Ольга алмазова



страница8/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23

Глава 7

1
Новиков молчал и о чем-то напряженно думал. Путь по морю нам был отрезан. Оставалось либо плен, либо дорога по суше. И не покидал вопрос: почему даже жалкие остатки Смоленского и Самурского полков не нашлось куда погрузить? Так и хотелось спросить: «Где же Ваше обещание, Ваше превосходительство, вывезти всех пожелавших покинуть Крым?»

Из Ялты крейсер «Генерал Корнилов» отправился в Феодосию, где на транспорты «Владимир» и «Дон» грузилось Кубанское казачье войско. Но и здесь всем места не хватило, и некоторые части направились в Керчь – там шла погрузка Великого Войска Донского. Посадке не мешали перешедшие под власть большевистского комитета казаки, ходившие по городу с красными знаменами. Они уважали последнюю волю отплывавших.

16 ноября 1920 года корабли покинули Феодосию, 17 ноября вышли из Керчи. Более восьмидесяти тысяч белогвардейцев и белоэмигрантов уплыло в Турцию. Корабли, может, в последний раз шли под Андреевским флагом. Им предстоял тяжелый путь. Судно «Рион» на третий день плавания на середине моря остановилось – не хватило угля. Его подцепил и потянул американский крейсер. Пароходы буксировали потерявшие ход миноносцы. Санитарное судно «Ялта», которое вышло из Севастополя первым, в Константинополь прибыло последним. Оно тянуло поломавшийся тральщик. Военный корабль оторвался от буксирующего корабля, и его неделю болтало в море.

На некоторых кораблях царила анархия. Голодные, без питья, без надежды на спасение пассажиры, теряли человеческий облик, совершали насилие. С этим боролись как могли. На пароходе «Бештау» власть взяли в свои руки марковцы, объявлили меру пресечения беспорядков – выброску за борт. Непристойные поступки прекратились.

Пароход «Веха» взял на буксир плавучий маяк с 1-ой батареей марковцев, за плавучим маяком прицепили небольшой вышедший из строя пароход. Дважды рвались тросы парохода. Батарейцы стреляли из пулеметов, чтобы дать знать об отцеплении. Потом оторвался маяк, и судьба всех, кто оказался на нем и на поломанном пароходе, неизвестна.

Не сбылись угрозы перебежчиков о восстании матросов, атаке подводных лодок, подтвердилось лишь то, что снова, как и в Новороссийске, не хватило мест на кораблях.

Тем, кто плыл, предстояли долгие испытания на чужбине. Я тогда думала, что и мой брат направился в Стамбул и молила Бога, чтобы он удачно достиг турецкого берега.

Отчаявшиеся самурцы хватали рыбацкие лодки и на них отправлялись в открытое море. Но это было безумием – лодку перевернула бы первая же крупная волна.

Новиков собрал смоленцев:

– Я отказался плыть на корабле, потому что считаю, что в ответе за каждого из вас. Я вас увел из Воронежа и обещал вернуть. И не могу позволить себе…

Все слушали молча. Слышно было, как фыркали и стучали копытами по камням лошади, как ударял о берег прибой, обдавая дождем прохладных брызг. Возможно, каждый думал, что ему бы хватило места, раз Новиков отказался плыть. И, в крайнем случае, эти места можно было отдать самым слабым. Что упустили возможность спасти хоть некоторых. Почему командир не воспользовался этим шансом? Почему? Почему, в конце концов, не отдал приказ взять корабли штурмом…

Выходило, что для Новикова было что-то более важное, чем спасение себя и отдельных людей.

– Конница Барбовича и Ялтинская знать уплыли на кораблях, – продолжал Новиков, наклонив голову. – Уплыли к Босфору и минаретам. С ними уже не расправятся большевики. Мы же остались в Крыму. И передо мной, вашим командиром, стоит новая задача… Я предлагаю идти за границу по суше…

Все были так подавлены, что никто не спросил каким.

– Мы будем пробиваться в Польшу. Даю каждому время все обдумать. А пока мы уходим из города…

Смоленцы на лошадях и в колясках тронулись по обезлюдевшей, утыканной магнолиями набережной, свернули на оцепеневшие улицы, восходившие к подножию гряды Крымских гор. Их настроение трудно поддавалось описанию. Кто ехал и думал о том, что дело белых окончательно проиграно, а ехать за границу и жить у иностранцев нет сил, что он не изменник, но уже больше никуда не поедет и останется в Крыму, о неизвестности, которая ждет впереди, что, не дай Бог, никогда не увидит свою семью. Все до одного не могли отделаться от горечи обиды, что их бросили и не взяли на корабли…

Редкие ялтинцы выглядывали с балконов, провожая солдат былой армии долгими взглядами.


2
Смоленцы задержались на хуторе, вокруг которого тянулись похожие на линии проволочных заграждений шпалеры виноградников. Где-то внизу, в амфитеатре горной гряды молочными бусинами белели дома – жемчужины крымского берега. Хозяева хутора – старик и старуха – принялись уговаривать: «Куда вам теперь, оставайтесь!» Им отвечали: «Будут зверствовать». – «Но это в первое время. А мы вас спрячем, и переждете», – не унимались те. Но в возможность надежно спрятаться и избежать расправы мало кто верил.

– В Ялту вошли красные… Пьют… Дебоширят… Разграбили завод массандровских вин… – вернулся посланный на разведку Уманец.

– А какие части? – спросил Новиков.

– Видел буденновцев…

– Господин полковник! Может, ударим? Возьмем голыми руками…

– Это хорошо, что голыми…

Вечером Новиков со смоленцами сделали вылазку в город и вернулись с мешками красноармейской формы: штанов, рубах, буденовок.

– Вот зрелище! – хохотали смоленцы, примеряя шлемы с красными звездами. – Утром ялтинцы проснутся, а у них под окнами голые лежат… Ах-ох!.. Буденновцы!.. Бойцы усатого вахмистра… Стыд!.. Срам!…

Смоленцы приходили в себя. Отмылись в горном озере, немного отъелись, и теперь отдыхали в плетеных корзинах, которые в большом количестве валялись возле виноградников. Вспоминали своих близких, говорили о последних боях, об эвакуации из Новороссийска, о Врангеле, который не сдержал слово, о том времени, когда минует лихолетье и они вернутся домой. Мы с Наташей стирали красноармейские рубахи и штаны, потом сушили и тоже подводили итог своим скитаниям. Мало утешительного могли сказать друг другу. Разве что я обрела мужа, повидала юг страны, и мы не попали в лапы чрезвычайки.

Утром Новиков собрал смоленцев.

– Кто уходит со мной за границу, берет форму и переодевается, – показал на сложенные рядами комплекты красноармейской одежды. – Мы пойдем, как саперная часть Красной Армии. Для этого есть документы. Кто не пойдет, тому тоже желаю удачи.

Смоленцы бросились выбирать форму по размеру. Смеялись доупаду. На ком-то шлем сидел, как ведро, на ком-то стоял, как бутылка. На ком рубаха висела, как мешок; а кого плотно обтягивала и не налезала. Некоторые из смоленцев угрюмо топтались на месте.

– Вячеслав Митрофанович, а нам во что переодеваться? – спросила Наташа.

– Вы как были сестрами милосердия, так сестрами и останетесь…

К полудню сформировался отряд: с Новиковым уходили Уманец. Мыльцев-Минашкин, Златоустов, Королев, Косцов, мы с Натальей. Примкнул к нам и самурский прапорщик Натан, который не пожелал плыть с однополчанами. Отряд насчитывал около сорока человек.

Оставались Ковалевский, другие смоленцы.

Ковалевский подошел к Новикову:

– Я благодарен вам за свое спасение. Вы вывезли меня из-под носа у красных в Новороссийске. Но Анапа совсем близко. Там мои родные. Теперь все улеглось. Я проберусь туда: сначала по берегу, потом через пролив. Не подумайте, что я предатель, но я не хочу за границу…

Новиков не стал отговаривать, как и многих других, решивших остаться. Обнял Ковалевского:

– Мы еще встретимся, Викентьич!

– Непременно, Вячеслав Митрофанович, – расчувствовался Ковалевский.

Но никто не мог с уверенностью сказать, встретятся ли они в будущем. Все полагались на судьбу и волю Всевышнего. Вечером устроили прощальный ужин. Кое-как уместились за столом во дворе, заполнили миски кашей и камсой, наполнили кружки самодельным вином – угощеньем старика и старухи. Мне вспомнилась моя свадьба в графской усадьбе, когда приветствовали нас с Новиковым. Теперь смоленцы говорили о другом. Звучали вопросы: стоило ли покидать «крымскую бутылку» и идти на Донбасс? Не было ли безрассудством еще за год до этого строить планы взятия Москвы? И что-то не соглашалось с такой постановкой вопросов. Ведь были же победы! Ведь 13 октября 1919 года орловчане приветствовали корниловцев букетами цветов! Тогда до столицы оставалось несколько переходов. Ведь переправились белые в 1920-ом через Днепр!.. За этим «ведь» что-то было. Но все единодушно сожалели, что не случилось изгнание большевиков, как это произошло при Дмитрии Пожарском, когда вышибли из Кремля поляков-иноверцев. Теперь снова бились с иноверцами – латышами, эстонцами… Атеистами… Столкнулись с предательством казаков, безразличием крестьян.

– Большевики разносят Россию в щепки! – с болью начал Новиков и на высокой ноте закончил. – Но мы не сдаемся! Даже если в армии останется один солдат, армия не разбита!

3
Без всякой надежды, что они когда-то увидят свет, мы сложили полковые документы в сундук, спрятали в расщелине скалы и заложили камнями. Я заблаговременно завернула в подаренную на свадьбу скатерть дневники и бросила на дно сундука. С рассветом мы тронулись в путь. Впереди с развевающимся кумачовым знаменем, захваченным на Днепре, скакал Уманец. За ним несколько рядов смоленцев, далее мы с Натальей в коляске-фурманке. Я все чаще ощущала кулачки ребенка в животе и старалась усесться поудобнее. Сбоку на Дарьяле двигался Новиков. Мы с Наташей не сразу привыкали к необычному внешнему виду смоленцев, головы которых покрыли буденовки, к колыханию алого полотнища с надписью «Да здравствует непобедимая Рабоче-крестьянская Красная Армия» впереди.

Переглядывались и хохотали:

– Санитарки – «буденновцы»!

Отряд спустился с хутора к дороге на Гурзуф и повернул в направлении имения Массандра. Напоследок решили отпробовать знаменитого крымского вина. Вокруг возвышались зонтики сосен, по склону лезли пихты, за которыми в море обрывался горизонт. Спешились и разошлись по длиннющим штольням. Там громоздились дубовые бочки. Странно! На винном заводе не оказалось ни одной живой души. Только в кустах самшита храпело двое пьяных красноармейцев.

– Эй, браток! – Новиков пнул по сапогу одному.

Тот выдал что-то невразумительное.

– Разденем? – засмеялся Уманец.

– Околеет.

– Что-то вы жалостливыми стали, господин полковник!

Он не знал, что Врангель присвоил его командиру звание генерала. Новиков об этом никому не сказал.

– Я не господин, а товарищ командир, – поправил адъютанта.

Еще до того как покинуть хутор, Новиков проинструктировал всех, как себя вести. Требовалось исключить из речи слова «господин», «ваше благородие» и обращаться друг к другу только «товарищ». Мы представляли собой красноармейцев саперной части, которая направлялась в тыл. Новиков раздобыл поддельные печать и штамп саперной части и каждому выдал документы. Составил свою легенду. Придумал биографии и нам с Натальей, но изменять фамилии ни себе, ни нам не стал, посчитав это лишним.

Вячеслав Митрофанович ничего не ответил на замечание Уманцу, а подошел ко мне с двумя бокалами:

– Оленька! Давайте выпьем за то, чтобы когда-нибудь здесь оказаться не залетными птицами, а уважаемыми гостями!

Мы отпробовали темное, как черная смородина, вино и только потом пустились в путь.

Вдоль берега моря от Ялты до Алушты тянулось прекрасное шоссе. Слева в небо лезли непроходимые горы, которые можно было пересечь только по двум-трем дорогам. А вокруг благоухал земной рай: сады и виноградники, белые домики и прекрасные виллы. Шоссе построили для перевозки вина, и на всем его протяжении к склонам гор, один рядом с другим, липли погреба. Их врыли в склоны. На удивление ворота у всех оказались распахнуты.

– Это казачки Барбовича поработали! – сказал кто-то.

– Кто же такую возможность упустит? – засмеялся Уманец.

Видно было, что при отступлении белых вино лилось рекой. Казаки вырывали кляпы из бочек и не удосуживались забить назад. Но и красные, следуя за белыми, тоже перепивались. И теперь можно было наблюдать диковинную картину: воины армии-победительницы, не приходя в себя от выпитого, лежали на дороге рядом с воинами армии, проигравшей войну.

– Братаются, – подметила Наташа.

– Это говорит о том, что простому крестьянину, попавшему в белую армию, и крестьянину, оказавшемуся в красной армии, ничего больше не надо. Нализаться вусмерть и растянуться на шоссе… – удрученно заметил Новиков.

– С одной стороны вы правы, т-товарищ командир, – сказал Косцов. – Но с другой – от походов так измучаешься, что напьешься еще хлеще…

Складывалось впечатление, что на симферопольском шоссе гуляли две армии: белых и красных. Одни заливали горечь поражения, другие отмечали радость победы, и те и другие – конец войны. Попадались отряды подвыпивших конников, которые орали бог весь что, лезли в уже разгромленные подвалы и тащили оттуда уцелевшие бочки с вином. Стреляли по верхушкам кипарисов и проезжавшим всадникам. Все походило на жуткую вакханалию. Когда нам стали попадаться повозки, заваленные телами мертвецки пьяных – сердобольные крестьяне нагружали их и везли – Новиков остановил Дарьяла:

– Так дело не пойдет!

– Вячеслав Митрофанович! Вы только посмотрите на это чудище, – Наташа показала на упитанного воина в кавказской бурке, с кинжалом и босиком, чьи сумасшедшие глаза проплыли мимо на телеге.

Что в бурке тянулся к пулемету.

– Еще не хватало в пьяную переделку угодить! Где тут обходная дорога? – Новиков достал карту.

Стоило отряду скрыться за поворотом, как сзади затрещал пулемет.


4
Татарскими улочками и особняками, тонувшими в вечной зелени, открылся Гурзуф. Цветущий уголок выглядел необычно для середины ноября. Такого в Черноземье не встретишь. Облачка далекими артиллерийскими разрывами облепили Медведь-гору, скалы Адаллары, бороздили морскую зыбь.

В Гурзуфе постреливали.

– Пьяные солдаты!

Не желая дальше испытывать судьбу, «буденновцы» повернули в горы. Где-то позади в дымке растворился ботанический сад с пальмовыми аллеями, реликтовыми рощами секвойи, крымской сосны, заповедный край, который, как и Аскания-Нова, переживал не лучшие времена. По широкой, утрамбованной повозками, усыпанной камнями тропе взобрались на скалистый кряж. Далее тропа круто поднималась вверх. Пришлось слезть с лошадей и колясок и двинуться пешим порядком. За нами тянулись кони и гремели колеса. Останавливались, чтобы отдышаться и дать передохнуть лошадям. Новиков помогал мне идти. Срезая путь, мы пробирались стежками, протоптанными на пастбища козами и овцами. Только к вечеру выбрались на горный хребет и ступили на дорогу.

Вдали в темноте тонуло море. Появилось множество огней – это играла красками Ялта. Далекие огоньки. Невольно спрашивалось: что происходит в городе? Одели ли раздетых буденновцев? Далеко ли уплыли на рыбацких лодках самурцы? Не перевернуло ли их волной? Где Ковалевский, который собрался пробираться в Анапу? Что делают те, кто решил сдаться на милость победителю…

Я прощалась с Южным берегом Крыма, достопримечательности которого пронесло мимо меня как бы стороной. Я не успела их вдохнуть полной грудью. Помешала смятенная обстановка. Смотрела в морскую даль, которая отторгала мое будущее. К горлу подкатывал комок. На ресницах собирались капельки соленой «росы». Рядом молча куталась и повторяла какое-то заклинание Наташа. А темень полуострова затягивало черными, угарными облаками.

Переночевав в брошенном, похожем на сарай доме, продолжили путь. Солнце стало за грядой гор, мы оказались в тени. Прямо под горой шумела речка. Мы двинулись по узкому каньону: кони шли шагом. Снизу поднимались пихты, а над дорогой висели невысокие горные сосны. Дорога липла к склону и вилась над ущельем. Иногда путь перерезали ручьи, теперь совершенно оледеневшие. Кони с большой опаской переходили эти препятствия. Все мы с тревогой смотрели по сторонам – ничего не было легче сделать засаду и нас перестрелять.

Из-за поворота показалась казарма, к которой сходились дороги. Прочитали свесившиеся со столбов указатели:

«Бахчисарай».

«Ялта».


«Симферополь».

Когда-то здесь размещалась государственная стража.

Новиков поднял руку: остановиться!

В казарме могли очутиться красные – тогда лучше развернуть флаг, белые – тогда надо снимать буденовки, «зеленые» – им угодить было труднее всего, они были против тех и других.

Новиков сорвал с головы буденовку. Уманец свернул флаг. Смоленцы, как по команде, обнажили головы. Рысью пошли на сближение. Секунда, другая. В казарме никого не оказалось…

Можно было передохнуть.

Новиков развернул на коленке карту, оглядел густые дебри, посмотрел на небосклон, и показал на тропу в глубину ущелья. Решили двигаться, минуя дороги, в сторону Бахчисарая на станцию Сирень, а там обходными путями к Перекопу. Теперь спускались по теснине, вдоль которой вилась узкоколейка. Она тянулась к шахтам, которые теперь были брошены. Внизу показалось селение с двухэтажными домами в садах, вокруг низкий подлесок. Кусты малины, ежевики, заросли кизила жались к склону. Окажись в таком заповедном уголке в другое время, мы бы непременно осталась собирать ягоду, но нам надо было скорее выбираться из опасной горной дыры.

Идти вниз коням было все труднее. Ручьи в тени сковал лед. Виднелись подводы, которые улетели в ущелье, не удержавшись на тропе.

На одном повороте путь преградили трое. Увидев нашу форму, они подняли руки.

Новиков подъехал к ним:

– Что-то рано сдаетесь!

Это оказались остатки охранной команды со станции Сирень, которая не уехала на дрезине в Севастополь, а вернулась в горы.

Мы рассказали, как опоздали на пароходы в Севастополе, как не оказалось мест на кораблях в Ялте.

– Пойдете с нами? – спросил их Новиков.

– Нет, мы здесь знаем каждую тропу! – словно извинялись перед нами за поспешную сдачу солдаты. – И они нас отсюда не скоро выкурят!
5
К вечеру отряд добрался до станции Сирень. Нашему взору предстала все та же картина с разграбленными поездами и брошенными повозками, которые видели, когда спешили в Севастополь. Разве что на ступенях станции сидел уже солдат с красной повязкой. Он бурно приветствовал спустившихся с гор «буденновцев». Но мы не стали приближаться к нему, а, развернув знамя, быстро проскакали шоссе, по которому проезжали группами всадники. Отряд глухой степью тронулся на север.

Мягкий морской климат с бархатным ветерком сменился холодным с промозглым вихрем. Смоленцы кутались в шинели, натягивали буденовки, по привычке набивали за пазуху солому, чтобы сохранить тепло. Но это был уже не тот жуткий холод, с которым мы столкнулись в конце октября и начале ноября. В степи валялись повозки, попадались разбитые пушки, чернели ямы от разрывов снарядов, все напоминало о недавней войне.

Стоило оказаться на большой дороге, как мы растаяли в бесконечной встречной волне красной пехоты. Пехотинцы спешили к берегу моря, к богатой добыче, к складам обмундирования, табунам лошадей, брошенных белой армией, вину и кошелькам застрявших в Крыму богачей. Солдаты приветствовали нас, принимая за возвращавшихся победителей.

Но отдельные части красных тоже двигались с побережья. Ближе к Симферополю несколько верст пришлось скакать параллельно с конной бригадой буденновцев, которые пели «Смело, мы в бой пойдем, за власть Советов». Когда расстояние между нами сократилось до сотни шагов, я перепугалась. Мне показалось, что нас раскроют и возьмут в плен. Смоленцы зычно запели: «Эх, дубинушка! Ухнем…» Новиков чувствовал себя настолько уверенно, что только тогда, когда встреча с настоящими буденновцами стала неминуемой, отдал команду сбавить шаг.

Стали на привал в узкой лощине. Разложили костер. Я ближе познакомилась с Иваном Натаном, перебежчиком из Самурского полка. Выяснила, этот аккуратный подтянутый самурец родился в семье купца и жил в Германии, где окончил математический факультет старейшего университета в городе Гейдельберге. У него осталось много друзей за границей. После немецких колоний в Северной Таврии, где нас радушно принимали, мне хотелось отплатить ему тем же. Но более свободно этот юноша чувствовал себя с Наташей, которая знала немецкий, и они разговаривали на непонятном мне языке.

Только показались дома Симферополя, как Новиков скомандовал:

– Принять левее!

Не хватало еще повстречаться с бывшими солдатами Феодосийского полка и их «главковерхом» Шнейдером. Новиков достал листовку, в которой Шнейдер призывал переходить на сторону красных.

– Оленька! Как поживает наш общий знакомый? – помахал листком.

– Думаю, неплохо, – сдерзила я.

Вячеслав Митрофанович надул щеки, как будто обиделся, а потом рассмеялся.

– Дядя, ну что вы нас разыгрываете! – вступила в разговор Наташа. – Вы лучше скажите, Врангель уже в Турции или нет?

– Снимает сапоги на порожках мечети…

Иронию Вячеслава Митрофановича можно было понять: он выполнил приказ оторваться от противника и прибыть в Севастополь на погрузку, а вот отдавший этот приказ свое слово посадить всех на корабли не сдержал. Но Новиков если и поминал Врангеля недобрым словом, то не злорадствовал.

Нас окружила нагая, без единого деревца степь. Складывалось впечатление об ее бесконечности, и одолевали сомнения: сумеем ли осилить такое огромное пространство? Сколько равнин, пестрых от разноцветья весной, томящих жаждой летом, сбивающих ветром осенью, прожигающих морозом зимой, проскакали, прошли, проползли смоленцы и сколько еще их ждало впереди.
6
За буграми показалась станция, к которой тянулась низина, усеянная повозками, чемоданами, другой поклажей, телами людей и коней. И над всем эти мертвым пространством парили черные галки. Мои глаза закрылись от боли. Пальцы вцепились в подлокотник коляски. И вдруг в моем воображении черные птицы сменили цвет оперения и обратились белыми. Низина предстала волнистой гладью. Белые птицы кружили над пенной морской зыбью, в которой рыбешками болтались бесчисленные утопленники, летели и резко опускались в воду за «рыбой». Подхватив, стремительно взмывали в небо. И секунду-другую спустя, вываливались с высоты…

Я открыла глаза: черные галки приземлялись на добычу.

– Наташенька!

– Какая жуть…

Мы проезжали станцию Курман, где когда-то смоленцы оторвались от конницы красных и бросили Марковский полк. Я взглянула на Новикова. Было видно, что Вячеслав Митрофанович переживает, вспоминая тот страшный день и свой приказ уклониться от боя. Ведь тогда ни мы, ни десять марковских полков не смогли бы остановить катившую с польского фронта лавину.

– Может, нас не взяли на пароход за то, что мы…

Не получив ответа ни от соседки, ни от Вячеслава Митрофановича, я еще больше разволновалась. Мои мысли всколыхнули терзавшие меня сомнения, доберемся ли до границы?

Когда переезжали мост через мелкую речку, увидели зарево пожара. Это горело имение. Приблизились: на фоне зарева обратила внимание на распахнутые ворота усадьбы и черный силуэт всадника в шлеме в ее воротах.

– Буденновцы грабят!

– Даешь новую «жисть»! – произнес зло Новиков и направил отряд стороной от имения.

Выходило, для кого-то война закончилась на Графской пристани в Севастополе, для кого-то – у погребов на симферопольском шоссе, а для кого-то она продолжалась в крымской глубинке. Мне вспомнился поручик в поезде, который просил его застрелить – у него убили всех близких; рассказ о командире запасного корниловского полка и его невесте, зарубленных под Михайловкой; порыв самурцев, уплывших на верную гибель; и вдруг так захотелось жить, видеть мир, слышать пение птиц, глубоко вдыхать воздух, ехать, летать, что я выхватила у Наташи кнут, стегнула лошадь и погнала коляску, куда глаза глядят. Коляска прыгала на кочках, конь несся вперед. Наташа пыталась вырвать у меня кнут. Но я хлестала и хлестала. Что-то творилось у меня на душе.

Лишь Дарьял сумел нас догнать, а рука Новикова – задержать упряжку:

– Успокойтесь, Оля!

– У тебя же ребенок, – промокнула мне лицо Наталья.

Я не находила себе места. Сказывались месяцы бесконечных страхов, переживаний, нескончаемых скитаний. Быть может, я вновь и вновь упрекала Новикова в том, что он поступил опрометчиво и пожертвовал мною, нашим ребенком, нашим счастьем, в конце концов, собою ради благополучия других, ради того, что в критическую минуту следовало бы отмести. Может, мне на память пришли мысли о близких, на усадьбе которых мог появиться всадник в шлеме. Может, стало невыносимо страшно двигаться в потоке красноармейских колонн. Может, меня мучила неизвестность будущего. Все может быть…

Если у человека отняли семью, дом, завтра возьмут жизнь – то ему все равно, что делать: бессмысленно бежать, за что-то биться. Но когда ты жива, жив твой муж, твоя семья, когда родной дом покинут временно, то стоит бороться. Но только мой самый дорогой человек почему-то понимал нашу борьбу за счастье как-то иначе.

Косой сноп ноябрьской зари отразился в стеклах зданий – мы добрались до Джанкоя. Замысловатые пласты тумана плыли медленно на запад, куда тянулась дорога к Перекопу. Отсюда можно было двигаться на север по Чонгарскому перешейку в Донбасс, а там в воронежский край, чтобы в скорости оказаться в Медвежьем. Но это не входило в планы Вячеслава Митрофановича.

По городу бесцельно шатались красноармейцы. На бревнах, кирпичах разрушенных обстрелом зданий, кутаясь во что придется, ежились тысячи пленных, оставленных в одном нижнем белье. Выяснили: они ждут, когда их поведут к длинному, похожему на гроб, зданию комендатуры, откуда изредка слышались одиночные выстрелы.

– Сделаем налет? – спросил Уманец.

– Ну, сделаем, а куда всю эту братию девать? – пожал плечами Новиков.

– А ведь всем обещали амнистию!

– Нашел кому верить…

Среди пленных могли оказаться смоленцы, которые попали в плен на Чонгаре, марковцы – под Курманом. Я тогда не могла предположить, что на камнях ждал своей участи брат Сережа. Не знаю, смогла бы я что-нибудь предпринять, если бы увидела брата. И, видимо, к лучшему, что мы покинули Джанкой без задержки.
7
Большевики показали свой норов. С нами поделился ужасами моряк, который прибыл из Севастополя. Там все население обязали зарегистрироваться. Собрались толпы законопослушных граждан, которые поверили листовкам Фрунзе и остались в городе. Их оцепили и уже… не выпустили. Потом многие семьи не досчитались своих родственников. По Крыму поползли слухи о зверствах Бела Куна и Землячки. А что насчет Фрунзе, обещавшего амнистию? Красный командарм умыл руки так же, как генерал Врангель, бросив смоленцев.

От Джанкоя вдоль железной дороги мы тронулись на Ишунь, от Ишуни на Армянск, из Армянска на Перекоп. В направлении, обратном тому, по которому откатывалась белая армия. Я знала о последних боях, развернувшихся на этих полях, на которые теперь могла взглянуть своими глазами. Покосившиеся колья, порванные проволочные заграждения напоминали плетни брошенных деревень, изрытые снарядами траншеи – норы кротов, склон Турецкого вала – обрывный берег Дона, ров за валом – самую, быть может, зловонную канаву на земле. И все это говорило о тщетности оборонной затеи добровольцев, с которой бы в дни боев не согласился ни один из сражавшихся на рубеже солдат. Поздно было оценивать, где совершили промашку белые, впустив на полуостров красных, в чем проявили бездарность штабы, составив скверные планы, а где и защитникам «крымской бутылки» не хватило духу. И вместе с тем осознание чего-то важного, неисполненного вовремя, досаждало мне и Новикову.


С каким облегчением мы вырвались на Херсонщину. Скакали по запорошенной щетине необозримой степи, удалялись от уходившего в сторону железнодорожного полотна. Поскрипывали колеса коляски, мягко цокали копыта лошадей. Исчезли потоки красной пехоты и конницы, запрудившие полуостров.

– Границу перейдем на реке Збруч, – сказал на привале Новиков.

– Если только он замерзнет, – заметил Мыльцев-Минашкин.

– На это будем надеяться. Уже конец ноября, считай декабрь!

– Сиваш-то вон когда схватило. Лед не пробивали снаряды!

Новиков выбрал направление на Польшу, хотя мог и на Румынию. Но причину такого решения не объяснил. Я тогда не знала, что отступавший из Одессы белогвардейский полк, который пытался перейти румынскую границу, был обстрелян румынскими пограничниками.

– Около тысячи верст до Польши, столько же до Воронежа, – прикинул расстояние Натан.

– Будем двигаться по ночам, – продолжил Новиков, – избегать больших дорог и крупных населенных пунктов. Попрошу проявлять предельную осторожность.

Теперь мы становились на дневку в каком-нибудь отдаленном хуторе, высылали на окраину дозор, готовили пищу и отдыхали до самого вечера. Нас принимали за буденновцев, возвращавшихся с войны. И часто можно было слышать, как раскрывшему от удивления рот хозяину хаты опустошивший чарочку смоленец рассказывал о бое, в котором он рубал «белую сволочь». Хозяин кивал головой и выставлял на стол сокровенные запасы крепких напитков, солений, извлекал ломти сала. А с наступлением темноты герои-«буденновцы» растворялись за околицей.


8
Когда мы переезжали наведенный через Днепр мост, душа у меня переворачивалась. Об эту реку разбились полки белой армии. А случись все иначе, не погибни от шального снаряда Бабиев, не захлебнись наступление под Апостолово, сбросили бы красных под Каховкой в реку, и сейчас бы бежали за границу не мы, а кремлевские комиссары.

Эх!


Как в Ушкалке, под копытами лошадей ходуном ходили понтоны, плескались волны Днепра, ругались в лодках сонные понтонеры. Но совсем иные мысли преследовали меня. Мысли о том, что, несмотря на разгром армии, бегство ее остатков в Турцию, кинутые на произвол судьбы смоленцы продолжали борьбу за существование.

Каждая ночь приводила нас с Натальей в трепет. Я слышала, что когда-то в Медвежьем водились волки, и на них охотился мой дед. Но то, что я столкнусь с этими дикими обитателями земли, не ожидала. Зловещий вой пронизал округу, когда мы выбрались из одного заснувшего села. В свете луны я увидела фигуру огромной собаки на бугре – глаза у этой собаки сверкнули.

– Волчица, – сказал Уманец, который скакал рядом.

Он снял с плеча винтовку и выстрелил в сторону бугра. Но волчица даже не тронулась с места.

«Вот кому жить привольно, – подумала я, страшась зверя, и меня осенило. – А чем ты не волчица? Ты ведь тоже теперь хозяйка стольких степей, стольких холмов и оврагов. Всего того, куда ступила твоя нога. Сапог смоленца. И фамилия твоя – Алмазова – татарская, кочевая, разве не свидетельство тому, что и эта непроглядная равнина тоже твоя?»

– Видите, Ольга! Вам теперь нечего бояться… Видели войну… Волков…

– Если бы… – поежилась и проверила обручальное кольцо на пальце и брошь на груди.

Я тогда не знала, что ждет меня в послевоенной жизни.

Оловянный месяц бороздил черное небо и предвещал еще много неожиданных встреч.

– Hol`s der Teufel8! Натан скрылся, – меня разбудила Наташа.

В отряде поднялся переполох. Выпускник Гейдельбергского университета исчез рано утром, когда «саперы» облюбовали рыбацкий поселок на берегу Днепровского лимана и стали на дневку. Сказал, что поедет на косу за рыбой для ухи. Посланный следом Уманец объехал всех рыбаков, но ни к кому всадник с немецким акцентом за рыбой не обращался.

– Куда он делся? – спрашивал Мыльцев-Минашкин.

– Куда-куда, на хату вестимо, – высказал предположение Королев.

– На хату – не на хату, а поберечься нам надо! – сказала Наташа.

– Выкрасть его никто не мог. Утонуть – тоже. Коня его не нашли. Выходит, на самом деле куда-то ускакал, – рассуждал Новиков.

– А не заехал ли к бабенке? – сощурил глаза Королев.

– Здесь бабенок на десять верст не сыскать…

Мы простояли в рыбацком поселке до позднего вечера, ожидая возвращения Натана, и с наступлением темноты направились дальше.

– Может, уехал в Николаев, – сказал Уманец, назвав ближайший причерноморский город. – Сел в поезд и ту-ту!

– Почему же тогда не сказал Новикову? – я не могла успокоиться.

– Немецкая душа – потемки…

После исчезновения Натана многие заговорили о том, что не плохо было бы повернуть на Харьков, а там на Касторную и Воронеж. Многие уже хотели только домой.

Новиков был категоричен:

– Вы решили идти со мной в Польшу. И воевать до последнего. Какие еще могут быть разговоры…


9
Отряд двигался вдоль реки Буг на север, все больше удаляясь от моря. К горизонту стушевывались телеграфные столбы, исчезали многочисленные старицы и овраги. Снега почти не было, и мороз сковывал глинистый грунт. Широкая межа по границе полей блестела ледяной коростой. Ветер студил грудь «буденновцам», но они не сдавались.

Продукты и корм для лошадей добывали у местных жителей. Когда это не получалось, пускались на хитрость. Однажды, объехав все дворы села, Вячеслав Митрофанович узнал, что накануне амбары и закрома вычистили солдаты уездного продотряда. Продотрядовцы остановились в бывшей усадьбе помещика. Оставив смоленцев в крайних хатах, с Уманцем и Косцовым поскакал в усадьбу. Въехав во двор, увидел красноармейца, похрапывавшего на бревне у крыльца.

– Не спи, замерзнешь! – постучал уздечкой по шапке солдата Новиков.

– А, шо? – вскочил на ноги солдат.

– Слушай, товарищ, мы к тебе вот за чем… Лошадей кормить нема… Подохнуть могут, – коснулся уздечкой шеи Дарьяла.

Разглядев всадников в буденовках, «товарищ» почесал затылок и проговорил:

– Тама командир… У него и шукай…

Новиков спрыгнул с Дарьяла, отдал поводок Уманцу. Взбежал по ступенькам в прихожую, заваленную поломанными стульями, и оказался в огромной комнате. За старинным столом, покрытым материей, что-то считал на бумаге комиссар с косым шрамом вдоль щеки и орденом Красного Знамени на кожаной куртке.

– Товарищ комиссар! Выручай. Не дай рабоче-крестьянским лошадям погибнуть!

– А ты хто такий?

– Э… да у нас биография богатая…

Новиков опустился на скамью перед комиссаром, думал, с чего начать рассказ. Но более разговорчивым оказался командир продотряда. С пламенными глазами стал толковать о том, как воевал на польском фронте, как обошли Варшаву, как какой-то есаул чуть не смахнул ему с плеч голову. Но он стался цел! А есаула подняли на пики.

Новиков кряхтел, поддакивал. Выпили по стакану самогона. Их беседа закончилась тем, что в отряд Новиков вернулся с подводой, нагруженной овсом и мешками муки. Орденоносец и не подозревал, какую «медвежью» услугу оказал своим недругам.

Удача сопутствовала нам не всегда. Несколько раз отряд возбуждал подозрение у населения, и тогда мы спасались бегством. Один раз ночью отмахали шестьдесят верст, чтобы перебраться из одного уезда в другой. Многих удерживала в отряде близость польской границы, конец испытаний, а отправляться через всю Украину в Воронеж было куда рискованнее.

Когда до польской границы оставалось сорок верст, мы узнали, что Збруч не замерз. Это был удар. По наведенным мостам прорываться на другой берег было бесполезно – нас бы перебили пограничники. А на природную переправу рассчитывать не приходилось: ее не проложил слабый мороз. Дожидаться, когда лед покроет реку, означало подвергать себя новой опасности, что для отряда и особенно для меня было нежелательно.

Лопнуло терпение у Мыльцева-Минашкина и Королева.

– Мы едем домой, – они подъехали к Новикову.

Вячеслав Митрофанович оглядел смоленцев:

– Иссяк порох в пороховницах…

– А у вас? – нерешительно спросил Мыльцев-Минашкин.

Новиков не ответил. Почему я не отправилась с Мыльцевым-Минашкиным и Королевым? Потому что жена не может оставить мужа? Что дала обет? Что верила в скорую удачу? Что надеялась оказаться во Франции?

– А мы доведем свое дело до конца! – презрительно сказала смоленцам-беглецам Наталья.

Уже был конец декабря, когда отряд повернул к румынской границе. Мое настроение ухудшалось. Нервы натянулись до предела. Находиться в двух шагах от спасительного рубежа и снова промахнуться! Нас постигло несчастье: Новиков заболел возвратным тифом. И мы уже не могли быстро передвигаться.

Тиф протекал в сильной форме. Днем Новикова трясла нестерпимая лихорадка, ночью начинался такой жар, что он терял сознание.

Наши ряды таяли. С польской границы уехали Мыльцев-Минашкин и Королев, теперь уезжали другие. В отряде оставалось все меньше людей.

Я упрекала покидавших:

– Новиков пожертвовал ради вас собой, а вы?!

Но это не помогало, и нас оставляли. Если бы Новиков знал об этом на ялтинском молу, когда Врангель предлагал ему место на корабле, менее тягостным было бы его прозрение.

Теперь Новиков ехал со мной на коляске – рядом на Дарьяле скакала Наташа. Я смотрела на бледное лицо Новикова, пожелтевшие глаза и полотенцем протирала ему пот.

Он говорил:

– Все плывет от жара…

И не мог понять: болит ли голова, звенит ли в голове или это гремит канонада.

Несмотря на тяжелое состояние, он ехал и руководил отрядом. Наши ряды стали меньше и теснее. Я всегда чувствовала присутствие рядом Уманца, державшего флагшток знамени. Сзади скакали Златоустов, Косцов, смоленцы, прошедшие путь от самого Воронежа.
10
Район, в который мы попали, оказался бандитским. Там боролись с бандитами. Может, с анархистами, может, с петлюровцами, может, с махновцами. Вояк батьки Махно после захвата Крыма погнала с полуострова красная конница.

Мы сделали остановку неподалеку от маленького леса. Вдруг мне показалось, что лес стал двигаться. Я подумала, что все это во сне. Но когда протерла глаза, увидела мчащихся на нас всадников. Они скакали к нам, махали шашками. Я даже не успела опомниться. Наш отряд вызвал подозрение: в округе не значилось буденновских частей.

Это произошло у села Цибулевки Подольской губернии.

У нас проверили документы и препроводили в село. Новикова, который еле держался на ногах, повели в хату. Я с ужасом подумала, что больше не увижу его.

Командир – на его тужурке под нашивным карманом алел значок – спросил Новикова:

– Ты звидкиля, з якой частыны, хлопче?

«В той, которая с удовольствием повесила бы тебя», – конечно же, хотел ответить Новиков, но произнес:

– Знамя что ли не видел? Саперной части ремонтной бигады 6-ой дивизии.

– Якого чину будеш?

– Я в интендатстве служил…

– А що ты робив в литку девъятнадцятого рику?

– На хуторе с бабенкой…

– Я що брешеш, тебе найдуть…

И предложил ординарцу – рябому красноармейцу в зипуне и в лаптях:

– Микитка! Звездани його по зерцалу!

– Я ему сейчас звездану, – сжал кулаки Новиков.

Несмотря на слабость, он выглядел грозно.

– Но, но, потыхше!

Ординарец почтительно удалился.

Командир задавал вопросы:

– И де ты був в перший половини девъятнадцятого?

– Спал на хуторе.

– Скильки солдат в твоий части?

– Двадцать два.

– А девахи?

– Это санитарки.

– А брюхатая?

Новиков глянул исподлобья на командира – тот поперхнулся.

– Добре, добре… Видправлю вас у штаб… А там пусть разбираються, хто брюхатая, хто не брюхатая, хто сапер, хто не сапер… Тики гляды, у Киеве ЧеКа зубасте!

Меня взяли под руки «солдатушки» и ссадили с коляски. Я так перепугалась, что в первые минуты не могла вымолвить слова. Несмотря на резкий ветер, меня ударило в пот. Незаметно стянула обручальное кольцо с пальца, отцепила и спрятала брошь.

Невольно напрашивался вопрос: стоило ли ради того, чтобы не оказаться в руках большевиков, бежать из Медвежьего, отступать от Касторной, трястись в поезде на Ростов, откатываться к Новороссийску, плыть из Цемесской бухты в Крым, идти на Днепр, скрываться в горах под Ялтой, пересекать Украину, и в какой-то Цыбулевке так глупо угодить к ним в лапы.

Стоило ли?

Нас с Наташей заперли в сарае, в соседнем – «саперов». Мы переговаривались с ними, и они интересовались: нуждаются ли «санитарки» в чем? Конечно, подобные вопросы задавались из приличия, никакой действенной помощи они оказать не могли.

– Жинка вот-вот родит, – ординарец завел меня в хату к командиру.

– От кого? – спросил тот.

– Да у нас в Медвежьем кузнец Петруха, – я стала сочинять на ходу, забыв про придуманную Новиковым легенду.

– А де це, Ведмежья… Де ци ведмеди?

– Та были раньше… – я кое-что понимала по-украински. – А теперь, под Воронижим…

– И як ты заветала до нас? – командир имел в виду «буденновцев».

– Да они гнались за белыми… Я и с ними от Петрухи…

– Втикала?

– Да, удрала.

– А чому?

– Он меня бил, – я потупила голову.

– А буденновцы?

– Не-а, они ребята культурные…

– А шо твой головны буденовець казав, што вин усе лито 19 дома сидив?

– Ну да! Ведь мы погнали Шкуро с Воронежа по осени, как раз 19-го.

– С вами чорт голову зломыть! Микитка, збирай их. И пущай их швычче у штаб… Хай там карячяться… Баба з возу кобыле легче.

Я вывалилась из хаты ни жива ни мертва. Мысленно себя уже похоронила. Вывели бы за огород, вытащили револьвер и поминай как звали. Сколько повидала убитых в Касторной, на Кубани, Северной Таврии, Джанкое. Хорошо, что хоть документы полка и дневники остались в Ялте.

И вновь подкатило ожесточение. Ведь Новиков завел меня сюда! Пусть для кого-то герой, конечно и для меня, но герой с подмоченной репутацией. А иначе почему я должна мучиться?.. И пробивалась другая мысль: «Оля! Ты что? Как ты можешь такое думать про мужа? Ведь он делал для тебя все! Он надеялся, что вот-вот осчастливит! И разве виноват, что это пока не получилось. Терпи». И всё равно не сдавался противный внутренний голос: «Ну почему? За что?»

Наташа ждала меня:

– Как там?

– Сказала, что попала к буденновцам под Воронежем… А что дите буде, – перешла на просторечие, – от Петрухи-кузнеца!

– Ну ты и дуреха! – Наталья обняла меня.
11
Вспомнила Василия Алексеевича, который несколько лет томился в воронежском тюремном замке. Мне не представилось побыть в его камере, и я не могла сравнить ее со своим застенком. Мой застенок был сложен из сучкастых бревен и покрыт соломой. Из него вылезти было несложно. Но, предположим, вылезу, а что дальше? Куда податься? Ведь в округе не знала ни одной живой души, ни одной дороги, ни даже уезда, в котором оказалась. С моими познаниями бежать было бесполезно. Да и куда я с выпирающим животом?

Мне снова стало стыдно за мои тайные упреки Вячеславу Митрофановичу. Заволновалась: как он там? В щель между бревен можно было увидеть, как выводили Златоустова, Косцова, как качнулся от дверей сарая Новиков – оттолкнул ординарца в лаптях и пошел сам. Здоровье в нем боролось с болезнью. Я просила охранника передать ему письмо, но охранник оказался таким бесстыжим.

– Вот це за телка! – прохрипел он.

Из его рта отвратительно пахло.

– Что-то? – не поняла я.

– Ну, як бычок з…?!

Я ударила его по щеке. Он схватился за винтовку. Его еле-еле вытолкала из сарая Наталья.

В Цыбулевке задержались ненадолго. Нас пригнали на станцию, утолкали в какой-то набитый арестантами, дырявый вагон и повезли в Киев. Хорошо, что в нем беспрерывно топили буржуйку – иначе бы мы перемерзли. В соседнем вагоне ехали смоленцы. Мы получали от них то краюху хлеба, то кусок сахара. Чувствовалась забота о нас. В поезде под завывание ветра и гудки паровоза я встретила 1921-ый год.

Боялась, что Новикову сделается совсем худо. Вот был бы нелепый конец. Молодая вдова, будущая мать, после тысяч пройденных верст оставалась в застенке одна-одинешенька! На каждом полустанке выглядывала из окна и высматривала, как он там, мой муж.

У Вячеслава Митрофановича здоровье оказалось редкой крепости. Когда все оборачивалось против него: его пленили, его не отпускал тиф, и казалось, вот-вот прекратятся его земные страдания, находились силы, и он выкарабкивался из самой безжалостной болезни. Даже киевский следователь, латыш Карклис, которому отдали нас, сказал:

– Таких бы воинов большевикам, не было бы ни Харькова, ни Орла! Раздавили бы белых в зародыше…

Вызовы к следователю продолжались весь день и первую часть ночи. Но меня не трогали. Не повели ни в первый, ни во второй, ни на третий день. Только под вечер уже трудно сказать на какой по счету неделе я услышала свою фамилию. В сопровождении трех красноармейцев отправилась на верхний этаж киевской чрезвычайки. Идти было трудно – вперед перетягивал живот, и я держалась за стену.

Следователь вопреки рассказам других мне показался совсем не страшным, достаточно внимательным латышом, и встретил скорее ласково, чем озлобленно. Я не знала, что он уже все разузнал про нас. Ему сообщили, что саперной части ремонтной бригады 6-ой дивизии у Буденного не было. Была такая воинская часть на Туркестанском фронте, но ее поголовно вырезали басмачи.

Я повторила ему, что меня подобрали буденновцы под Касторной, что мы били белых в Донбассе, Кубани, под Каховкой.

– А как Петруша? – спросил Карклис.

– Кто такой?

– Батька, – глянул на мой непомерный живот.

Тут мои нервы не выдержали, и я расплакалась.

– Вот так вот, Ольга, как тебя?

– Алмазова… – меня покоробило от топорного обращения.

Назвать себя на «ты» позволяла только близким, но никак не чужому человеку.

– Не дело нас водить за нос. Мы ведь не хуже тебя знаем, что ты бежала из Крыма. Хотела скрыться в Польше. Не надо думать, что красные глупее паровоза…

Он даже не стал анализировать мою шитую белыми нитками биографию, а откинулся на спинку кресла и спросил:

– Ты мне лучше скажи, что привело тебя к белым? Думала, будешь танцевать на балах и ездить в каретах? А кто-то как гнул спину, так будет продолжать гнуть? Не вышло…

Может, я попала к нему в минуту слабости, может, подействовал мой вид – по лицу расползлись пятна и прыщи, кожа потрескалась и шелушилась, может, он пожалел меня чисто по-человечески – я была на последнем месяце беременности, так или иначе, он отпустил меня, выдав бумажку, что я возвращаюсь домой к родителям.
12
Новиков скрывал от чекистов свое прошлое. Но когда ему сказали, что названной им буденновской части не существует, что вызовут в Киев Шнейдера (шнейдеровскую листовку нашли при обыске) – тот теперь служил у большевиков в морской охране – Новиков предпринял отчаянную попытку спасти меня. В обмен на то, что расскажет свою настоящую биографию, он просил освободить жену.

Латыш согласился. Предложение полковника устраивало чекиста: дело можно было закончить, а то, что какая-то девица белогвардейского офицера окажется на свободе, мало волновало киевское ЧеКа. Главное, что в сети попала крупная «рыба», и ее теперь ждал большевистский суд.

Конечно, Новикову и мне повезло – в Крыму его и меня давно бы отвели к обрыву. Там свирепствовали палачи Бела Кун и Землячка. А здесь то ли из-за удаленности от Крыма, то ли потому, что уже десятки тысяч белых были зарублены, расстреляны, утоплены, то ли по незнанию, как отважно сражался с красными Новиков, ему дали пять лет лагерей. Остальным смоленцам и Наталье время нахождения в застенке зачли в срок осуждения и отпустили.

Мне передали записку от Новикова: он хотел, чтобы я ехала за границу. Но в качестве кого, с кем и куда бы я направилась? Я отказалась подвергать себя дальнейшим испытаниям. Была физически и нравственно истощена, мне предстояло другое событие, что составляло смысл жизни женщины.

То, что меня по дороге в Киев морозили в поезде, что держали на хлебе и воде в застенке, что отобрали в чрезвычайке обручальное кольцо с гравировкой «спаси и сохрани», что осудили мужа, меня не сломило, меня подкосило то, что я… потеряла ребенка.

Он родился мертвым…

Мальчик…

Слава!


Мой единственный сын… Он не выдержал всего… Я шесть недель в поту, жару, бреду боролась с послеродовой горячкой…

Не помню, на каком кладбище опустили в землю моего ребенка, сколько лежала на ледяной корке, как очутилась на вокзале, кто усадил меня в вагон, как ехала в купе, переполненном грязными мужиками, кто снял меня с поезда в Латной, кто привез в Медвежье, как не узнавали меня мать, отец, братья (Сережа уже был дома), как приходила в себя…

Ничего не помню…

Так жестоко прошлась по мне дикая, не нужная ни белым, ни красным, ни рыжим, ни черным, ни европейцам, ни азиатам гражданская война.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница