертвой тишине спросила я.

– Не спрашивайте…

– А с командиром полка?

После рассказа со мной случилось неладное. У меня началась истерика. Переполнило что-то невыносимое. Стало бить и колотить, как в лихорадке. «Ну что же это за жизнь?! – рвалось из меня. – Когда это все кончится?!»

Меня успокаивала Наташа, прижимал к себе Новиков, что-то говорил Сергей. Не знаю, сколько продолжалось это помутнение. И, может, это было к лучшему. Я не увидела другого страшного зрелища, повозок с изрубленными корниловскими дамами и сестрами милосердия, которых отправили с Днепра в тыл. Они не дошли до Крыма всего несколько верст. Там нашли и застреленного начальника обоза Смоленского полка, в котором должна была ехать я. Оба обоза были атакованы кавалерией…

Как мне повезло, что я тогда осталась с Новиковым!… Или, может, нет? Тогда бы прекратились мои мучения…


3
Что же это за чудовище – война? Кто только придумал эти бесконечные, кровавые схватки? И оправданы ли они? Неужели нельзя найти лучшего способа жизни? Не знаю. Но то, с чем я столкнулась, не пожелаю никому увидеть и в кошмарном сне.

– Простите, – обратилась к Вячеславу Митрофановичу. – Это временная слабость… Нервы истощены… Я соберусь с силами… Я все стерплю…

– Что ты, Оленька…

Он жалел меня.

– Но как мне помочь?… Как?.. – слышала его голос. – Что мне сделать?.. Я могу лишь сказать, что никогда не оставлю тебя… В этом ты можешь быть уверена…

– Да, да…

Может, у меня сдали нервы оттого, что всему бывает предел, что под сердцем носила ребенка и психику расшатало, что все чаще казалось, могу оказаться одна… Может…

Потом плакала и смеялась, а мы откатывались и откатывались.

При заходе на Чонгарский перешеек достигли станции Сальково. Перед Сальково вытянулись неглубокие, наспех вырытые окопы с проволочным заграждением. Дроздовским полкам приказали занять окопы: от станции до Сиваша – 2-ому Дроздовскому полку, от станции до моря 3-ему Дроздовскому. С дроздовцами остался Сергей.

Я прощалась с ним, как будто видела его в последний раз. Мне почему-то сдавалось, что мой конец уже близок, что я уже не жилец на белом свете, и только хотела, чтобы все произошло как можно скорее и безболезненнее для меня, моего дитя (как жаль его!), родных и Новикова.

Досталось брату и в Сальково! Было холодно, мучил голод. Раздобыть что-нибудь съедобное не было никакой возможности. А мимо окопов проходили части армии, до самой темноты все шли и шли мелкими отрядами и в одиночку полузамерзшие измученные люди. А потом поток иссяк: темная степь замерла. Со станции уползли последние эшелоны, оставив два бронепоезда. Они прикрывали открытое пространство между 2-ым и 3-им дроздовскими полками.

Около десяти часов вечера началась стрельба, и ничего нельзя было увидеть и разобрать. Батареи открыли заградительный огонь. Бронепоезда стали на позиции немного позади, а не на линии окопов, и… красные в полной темноте прошли по рельсам в тыл 2-ому Дроздовскому и во фланг 3-ему Дроздовскому полкам.

Вот как об этом днями позже на Чонгарском мосту мне рассказал Сергей:

– Пули летели отовсюду. В темноте ничего нельзя было понять. Стрельба то затихала, то возобновлялась. Лошади, привыкшие к стрельбе, жались от каждой пролетавшей пули. Отошедший бронепоезд по ошибке открыл огонь по нам…

Дроздовцы отступили. Всю ночь шли вдоль железной дороги. Вокруг стелилась голая степь. Не было видно ни села, ни какого-нибудь жилья. До костей пронизывал лютый ветер. Было настолько холодно, что ехать верхом, на повозке или на орудии больше десяти минут было невозможно. Казалось, все кончено. Но люди шли, потому что согреться можно было только во время ходьбы.

Миновали Джимбулук. На рассвете достигли последней станции перед Чонгарским мостом. Там горело множество костров. Дроздовцы снова встретились со смоленцами, которым было приказано оборонять переправу.

Здесь я опять встретилась и простилась с Сергеем, который с дроздовцами уходил дальше на Джанкой.

– Оля! – попросил меня брат. – Если я… Сама, понимаешь… Если увидишь наших в Медвежьем… То скажи, что я до конца выполнял офицерский долг… И не моя вина, что мы откатились до Новороссийска… Теперь в Крым… Прости, если что не так… Но я тебя, тебя…

Он не произнес того слова, которое мы всегда хотим услышать от дорогого человека и не слышим.

Мой мужественный брат плакал, на его щеках в льдинки превращались слезы, я стояла, и сама не знала, что мне делать: реветь, обхватить шею брату и уже не отпустить, как поступила сестра милосердия в Сальково, выпрыгнув из вагона санитарного поезда на шею поручику.

Сергей обмороженными пальцами расцепил мои руки, коснулся потрескавшимися губами моего лба и скрылся в густой темноте за строем дроздовцев.
4
Белые считали Крым своим «домом» и верили, что он неприступен. Теперь в него стекались остатки войск. Как выразился Новиков: «Влезали в Крымскую бутылку». В мае, когда мы выходили в Северную Таврию, он высказался иначе: «Выскочили из … бутылки».

Последними покидали материк по Арбатской стрелке марковцы – оставляли приазовский город Геничевск. Красные бросились им вдогонку, но марковцы контратаковали, вновь взяли город, захватили более тысячи пленных. С пленными поступили ловко: забрали штаны, рубашки и сапоги и оставили в хатах раздетыми. Одежду и оружие сложили в кучи и подожгли. Пусть по морозу преследуют! Нагишом!… Чем только ни удивляли марковцы. За ними, конечно, никто не побежал.

Смоленцы прикрывали Чонгарские переправы, обороняли укрепления, которые укреплениями мог назвать только далекий от военного дела человек. Вдоль переправ тянулись мелкие окопы с жидкой линией проволочных заграждений. Они и в подметки не годились преградам на Перекопе: его Турецкому валу со рвом. Еще недавно на Чонгар катили поезда из Мелитополя в Крым. Теперь все замерло в ожидании бури. Сильно морозило. Соленые озера покрылись льдом, и по ним кое-где можно было пройти лошадям и людям. Но снега не было. Поля застелило засохшей на стебле травой. До костей пронизывал морской ветер, гуляя с запада на восток, с востока на запад, с юга на север. Он убивал в человеке все живое, превращая его в полуавтомат. Мы жгли траву, чтобы согреться. Полураздетые, экипированные не по зиме, с набитой под рубахи для тепла соломой, не покидали линии окопов.

Красные и здесь повалили. Смоленцы отбивали нескончаемые атаки и даже кидались на врага в рукопашную. Но красные форсировали Чонгарские переправы и, покрыв своими трупами проволочные заграждения, завладели укрепленным узлом у станции Таганаш.

Смоленцы вынуждены были отходить. Они не отставали друг от друга и, несмотря на отступление, гордо несли винтовки. Наташа ехала со мной в коляске, куталась в шинель и говорила:

– Какой живучий человек!.. Сделается холодно, он разожгет костер. Найдет что-нибудь вроде соломы, сухих листьев, обложит себя и согреется. Почувствует голод, раскопает черемшу – дикий чеснок, луковицу тюльпана. В конце концов, оторвет корневище у камыша – кугу… Жажду испытает – соберет росу, растопит снег. Его ранят – он прижжет рану горящим порохом… Приложит лист подорожника…

– Сколько ты почерпнула! – я хвалила Наташу.

– Но я не получила главного…

– Чего?

– Москвы!



– Да, наша победа не приблизилась к столице и на воробьиное перо, – вспомнила пташек, которых распугала война.

Чем дольше тянулось время, тем дальше мы оказывались от первопрестольной.

Моих мыслей не покидал брат, который ушел с дроздовцами. Как он там? Жив? Здоров? Узнала: дроздовцы, голодные и обессилевшие, пришли в Таганаш. Станцию забили отступающие части. Квартир не было, разместиться было негде, и они остановились в поле. Им удалось захватить склад с продуктами. Впервые за последние месяцы раздали горячее питание: суп с галушками и волокнами из мясных консервов. Слабая, но все-таки кормежка. Дали про запас по фунту хлеба. Дроздовцы подкрепились, немного отдохнули и в темноте тронулись дальше.

При переходе из Таганаша на Перекоп не прекращался сильный мороз. Дроздовцы шли по голой степи, точно по обледеневшей пустыне. Крутила колючая пурга. От холода и мороза многие выбивались из сил и отставали. Что с ними сталось? Трудно сказать… Дроздовцы добрались до села Ишунь, прошли Ишуньские позиции. Бросалась в глаза небрежная работа тыловиков. Окопы вырыли в три ряда, но не сплошные, без землянок и блиндажей. Проволочные заграждения натянули в несколько рядов, но с разрывами. И не было видно ни досок, ни кольев, ни проволоки для латания дыр. Никто не думал, что белые так глубоко откатятся.

6 ноября – я называю даты по новому стилю, а если по старому, то это было 24 октября – дроздовцы выступили маршем на Армянск. Уже в сумерки стали втягиваться в Армянский базар. Там оказалось мало свободных помещений, и большинство дроздовцев снова разместилось прямо на улицах. Только 1-ый Дроздовский полк ушел дальше на Перекоп сменить воинские части.

В Армянске все ждали, когда красные всею мощью навалятся на Перекоп и попытаются опрокинуть белых. И днем, и вечером, и ночью на улицах и площадях Армянского базара горели костры, вокруг них стояли, поколачивая ногой о ногу, солдаты и офицеры. Перед решающими боями не было ни достойного отдыха, ни добротного питания. Многие офицеры говорили, что после такого отношения к солдатам боятся с ними идти в бой. 7 ноября прошло тихо и спокойно, хотя поговаривали, что в плен попала заблудившаяся упряжка красных со снарядами.

Вот невидаль!
5
Сколько надежд было связано с Перекопом, Турецким валом, рвом, этой укрепленной полоской суши, которая связывала Крымский полуостров с материком. Его оседлали корниловцы и дроздовцы – воины знаменитых дивизий, которые столько раз противостояли во много раз превосходящему противнику. Линия окопов тянулась по гребню вала. Снаряды неприятеля попадали либо в обращенный к ним склон, либо перелетали вал, что спасало залегших в окопах солдат и офицеров. Но беда была с подвозом боеприпасов, пополнением живой силой и питанием. Десятки лошадей были разорваны в клочья, и их останки лежали на земле.

8 ноября в 10 часов все пространство перед валом, насколько хватало видимости, покрыла красная пехота: наши насчитали двенадцать линий. Был дан приказ не стрелять до подхода красных ко рву. Ров, когда-то наполнявшийся водой, по обоим скатам обтянули проволочными заграждениями. Красные, все в теплых зипунах, с новеньким оружием, приближались. Хотя белые были уверены в себе, нервы были напряжены до предела. Вот первая цепь подбежала ко рву. Отдельные бойцы совсем осмелели и полезли через проволочные заграждения. И тут заговорили десятки пулеметов, сотни винтовок. Сраженные падали. Задние напирали. Через четверть часа вся атакующая масса смешалась и залегла. Лучших мишеней нельзя было придумать. Белые методично уничтожали пехотинцев, которым негде было укрыться. Всю проволоку и поле перешейка усеяли «зипуны».

Казалось, свершалось долгожданное. Перебьем красных, латышских, эстонских, кто его знает каких еще стрелков – и покатим по херсонской равнине. Но красные обошли вал по лиману на границе с 1-ым Дроздовским полком. И 9 ноября наши войска были вынуждены покинуть Турецкий вал и отступить на Ишуньские позиции.

Я не знала, где находился в то время мой брат, с 1-ым, со 2-ым или 3-им Дроздовским полком, но была уверена, что он в первых рядах защитников. По крупицам собирала поступавшие с Перекопа сообщения и еще больше боялась за Сережу.

Снова все складывалось не лучшим образом. На участке Сиваша красные перешли залив и завладели Литовским полуостровом. 9 ноября 2-ой и 3-ий дроздовские полки пытались сбросить красных в Сиваш и вернуть Литовский полуостров. Но столкнулись с такой вражеской лавиной, которую было не остановить. На них ползли тучи пехоты. Не подоспела и обещанная конница. В том бою погибли почти все офицеры 2-го и 3-го дроздовских полков. Но к этому я еще вернусь в своем рассказе.

Корниловцы с остатками дроздовцев зацепились за Ишуньские позиции. Еще до полудня перед окопами стали маячить конные разъезды красных, а после полудня появились колонны пехоты, которые стали разворачиваться, чтобы атаковать. Через час по всему фронту закипел бой. Красные двигались на позиции – их отбивали ружейным и пулеметным огнем. Бесперебойно била артиллерия.

Все это хронологично ложилось на страницы моих дневников.

10 ноября наши полки с Ишуньских позиций предприняли попытку изменить положение и прорваться в районе Карповой балки к Армянскому базару. Хотели отрезать красных на перешейке. Пехота пошла в атаку, было взято много пленных, орудий. Пехотинцы ждали подхода конницы для завершения удара. Но повторялась драма Литовского полуострова. Конницы не было видно. Солдаты шли в одиннадцатую атаку. Вот тут-то бы конников, и тогда бы рванули на Перекоп!

Красные атаковали с фланга и прорвались в тыл белых. С подходом конницы положение было восстановлено, но о захвате Армянского базара уже никто не помышлял.

Покрыв трупами проволочные заграждения, красные овладели Ишуньскими позициями. В последнем бою за Ишунь был смертельно ранен командир 3-го Дроздовского полка, было убито много оставшихся в живых офицеров. Может, все они видели, что их борьба безнадежна, но отказаться от нее не могли.

Где находился в эти дни мой брат, я не знала. Но если бы он оказался на любом участке фронта, то, не сомневалась, повел бы себя достойно.

После захвата красными Чонгарских и Ишуньских позиций в штабе Врангеля решили прекратить сопротивление и приступить к эвакуации армии. Но этот приказ еще не скоро дошел до войск.


6
Оказывается, мой брат попал на Литовский полуостров в самое пекло. Туда, где красные перешли Сиваш. 3-ий Дроздовский полк вытянулся в цепь и пошел на ползущие по замерзшему озеру толпы красноармейцев. С возвышенностей били наши орудия. Лед был такой толстый, что снаряды не пробивали его.

Цепь дроздовцев устремилась вперед, столкнулась с противником и откатила. Снова кинулась на ползущую массу, которую нещадно дробила артиллерия, но остановить не могла. Сергей шел в линии дроздовцев, стрелял из нагана, видел, как падали красноармейцы, но за упавшими вырастали другие. От вспышек разрывов в глазах бегали зайчики. От пулеметного, ружейного треска уши закладывало. Одна атака переходила в другую… Третью… Седьмую… Дроздовцы жидкой цепью пошли в одиннадцатую атаку… И вдруг остановились… Солдаты вбивали винтовки штыками в землю… В воздухе закачались приклады… Сергей остолбенел… Вокруг одни солдаты, и те из бывших пленных… Офицеры все убиты… Он покрутил барабан нагана: патроны кончились… Бросил наган… Рванулся на пеших в шапках с красными лентами… Попятился… И побежал… Спотыкаясь, падая, поднимаясь… Сзади слышалась стрельба… Кто-то пронесся на коне… Зловеще выл ветер… Мела поземка… «Куда бегу? – спрашивал себя. – Зачем?.. Не проще ли упась, и будь что будет?» Но ноги несли тело… Измотанное, истощенное… В груди давило… Легкие жгло от мороза… Ноги стали заплетаться… Голова закружилась… Сергей упал… Сколько лежал, как нашел силы, чтобы подняться, сколько брел, в какую сторону, где плутал, трудно сказать… Но когда он вывалился из морозного тумана перед окопами, его было не узнать.

– Во! Приведение – Дед Мороз таврический! – воскликнул молодой марковец, опуская винтовку. – Вы отколь, господин?

У Сергея не было сил, чтобы вымолвить слово. Оглохший от стрельбы, воя ветра, ослепший от взрывов, обледеневший, как сосулька, он рухнул в окоп.

– Я с Сиваша… – прохрипел, теряя сознание.

Ему повезло: 3-ий Марковский полк по случайности задержался в окопах. Он пришел сюда сутки назад с приказом оборонять подходы к Джанкою. Полк стоял в степи, мимо проходили обозы, проезжали подводы с чинами разных частей, лошади с ездоками, пулеметные двуколки. На рассвете в порядке прошел отряд в четыреста штыков – остатки 6-ой пехотной дивизии, Смоленского и Самурского полков, под общим командованием Новикова. Полным ходом проехало два бронеавтомобиля. И никто не остановился, никто не сказал марковцам про уже известный всем приказ. Все только с удивлением смотрели на лежащую пехоту.

Что-то зловещее творилось на душе у каждого марковца. Если раньше утешение давали бывшие всегда при воинской части подводы, то теперь и их не было.

Все прошли, образовалась какая-то жуткая пустота, но противника видно не было.

В10 часов утра в сторону Симферополя пронесся бронепоезд.

Офицеры потребовали от командира полка сниматься. Командир полка подполковник Сагайдачный медлил:

– Приказа нет!

Но в 10 часов 15 минут скомандовал отходить. Прямо перед отходом марковцев и вывалился из зимней пелены Сергей Алмазов. Его уложили на повозку к сестрам милосердия. Полк выдвинулся вдоль железнодорожного пути на юг. Вскоре марковцам стало не так одиноко: его нагнали две батареи других 1-го и 2-го марковских полков.
7
Переваливая через возвышенность, марковцы увидели к западу идущие параллельно им большие колонны кавалерии. Прошли десять верст, а чьи колонны, было неизвестно. Выслали разъезд, он вернулся и доложил: головные колонны красных.

Бой был неизбежен!

Быстрым ходом колонну опять обогнал бронепоезд.

Было за полдень, когда прискакали гонцы из штаба корпуса и передали пакет Сагайдачному. В нем была команда к 9 часам оставить Джанкой и направиться в Севастополь на погрузку на пароходы. Тут марковцы узнали, что отдан приказ Врангеля всем войскам следовать к портам Крыма и какой части в какую бухту.

Сагайдачный и офицеры были ошеломлены: приказание получено с 3-х часовым запозданием! Они бы снялись еще в 9 утра! А теперь для них был неизбежен бой без надежды на какую-либо поддержку.

Марковцы заметили хвост колонны, которая тянулась к станции Курман. Была видна и другая колонна к востоку.

Подполковник Сагайдачный решил связаться с попутчиками, чтобы при необходимости совместно с ними принять бой. Передовой батальон уже догнал хвост впереди идущей колонны. Через некоторое время к марковцам подъехали командир саперного батальона, шедшего впереди, командиры батарей и полковник Новиков – командир отряда который двигался восточнее.

Если бы я знала, что в повозке марковского полка находится мой брат! Если бы! Но всех нас тогда волновало только одно: скорее добраться до побережья и уплыть из этой кошмарной страны, где, видимо, никогда не наступит спокойствие.

Подполковник Сагайдачный предложил встретить кавалерию противника общими силами под командой старшего по званию офицера. Старшим оказался полковник Новиков, командующий 6-ой пехотной дивизией.

Новиков сначала отказывался, но после того, когда Сагайдачный заявил, что берет руководство на себя, согласился.

И сразу отдал команду: марковцы обеспечивают отход с севера, саперы с запада, он – Новиков – с востока.

Командиры разъехались.

Около 15 часов красные приблизились к марковцам, которые шли последними. Артиллерийский и пулеметный огонь сдержал красных. Загремели орудия в голове: саперный батальон рассеял лавы спереди. Белые подходили к станции Курман. До нее оставалось шесть верст.

Едва колона Марковского полка поднялась на последний перед станцией бугор, как развернулась непонятная картина. Пространство от железной дороги покрылось скачущими точками, оказавшимися сотнями повозок, все бросилось врассыпную со станции. Послышалась ружейная и пулеметная стрельба, и над станцией появились разрывы шрапнелей. Почти одновременно со станции выскочило два бронепоезда и, открыв огонь из орудий и пулеметов, стали отходить на юг.

Стало понятно: станция занята красными. Путь отхода перерезан.

С запада, с севера, с северо-востока наседал противник. Новиков, не оказывая сопротивления, быстро отводил наш отряд к юго-востоку, удаляясь от марковцев. Может, он был не прав: оставил их один на один с врагом, но, видимо, в эти минуты он больше думал о смоленцах, о том, как спасти своих людей, обо мне. И, конечно же, не знал о моем брате, находившемся в колонне марковцев.

Марковская батарея открыла огонь по станции. Подполковник Сагайдачный отдал приказ обходить станцию с востока. Саперный батальон с двумя орудиями и 3-ий Марковский полк перешли железную дорогу. Налетевшую лаву отбила батарея полка. Но путь на юг пересекался с новыми лавами. Марковцы были вынуждены повернуть к востоку. Они шли откатами, с бугра на бугор, под прикрытием огня орудий.

Полк охватили с обоих флангов. Батальоны остановились. Подпустив конницу на двести шагов, залпами открыли огонь. Кони сбитых кавалеристов не носились по полю, а оставались на месте или медленно отходили назад. Видно было, как выдохся противник. Саперный батальон не выдержал одновременной атаки с запада и юга. Его смяли. Марковские батальоны сжимались.

Раздавались крики:

– Кавалерия слева!

– Кавалерия справа!

Марковцев со станции начали громить батареи красных. Лавы атаковывали волнами. Врывались в цепи. Батальонные ряды разорвало. Марковцы отбивались небольшими группами. Батареи марковцев меняли позиции. Одну из них накрыли снаряды. На голом поле перемешались всадники, пешие, кто-то завяз в топкой низине. Пулеметы и орудия били и по красным, и по марковцам.

Вот в какой ад после Сиваша и плутаний по джанкойским степям попал мой брат. Приходя в себя, он хватал винтовку у раненого возницы, целился во врага и снова терял сознание.
8
Оставался небольшой проход на возвышенность, к которой спешили батареи, пулеметчики, отдельные группы белых. Те, у кого не оставалось выхода, срывали погоны. С возвышенности орудия расстреливали последние снаряды, пулеметы не позволяли лавам замкнуть круг. Темнело. Ночь скрывала спешивших оторваться от противника.

Про бой на станции Курман я услышала от марковцев в Симферополе. Они почему-то не упрекали, понимая всю безвыходность своего и нашего положения. Только чудо позволило вырваться из котла.

А что с моим братом?

Пленных окружили. Искали среди них офицеров.

– Где офицерьё?! – кричали.

Зарубили одного солдата, который скрыл командира.

Раздалось:

– Строиться! Бегом!

Всех сбили в колонну и погнали. Сергею повезло: его оставили в повозке с сестрами милосердия. Пленные быстро сжались толпой и почти бежали в направлении Джанкоя. Их собралось до стапятидесяти человек. Среди них было всего шесть-семь офицеров и Сергей. Солдаты их не выдали. Внешностью они ничем не отличались от рядовых. Пока гнали до Джанкоя, толпа увеличилась до пятисот человек. В Джанкое сестер милосердия отделили, а мужчин усадили во дворе у похожего на гроб здания гимназии. Раздели до нижнего белья. Время от времени кого-то уводили. Раздавались одиночные выстрелы. Сергея и здесь не раскрыли: в нижнем белье он еще больше походил на солдата, чем на офицера.

Вскоре пленных погнали дальше на север. Сергей замотался попавшимся под руку тряпьем, держался за палку и шел, выбиваясь из сил. Какие только думы не посетили моего брата. Они прошли Чонгарский полуостров, вышли в Северную Таврию.

– Кончили войну! Ну, теперь и мы, и вы – все по домам, – говорили одни красноармейцы.

– Порубить бы вас всех! – другие.

Довели до Мелитополя и… распустили по домам. Кто направился в родные края, кто остался в Приазовье подрабатывать у колонистов, кто направился к румынской границе, перешел ее и искал уцелевших белых, чтобы мстить.

Но в Крыму этого я еще не знала.

Как же получилось, что про марковцев забыли? Еще при выходе из Джанкоя 3-ему Марковскому полку было приказано выступить на восемь верст севернее от города и вступить в связь со штабом 6-ой пехотной дивизии, которой уже командовал Новиков, и от него получить дальнейшие указания. Они выступили на север, им навстречу двигались обозы с ранеными. Раненые говорили о безнадежном положении белых и вместе с тем бодрились:

– Марковцы идут! Марковцы не сдадут!

Марковцы выдвинулись на восемь верст, добрались до хутора Копань, но штаба 6-ой пехотной дивизии не нашли и стали на позиции у ближайшего села. Случайно встретили офицера 6-ой пехотной дивизии, у которого марковскому полку команд не было. Но ему было известно, что ночью 6-ой пехотной дивизии приказано начать отход на Джанкой. От себя он советовал полку ни на минуту не задерживаться и отходить.

Полк выступил назад к Джанкою, где получил новый приказ оборонять его. Марковцам, пришедшим из тыла, и в голову не пришло задаться вопросом: почему в Джанкое царит хаос и какое положение на фронте?

На окраине города и обошли окопы марковцев смоленцы.
9
Обойдя залегших в окопах марковцаев – бой у станции Курман был еще впереди –, остатки 6-ой пехотной дивизии: смоленцы и самурцы, двинулись на Симферополь. Было морозно. Но после Северной Таврии, Чонгара и злого норд-оста казалось тепло. Бесконечная вереница подвод, до отказа набитых людьми в английских шинелях, медленно двигалась на юг. На душе у всех было какое-то тупое равнодушие. Многими овладели усталость или смирение перед судьбой. Даже жгучий вопрос, найдется ли место на пароходе, не очень волновал. Оставаться было, конечно, нельзя, выбор был сделан еще тогда, когда записывались в Добровольческую армию. И ни на какое «милосердие» рассчитывать не приходилось.

Возникали разные мысли: у одних – уходить к Керчи и оборонять Керченский полуостров, а оттуда снова идти на Тамань; у других – о переезде в Константинополь; у третьих – о десанте на Одессу; у четвертых – чуть ли ни о переезде к атаману Семенову в Сибирь! Хотя кто-то и не исключал сдачу в плен на милость врагу – листовки с такими предложениями разбрасывали самолеты Фрунзе.

Мы с Натальей ни о чем таком не думали, а во всем полагались на Новикова и не сомневались, что он всех спасет.

Когда нас нагнал 3-ий Марковский полк и Новиков ускакал на встречу с командиром марковцев, мы испугались. Вернувшись, он приказал ускорить шаг. Мы видели, как сзади, с запада и востока марковцев обтекали конные массы. Мы слышали стрельбу на станции Курман. Видели обход конницей марковцев, как смешались марковцы и конники, как из мешка на бугор вырвалась пехота. На душе шевельнулось: не кинуться ли наподмогу? Но никто даже не выстрелил в сторону наседавшего на марковцев врага. Мы сами были на волосок от гибели.

Мы взяли влево, и это нас спасло. Пришлось дать большой крюк, пока мы не добрались до Симферополя. Когда вошли в город, то узнали о смертельной схватке под Курманом и что остатки марковцев уже проследовали в Севастополь. По приказу Врангеля пехота двигалась на Севастополь, конница – на Ялту, кубанцы – Феодосию, донцы – Керчь.

В Симферополе царила анархия. По улицам шныряли мародеры. Попадались офицеры, которые срывали погоны и говорили:

– Все кончено!

Одним из таких оказался уцелевший на станции Курман марковец – он вырвался из окружения и все в деталях рассказал, но больше воевать не хотел и оставался в городе.

Лошади моей коляски сдали, и пришлось искать им замену. Новиков с Уманцем направились по городу. На углу церковной ограды их остановили солдаты с красными повязками.

– Стой! Кто идет? – воскликнул солдат.

– Свои, – ответил Новиков. – А вы кто такие?

– Части революционного гарнизона. Если примкнете к нам, мы вас пропустим!

– Ви главе нашего воинно-риволюционного комитета бивший офицер Шнейдер! – солдата поддержал другой с повязкой.

– Иван Федорович? – улыбнулся Уманец.

– А вы что, его знаете? – удивились солдаты.

– С Феодосийского полка? – спросил Новиков.

– Увсе теперя за красных…

Новиков потянулся к кобуре.

– Вячеслав Митрофанович! Не надо, – сжал его руку Уманец.

Солдаты наперебой уговаривали их остаться. Внушали, что штабы белых давно на пароходах, а пароходов отступающим не приготовлено, что среди моряков забастовка и они в море не пойдут, что если какой пароход и выйдет, то будет потоплен подводными лодками – они прибыли из Одессы, что красные объявили амнистию и сдавшимся ничего не будет…

– А ты уверен? – спросил Новиков.

– Да, поэтому и решил остаться!

Видя несговорчивость смоленцев, дали им несколько воззваний, подписанных Шнейдером.

– Сохраню на память! – сунул листовку запазуху Вячеслав Митрофанович.

На окраине им удалось раздобыть пару кобыл.
10
Мы двигались без всякой связи: неизвестно, где наши, где противник. Двигались в Севастополь, спрашивая, что в порту? Навстречу попадались люди. Они были панически настроены. По их словам пароходы все ушли, а на шоссе нападают с гор «зеленые».

Ох уж эти самостийцы! Они еще не знали, что их ждет, когда придет красная армия. Где окажутся со своими повадками не признавать никого.

Отряд продолжал путь, высылая вперед разъезды и принимая меры предосторожности на случай боя. Чем ближе оказывался Севастополь, тем чаще встречались крестьяне-подводчики. Они отвезли своих пассажиров в порт и возвращались назад.

Добрались до станции с названием, которое в другой обстановке обрадовало бы, Сирень. А теперь оно прозвучало совсем неприметно. Да и кустов, которые расцвеают метелками, не заметили. В округе не было видно никого. Только зияли раскрытые двери вагонов разграбленных поездов. На самой станции тоже не оказалось ни души, а на столе коменданта лежал приказ Врангеля об отступлении и эвакуации за границу. Неожиданно увидели воинскую команду. Солдаты решали, что им делать? Уходить в Севастополь, оставаться, рассчитывая на милость красных или прятаться в горах? Оказывается, команда охраняла шахты, и про нее забыли. Каким-то образом прослышала про эвакуацию и спустилась с гор.

Худощавый старик из крайней хаты сказал, что трое суток перед этим шли бесконечные воинские части, обозы, а теперь все стихло.

Мы поспешили вперед.

Вскоре на дрезине нас обогнали несколько солдат, которые остались в Сирени.

Они крикнули:

– Команда вернулась в горы!

«Зачем? – подумала я. – Или их поразило то, что их забыли? Подумали, что также обойдутся с ними на берегу? А что, они не знают о том, скольких бросили под Джанкоем. Неужели они еще не усвоили, что каждый выживает сам!»

Нам оставалось еще двадцать верст, и чем ближе был Севастополь, тем с большим опасением мы ожидали повторения новороссийской драмы.

Уцелевшие в боях дроздовцы пришли в Севастополь прежде корниловцев, марковцев, смоленцев и самурцев. Ими раньше других был получен приказ: оторваться от противника и без остановок двинуться в порт на погрузку. Остатки Дроздовской дивизии двинулась на Севастополь. Они обходили бесконечные обозы, колонны малочисленных воинских частей, огибали станции, двигалась по бездорожью. Оставшиеся в живых «дрозды» забывали кошмары Перекопа, Сиваша, Северной Таврии. Они быстро миновали Джанкой. Их предупредили, что в Симферополе возможно восстание, и они должны быть готовыми к отражению нападения. Дроздовцев обстреляли, но они дали залп по «восставшим» – солдатам Шнейдера – те струсили и попрятались. Почувствовав запах легкой наживы, спускались из ущелий «зеленые», но, увидев малиновые фуражки, предпочли из засад не выходить.

Еще в четырех верстах от Севастопольской бухты подходивших встречал офицер из конвоя начальника дивизии и говорил:

– Дроздовцы – в Килен-бухту!

Это внушало уверенность, что им не придется отходить по побережью, как это было в Новороссийске, и ждать, когда их снимет французский, как под Кабардинкой, крейсер.

Что же увидели «дрозды»? Толпы людей запрудили набережную. Им нечего было терять, они уже все потеряли, кроме своей жизни. По пути к бухте встречались табуны лошадей, перевернутые автомобили, испорченные орудия, бесчисленные догорающие костры. На железнодорожном полотне бесконечные эшелоны, искореженные бронепоезда. Машинисты крушили последние бронированные машины. Два бронепоезда «Святой Гергий Победоносец» и «Единая Россия» пустили навстречу друг друга быстрым ходом. Они столкнулись и со скрежетом завалились под откос. Скрипели распахнутыми воротами интендантские склады. Тянулись к пристани, волоча разбухшие от запекшейся крови бинты, раненые. Инвалиды перешагивали на костылях. Все стремились к спасительному берегу.

Когда дроздовцы подошли к самой пристани, их поразил порядок. Пристань была свободна от повозок. На трапе транспорта «Херсон», на который следовало грузиться дроздовской дивизии, стоял караул и, справившись, какая прибыла часть, указывал, на какой палубе корабля им место.

Около парохода стояла повозка, в которой сидела на вещах молодая женщина, рядом с ней мальчик лет пяти-шести, на ее руках запеленованный ребенок, на плече у нее винтовка, а у повозки стоял ее муж – поручик, вооруженный до зубов. Он искал свою часть и свой пароход. Разница между погрузкой в Севастополе и в Новороссийске была колоссальная.


11
Солнце осветило Графскую пристань, широкую сходящую к морю лестницу. Над городом полыхало зарево догоравшего пожара. Свет и огонь сопровождали последние часы пребывания белой армии в Севастополе. Все подступало к завершающему аккорду. Белые собрали в Севастополе все возможные корабли, баржи, все, что мало-мальски держалось на воде. Раненые грузились на госпитальные суда, войска – на вытянувшиеся вдоль пристани пароходы, тральщики, паровые шхуны, буксиры. Причалил к молу и натужно гудел пароход-угольщик «Бештау», на который стали грузиться опаздавшие на погрузку марковцы и лейб-казаки. Команды столкнутых бронепоездов тоже спешили на «Бештау».

14 ноября 1920 года в 10 часов утра Врангель объехал на катере суда. Погрузка почти закончилась. Он сошел на пристань. Несмотря на холод, на набережной толпилась гражданская и военная публика. Подъезжали экипажи, всадники. Врангель выступил перед не захотевшими уезжать, поблагодарил их за помощь, пожелал им удачной жизни. Оставались те, кто поверил обещаниям Фрунзе, что преследовать не будут.

Какие наивные! Они и предположить не могли, как чесались руки у сподручных командарма Бела Куна и Землячки.

Врангель прощался. Люди плакали, желали успешного пути тому, кто уходил в море.

– Господь вас храни! – махали платками женщины.

Врангель спустился по ступеням пристани на катер, катер отвалил от причала, бойко направился на рейд к крейсеру «Генерал Корнилов». Врангель останавливался около перегруженных судов, благодарил белогвардейцев за лихую службу, говорил, что они уходят в неизвестное, но унывать не стоит, что им должны помочь государства запада, ибо Белая Армия сражалась против общего врага.

С кораблей неслось «Ура!».

И вот корабли потянулись в открытое море.

В то время, когда транспорты, набитые людьми, снимались с якорей и уже уходили в море, в опустевший и замерший Севастополь со своим отрядом прибыл полковник Новиков. Я пережила жуткие минуты: корабли удалялись, а мы метались по Графской пристани, не в силах ничего сделать. Случилось худшее: мы оставались на полуострове.

Новиков приказал стрелять из всех видов оружия, чтобы привлечь внимание уплывавших. Но ни один корабль не сбавил ход и не развернулся. Мне с горечью вспомнилось, как в Новороссийске миноносец генерала Кутепова пошел на спасение Дроздовского полка, и я до боли терла глаза, высматривая в море спасительное судно.

Наташа плакала:

– Что с нами будет, Вячеслав Митрофанович?

Я неотрывно смотрела в море, сердце екало, снизу обдавало теплом будущего ребенка, и глупо успокаивала себя:

– Хоть Сережа спасется…

Почему-то считала, что брат погрузился на пароход.

Новиков послал Уманца разведать, куда направились корабли.

– В Ялту, – вскоре вернулся адъютант.

– Нельзя терять ни минуты!

Измотанные, голодные, мы повернули на дорогу вдоль Южного берега Крыма. Мы должны были догнать суда.

– В Ялте грузится конница корпуса Барбовича… – добавил Новиков.

Долго выбирались из Севастополя. Табунами и поодиночке попадались брошенные кони. Кто менял лошадей, а безлошадные ловили коней и теперь скакали. Округа выглядела необыкновенно красочно. Морскую гладь облило яркой дорожкой. За тенью высоченных кипарисов светились особняки аристократии. Все это вскоре должно было достаться большевикам.

Когда стемнело, от черного берега по синеве воды потянулась ледяная полоса. Скалы окружили таинственные бухты. Шелестели вечнозеленые деревья. Накидками рощ и лесов скрыло склоны гор. Несмотря на нежный ветер, меня знобило: «Неужели не успеем?» И утешало: «С Новиковым всегда везло. Добралась до Новороссийска, уплыла в Керчь». Все говорило о том, что благополучно завершится и крымская эпопея. Но по телу бежал холодок: мне никак нельзя было попадать к большевикам. Во мне жил ребенок, и я не могла рисковать его жизнью.

В лучах рассвета вырисовались контуры зубцов горы Ай-Петри, башни английского замка у ее подножия.

Наташа смотрела на стены замка и всхлипывала.

– Ты что?

– Мне тошно от всего… Ты представляешь, как все складывается…

Колоритно забелел Ливадийский дворец. Мы спешили, не чувствуя усталости в суставах, ломоты в спине от бесконечной тряски. И вот показалась Ялта с кораблями в бухте.

– Прибавить шаг!


12
15 ноября 1920 года в 9 часов 30 минут крейсер «Генерал Корнилов» вошел на внешний рейд Ялты и бросил якорь. Рядом остановились французский крейсер и миноносцы. К молу были пришвартованы корабли «Крым», «Русь», которые грузили последние части генерала Барбовича.

На набережной скопилось много публики, бродили кони, кучковались повозки и коляски. Главнокомандующий с адъютантом сошли с крейсера в шлюпку. Резко взмахнули весла. Шлюпка направилась к молу.

Когда Врангель выступил перед остававшимися в Ялте и собирался снова сесть в шлюпку, на ялтинский мол на взмыленном коне влетел Уманец:

– Ваше превосходительство!.. Смоленцы… Самурцы… Прибыли…

– Смоленцы-самурцы?.. Мне доложили, что вас пленила красная конница, – Врангель задержался.

– Мы целы, Ваше превосходительство! – подскакал Новиков на Дарьяле.

– Молодцы!

Что было дальше? Мне трудно об этом рассказывать, но я расскажу. Врангель обнял спрыгнувшего с коня Новикова, взял под локоть и отвел в сторону.

– Вячеслав Митрофанович, это все ваши? – посмотрел в сторону подъехавших воинов 6-ой пехотной дивизии.

Смоленцы и самурцы выглядели неряшливо. Вымотанные до предела, они еле держались на ногах, кто-то не слез с коня при виде главнокомандующего, у кого-то болталась винтовка, коляска со мной и Натальей остановилась и накренилась. Все представляли собой жалкое зрелище.

Но были счастливы!

– Полковник, я могу забрать только штаб.

– Почему, ваше превосходительство?

– Посмотрите, корабли переполнены, – показал на медленно отходившие от мола транспорты «Крым» и «Русь».

Палубы ломились от казаков.

Что творилось в эти минуты на душе Новикова, не знаю, но думаю, нелегко дались ему слова, которые он произнес:

– Я не могу бросить тех, с кем прошел от Воронежа…

– Вы настоящий командир! – подтянулся Врангель. – Такие, как вы, достойны самого высокого. Дорогой Вячеслав Митрофанович, присваиваю вам звание генерала!

К чему это? Зачем? В разгромленной армии… Генерал… Я не слышала, что ответил на это Новиков, но когда Врангель подошел к пехотинцам, он остался в стороне. Врангель говорил, что сам не знает, куда плывут остатки добровольческой армии, что будет с ними, что благодарен за верную службу, что готов был помочь, но посадить на корабли всех не может. Поместиться мог только штаб…

Ах, вот оно что! – дошло.

Из Наташи вырвалось:

– А меня?!

Новиков посмотрел на племянницу, потом на главнокомандующего – Врангель сухо повторил:

– Только штаб…

Выходило, что простым смоленцам, ни Уманцу, ни Мыльцеву-Минашкину, ни Королеву, ни Златоустову… на корабле места не было. Во мне встрепенулось: «Даже для меня, будущей матери? Неужели не дрогнет сердце у Врангеля?» Но было видно, что главнокомандующий непоколебим, а Новиков без солдат на корабль не сядет. Плыть без него? Без отца ребенка? Я еще раз посмотрела на Вячеслава Митрофановича, он поднял исподлобья глаза и глянул в сторону корабля: поплывешь? Я отрицательно замотала головой. Мне тоже было невыносимо тяжело, но я не могла оставить его… Да и пренебречь теми, с кем столько прошла… Мое сердце разрывалось… Мои переживания мало что представляли для Наташи, но ее не брали…

Я еще верила, что все разрешится лучшим образом: найдут какое-нибудь судно, самый небольшой бот; по мановению волшебной палочки прилетит самолет и нас унесет, и мы еще раньше кораблей окажемся на Босфоре; стояла и неотрывно смотрела на жгучее светило в небе. Но если в детстве глаза обжигало, то теперь я не чувствовала боли.

Весла шлюпки главнокомандующего ударили по воде, она скрылась за молом. Через полчаса появилась около крейсера «Генерал Корнилов», мимо которого потянулись транспорты, облепленные людьми, как мухами. В два часа дня крейсер снялся с якоря и затрубил в открытое море.

Наташу словно знобило.

– Ну почему вы не сели на корабль? – упрекала Новикова. – Ну почему не настояли забрать племянницу и жену? Что же вы такой бессердечный?

Мне хотелось добавить: «А дитя?» – чувствовала в животе шевеление ребенка, но язык не поворачивался.

Тихо плескалось море о ступени мола, безразличное к нашей судьбе. Вдали виднелись силуэты кораблей, уходивших за горизонт. С дымом кораблей уплывало мое счастье.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница