Ольга алмазова



страница9/23
Дата09.08.2019
Размер2.38 Mb.
#127009
ТипРассказ
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23

ЧАСТЬ 2

Глава 1
1


– Это ты, Сережа?… Или не ты?… – я приоткрыла глаза.

В прозрачном мареве плавали знакомые черты лица и вместе с тем как бы не очень знакомые. Я повела рукой и коснулась склоненного ко мне лба:

– Холодный…

– Оленька, ты дома… Теперь тебя никто не тронет… Никто…

– Сережа… Жив… И я жи-ва…

Я лежала и не шевелилась. Словно просыпалась в какой-то новой неведомой мне жизни, наконец-то покинув прежнюю, хлопотливую, тягостную, злую жизнь.

За время скитаний я позабыла отчий дом, свою комнату с окном в сад, кровать с мягкой периной, забыла пение птиц, плотину на реке Трещевке, аллею в Ерофеевке, бульвар на Большой Дворянской, скамейки в Бринкманском саду, обрыв Дона у Подклетного, я забыла все – родное, близкое, неповторимое. Я забыла, что такое жить без ежедневной стрельбы, бинтов, голода, холода, тифа. И вот на исходе зимы мне выпали благополучные дни, и я приходила в себя.

– А как ты спасся? – спросила брата. – Я думала, ты уплыл в Стамбул…

– Я после Чонгара попал на Сиваш…

– О Боже! – вырвалось из моих потрескавшихся губ.

Мне рассказывали про ужасы боя на льду озера.

Брат несколькими фразами обмолвился о своих.

– … Оттуда ушел с марковцами на Курман…

– О Боже! – я вспомнила другую жуткую баталию.

– Потом плен… Под Мелитополем отпустили…

– Ты тоже хотел уйти за границу?

– В плену об этом не думал… Меня тогда тянуло только в Медвежье…

– И ты добрался?

– Как видишь…

– Только вернулся?

– Что ты, давно… Я ведь ездил за тобой в Латную…

– А как я попала туда?

– Сопроводили…

– А почему Латная?

– Была бумага из Киевского ЧеКа, что ты следуешь до этой станции.

– А как ты оказался на станции?

– За мной послали.

– А где папа?

– На мельнице.

– Мама?


– Поехала в Ерофеевку.

– Алеша?


– Обрезает яблони.

– Жи-вы…


Почувствовала, как по щекам вместе со слезами поползла улыбка. Я не мечтала о большем! Цело мое Медвежье, живы мои родители, братья! Их уберегло. Я плакала. У меня першило в горле. Плакала от счастья, что рядом родные, от радости, что не всем пришлось испытать то, что выпало мне, что, в конце концов, получила освобождение и меня не гложет постоянное чувство страха. И лишь непривычная легкость время от времени напоминала о чем-то глубоко личном и утраченном.
2
– Не удалось тебе, детка, перейти границу… – причитала мама.

Мои родные, мамина сестра с мужем, который вечер слушали рассказы о ратном пути их любимицы. Землянский уездный врач и муж маминой сестры Русанов Сергей Гаврилович теперь чаще обычного навещал нас, наблюдая за моим выздоровлением. Его дельные советы, ласковые руки мамы, парное молоко, моченые яблоки, прошлогодний цветочный мед вскоре подняли меня из постели. Питательные фруктовые и овощные втирания убрали морщинки и воспалительные пятнышки с лица. Кожа сделалась мягкой и упругой. Я снова могла без содрогания смотреться в зеркало.

Словно из небытия выплывало Медвежье: огороды с неказистыми домиками в наледях; перекидной со скользкими перилами мост; поток воды из плотины, скрытый тонкой слюдой; сад в молочной бахроме тумана; мелкая травка в ложбинке протаявшего снега; как огромные морские валы, перекаты полей. Душу переполняло от мыслей, что скоро придет весенняя пора и взломает корку льда, заквакают лягушки, с трелью взмоют ввысь жаворонки, спозаранку направятся в поле братья и я.

Когда меня носило по югу, из уезда в Медвежье наведывались солдаты. Они хотели мобилизовать в Красную армию моего отца. Он отказывался, говорил, что не возьмет в руки оружие. Это удивляло непрошенных гостей, и они намеревались увести его силой. Мама вновь пережила жуткие минуты, схожие с теми, когда отца забирали в девятьсот шестом. Но вскоре его оставили в покое: справились о прошлом бывшего помещика, раздавшего свои земли крестьянам, и отступились. А брата Алешу не мобилизовали по малолетству. Уездные «налетчики» подчищали амбары, подвалы, но золотые руки отца, трудолюбие его и Алексея, скромная жизнь семьи позволили пережить жестокое время.

– Весточка! – на пороге комнаты показался младший брат Алексей.

– От.., – прикусила губу, потом подумала и произнесла. – Новикова?

– Горячо, горячо, – он махал конвертом, вспомнив детскую игру, в которой что-то отгадывали, и если ответ оказывался близок к разгадке, то кричали «горячо», а если отдалялся, то – «холодно».

– … Русановых? – высказала предположение.

– И не от Русановых. Из Ерофеевки быстрее на лошади прискакать, чем слать по почте…

– От… От…

– Холодно! Холодно!

– Ну не мучай меня. От кого письмо?

– От Новиков-ой…

– Наташи?! – воскликнула я. – Племянницы Вячеслава Митрофановича?!

Я распечатала конверт и извлекла листочек тесненной бумаги, на котором изящным почерком было написано:
«Здравствуй, сестричка!»
Мы так называли друг друга, следуя в коляске с полком смоленцев.
«Не знаю, жива ли ты, удачно ли добралась домой, как встретили тебя дома. Но пишу и надеюсь на лучшее».
– Добралась, Наташенька!
«Я уже в Москве и с содроганием сердца вспоминаю наши перипетии и удивляюсь, как мы только уцелели в мясорубке сумасшедшей войны. Жаль, что не исполнилась наша мечта. Так бы сейчас не переписывались за сотни верст, а где-нибудь в Праге или в Марселе сидели на берегу и говорили по-французски…»
– Не знаю, стоит ли так об этом жалеть. Мы бы потеряли другое. И теперь не скажешь, что дороже: родная, пусть и замызганная, глубинка или прилизанная, но чужая европейская столица, морской порт Марсель…
«Ходят слухи, что не очень-то ласково приняли белых за границей. Многие нищенствуют, голодают… Хотя, мы с нашим знанием французского языка, возможно, кому-нибудь бы и понадобились… Как страшный сон вспоминаю бег с Днепра на юг, бесшабашный рывок с юга на запад… Цибулевку… Ты представляешь, в застенках ЧеКа ко мне приставал латыш Карклис… Какая фамилия!.. Ты бы знала, как все… Вячеслава Митрофановича осудили на пять лет лагерей и отправили куда-то под Жмеринку».
– Где эта Жмеринка? – я напрягла свои знания по географии. – Кажется, под Винницей…
«Смоленцы разъехались кто куда. Многие направились в Воронеж. А как ты, дорогая?.. Я ведь не виделась с тобой с того дня, как тебя повели в камеру… Что известно о Сереже?… Где он: в Турции, Болгарии?… Мы с мамой живем в Москве в Старопименовском переулке… дом… квартира… Ты можешь приехать к нам в любое время… Ответь, если цела… Не молчи… Твоя Наташа».
3
Мое письмо улетело в Москву на следующий день. Я была благодарна Наташе, что она не спросила о моем личном горе: ведь рассталась со мной, когда ребенок был жив. Написала ей про спасение Сергея, про то, что он оказался под Курманом, что только случайность помешала нам встретиться с ним,. Послала спасибо за приглашение и в конце письма спрашивала: «А где в Жмеринке отбывает наказание Вячеслав Митрофанович?» Меня волновала судьба Новикова, и я уже подумывала: не поехать ли мне в Винницу и не проведать его? Из Воронежа в сторону Киева ходил пассажирский поезд.

– Сначала приди в себя, а потом езжай в Жмеринку, – сказал мне Сергей.

Я не поправилась полностью и с поездкой откладывала, а тем временем ездила в Землянск к Русанову Сергею Гавриловичу на медицинский осмотр. Надо отдать должное благородству этого сельского врача, моим родным, которые, возможно, от Сережи знали о моей великой потере – смерти ребенка – но никогда об этом не заводили разговор.

Однажды, выехав на землянский тракт, я вспомнила осень 19-го, когда по нему тянулись бесконечные обозы беженцев, гремели колеса, гикали всадники, и удивилась нынешней пустоте. Исход воронежцев закончился. С ним в холодные черноморские воды смыло моих подружек из гимназии, владельцев особняков, банкиров, лихих наездников, весь дворянский, купеческий цвет черноземного края.

Обездоленно темнели поля, без половодья текли похожие на ручьи речки, только в глубине оврагов белели клочки прошлогоднего снега. Птицы-одиночки ломали веточки тополей и мостили гнезда, а где-то приглушенно звучала песня скворца.

Коляску раскачивало.

– Как там Дарьял? – поглядывала на длинный хвост, которым, фырча, размахивала впереди лошадь. – Снова поменял хозяина… Снова носит красного командира… Такая уж судьба возить сначала одного, потом другого… Как у человека, сначала жить при одних порядках, потом при других…

Большак накренился к пойме реки, и передо мной открылась полузабытая картина: из ложбины в горку тянулся городок с величественным собором в окружении плетенных, деревянных и каменных построек. Словно ковер с домиками, церквами прилетел, прилег на склон отдохнуть и остался лежать, цепляясь краями за лбастые взгорки, линией своей поверхности повторяя рельеф.

Я спустилась по большаку, проехала мимо здания военкомата, в пристройке которого в 19-ом ночевала у портнихи.

«Как она там?» – невольно спросила, но поводья не натянула, и направилась по извилистой улочке к уездной больнице.


Двухэтажный дом с деревянной лестницей на второй этаж возвышался между кленами. По зашторенным белым окнам с простыми наличниками угадывалось лечебное заведение. Я поднялась по лестнице и прошла по скрипучему полу в глубину коридора, где находился кабинет Русанова.

– Подождите, я скоро освобожусь, – из комнаты в белом халате выглянул Сергей Гаврилович.

В углу сидел молодой человек с густой шевелюрой, скрывавшей немного торчащие уши (я подумала: «В детстве за них таскали»), выразительными глазами в полуоправе низких черных бровей, и с приоткрытым ртом. При моем появлении он привстал со стула и предложил сесть. Я, недолго думая, опустилась на сиденье. Он занял скамью напротив и исподтишка меня разглядывал.

Я подняла пальчик, чтобы погрозить, но подумала про оброучальное кольцо.

«Ах, у меня же его отняли в Киеве» – вспомнила.

Распрямила и погрозила.

– Молодой человек!

Он вытащил из кармана куртки газету, нервно залистал.

Мои мысли кружили вокруг будущего врачебного приема. Того, какой все-таки прелестный уездный городок Землянск, тихий, робкий, невсамделишный. А я собиралась его на что-то променять! После ростовской сутолоки, новороссийской давки, грохота орудий, рева пароходов, столпотворения беглецов, трескотни ружей и пулеметов, он своей тихой запустелостью напоминал сказочный уголок.

– Оленька, прошу вас! – Сергей Гаврилович позвал в кабинет.

Навстречу мне вышла полная дама с седой короной волос и обратилась к сидевшему:

– Георгий! Вы меня заждались… А где Парфианович?

Я пропустила даму и вошла в маленькую комнатку, в которой Сергей Гаврилович мыл руки, поливая водой из бачка.

– Ну, как себя чувствуем, Оленька?

4
Сергей Гаврилович заканчивал осмотр, когда я спросила:

– А кто эта дама, которая вышла?

– Баронесса фон-Бринкман.

– Та, что открыла реальное училище?.. У нее парк у вокзала?..

– Было такое… А теперь все забрали…

– Как забрали?

– Она вместе с вами в 19-ом году бежала из Воронежа…

– Что-то не припоминаю такой…

– Осталась в Казинке, что под Землянском. А вас унесло до Новороссийска…

– Впрочем, разве я могу все знать… А Парфианович?

– Что Парфианович?

– Когда она вышла от вас, то спросила: «Где Парфианович?»

– Это ее муж…

В памяти всплыл давний разговор с гимназистками о молодом учителе математики, женившемся на госпоже фон-Бринкман.

– А что за молодой человек ожидал?

– Сын Георгий. Недавно вернулся. А так был где-то в Сибири…

«Третий ребенок баронессы, в честь которого назван переулок в привокзальном поселке», – пришло на память мне.

Почему-то стало жалко фон-Бринкман, ее сына, с которым я обошлась так холодно, и я запретила впредь так с ним обращаться.

– Сергей Гаврилович! Привезли… – раздался крик из коридора.

– Оленька! Извините… Долг врача не позволяет мне больше оставаться с вами… Больных везут со всех деревень… Если не откажетесь, попрошу санитарку заварить вам чай…

– Спасибо, Сергей Гаврилович! Я спешу домой…

– От меня низкий поклон маме, папе и братьям.

Русанов направился к умывальнику. Его ждали на операцию. Я вышла в коридор, по которому несли носилки с женщиной: белела замотанная бинтами голова. Вид раны качнул меня к носилкам.

«Ольга, ты уже не сестра милосердия! Тут есть, кому оказать помощь», – остановило меня.

Спустилась по лестнице и запрыгнула в коляску.

Какая тесная земля! – удивляло меня. – Раскинулась на тысячи верст, покрылась лесами, озерами, степями, морями. Ее исполосовали реки, разделили пустыни и горные хребты. И на всем этом бескрайнем пространстве нет-нет, да и попадется тот, с кем расстался и уже не веришь в свидание, с тем, о ком когда-то слышал и кого не думаешь увидеть наяву. Конь с прозвездиной на лбу остался в Новороссийске и нашелся в Северной Таврии, фон-Бринкман взволновала сердце гимназистки в Воронеже и предстала в Землянске… События, вероятность которых близилась к нулю, следовали одно за другим, опровергая математические расчеты и подчеркивая непредсказуемость жизни.

Выходило, что уступивший мне место молодой человек происходил из знатного рода. Его мать, как и мои родители, стремилась помогать малоимущим, жертвовать собой. Открыла училище для детей рабочих, приютила беспризорников. Заботилась, но как?

Жертвенность с некоторых пор мною понималась иначе: если отдаешь со своего стола нищему то, что сам не осилишь, это считала подаянием, а вот если делишься последним, как смоленцы друг с другом на войне, это жертвой. И в моей оценке человека теперь многое значило, насколько он способен отдать последнее.

– Как мне тяжело, что моей дочери пришлось убивать, – как-то услышала я от отца.

Глаза его покрыла влажная пленка.

– Папа, а как же иначе? – не выдержала я. – Если я не успею нажать курок, выстрелят в меня…

– Вот в этом то и ужас: человек ведет себя, как зверь. Стремится перегрызть глотку первым… Но ведь он же не животное – он человек. Он наделен разумом. Ему следует мыслить… Только дикари живут по такому принципу…

– Ты меня относишь к дикарям? А знаешь ли ты, мой милый папочка, что твоя дочь лишилась сына, твоего внука?

– Что ты говоришь? Что?! – он сжал руки.

Смотрела на сильного мужчину, который на глазах ссутулился, как вопросительный знак.

– Если бы не эта чума, я бы нянчила ребенка!.. Если бы отчаянно не дралась, гнила бы у обочины… Словом напасть не остановить… Не успеешь рот открыть, как получишь пулю… Здесь нужен пулемет, пушка, броненосец… И прав был Новиков, не жалевший ни себя, ни противника… Но враг оказался сильнее…

Отец молчал.

– Тебя надо лечить… – пролепетал одними губами.

– Быть может! Я должна тебя поблагодарить за то, что ты наделил меня крепким здоровьем и меня не взял ни тиф, ни голод, ни мороз…

Глаза у отца блестели.

– Тебе сейчас рисуются убитые мною… Их матери, дети… А что бы рисовалось тебе, если бы я не вернулась домой?

– Не надо! Не надо! – отец сдавил себе виски.

– Что здесь происходит? – вбежала мама.

– Маша, она, она… Наша дочь…

– Что дочь? – глянула на мое ожесточенное лицо и многое поняла. – Василий пойдем, пойдем… Мужчине на войне легче… Он с меньшим трудом выбирается из этой черной дыры… Он обречен на борьбу… А девушке, которую затянуло в воронку… Пропустило сквозь…

Весь вечер родители напряженно проговорили в своей комнате, потом отец вышел на двор и ходил по саду. Наутро приехал Русанов, измерил температуру, приложил мокрый компресс к голове и просидел около моей койки до позднего вечера. Он что-то нашептывал, поправлял спадающее одеяло и по ложечке вливал в мой вялый рот горький отвар.
5
В распахнутое окно волнами хлынул легкий поток – здоровой я выскочила на крыльцо – с реки поднимался студеный туман, заливая овражки, низины Медвежьего. Меня переполняло от ощущения жизни, той, которая может быть, той, которая может нести радость, жизни чистой, как горный хрусталь, жизни ласковой, доброй, сеющей тепло души… Я обняла отца, поцеловала мать, потрепала шевелюру брату, вывела коня из конюшни и поскакала, куда глаза глядят. Из одного молочного озера выскакивала на бугор и проваливалась в другое, в стянутые туманом луговины, дыша парным, мокрым, но без дождя, доводящим до головокружения воздухом.

Выскочила на донской берег, остановилась – за речной долиной тянулись огороды села Новоживотинное, в парке которого просматривался барский дом крестника последнего русского царя. К небу прямыми столбами из труб устремлялся густой дым.

Спустилась к парому.

Запахло сырой глиной.

– Барышня, вы в Воронеж, аль в Москву? – спросил меня паромщик.

Я зажмурила глаза:

– А как скажешь, добрый человек, туда и направлюсь!

– Тады не нада Воронеж, не нада Москва.

– Почему же? – я открыла глаза.

– Баре теперь нигде не в почете!

– Эй, Миклуха? Ты что, уже отчаливаешь? – с песчаного берега поднялся рыбак со снастями.

– Та барышня!

– Боже ты мой, Ольга Васильевна! – воскликнул рыбак.

Я узнала в щуплом мужчине Королева:

– Лазарь Иванович…

У меня навернулись слезы на глаза.

– Вы, вы… Миклуха! Давай, давай… Мы тут с барышней потолкуем…

Миклуха обиженно полез на паром, а я с Королевым поднялась на холмик, и мы устроились на бревнышке.

– Так вы не перешли границу? – спросил Королев.

– Нас взяли в Цибулевке…

– И Вячеслава Митрофановича?

– Отправили в Киев. Меня отпустили, а их судили…

– Расстреляли? – испугался Королев.

– Да нет. Новикову дали пять лет лагерей. Остальных отправили на все четыре стороны…

– Какой все-таки командир был Вячеслав Митрофанович! Другого такого не сыскать! Но, ничего, выйдет. А я вернулся в Воронеж. Устроился в охрану стрелком. Вот сегодня выходной, и я к родне порыбалить, – показал на садок, в котором трепыхались окуньки.

– Вы же родом откуда-то отсюда…

– Из Новоживотинного… Ольга Васильевна! Вы не осуждаете меня?

– За что?

– Что мы с Мыльцевым уехали…

«Иссяк порох в пороховницах», – вспомнила слова Новикова при расставании с Королевым и отрицательно помотала головой.

– А как вы?

– Прихожу в себя…

– Понятно, понятно… Ольга Васильевна, если я понадоблюсь, буду рад вам помочь… Если что, у меня брат в тюремном замке надзирателем…

– Не надо надзирателей… Сыта ими по горло…

– Ольга Васильевна, будете писать Вячеславу Митрофановичу, от меня передавайте большущий привет.

Королев всколыхнул мысли об однополчанах – я встретила первого из них. А ведь уже почти забыла про полевые будни Смоленского полка. Как сложилась у смоленцев жизнь? Чем они заняты? Как их семьи? Хотелось обо всем этом расспросить Лазаря Ивановича, но рыбак схватил снасти и поспешил на паром, на котором натужно зажужжал трос.

– Миклуха! Обожди!..

Смотрела на плотные воды реки, которые с водоворотами неслись подле моих ног в долину, чувствовала, как сжимается все в груди от отсутствия кого-то дорогого, нужного, незаменимого, и, как паровозные выхлопы, над Новоживотинным взметало в воздушный океан дымные столбы.


6
– Ты куда запропастилась? – подскакал брат Сергей.

– Доверилась лошади…

– Все изволновались…

Мы скакали рысцой по длинному холму, в сторону от которого тянулось село Новикова Трещевка. Я всматривалась в череду тополей, соломенные макушки домиков, помнивших Вячеслава Митрофановича.

В разрыве деревьев увидела усадьбу. Ворота были распахнуты. Чего-то не доставало в знакомом пейзаже.

– Нет крыши?! – ужаснулась я.

Вспомнила распахнутые ворота с черным силуэтом всадника в шлеме на фоне зарева пожара в Крыму.

– Разграбили…

«Даешь новую «жисть»!», – в ушах зазвучали когда-то услышанные слова Новикова.

– Мы свой, мы новый мир построим, – из меня полетел куплет песни.

– Новикова искали и в отместку спалили усадьбу, – сказал Сергей.

– Куда ему теперь возвращаться? – спросила, разглядывая пепелище.

– Место для всех найдется. Лишь бы желание было смириться…

– О чем ты Сережа? Вячеслав Митрофанович никогда не сложит оружие. Помнишь его слова: даже если останется один солдат, война не проиграна…

– Проиграна, Оленька, проиграна. Как бы ни было неприятно тебе это слышать…

– А почему ты так решил?

– После Сиваша…

– Там, где полегли все дроздовцы?

– Ох, Оля! Нас ведь кинули, не ведая куда, – брат остановил коня, и я узнала все в подробностях. – Вот видишь, поле? А если его запрудить солдатами, получится Сиваш. И эту лавину хотели остановить. Наши атаки отлетали, как от стенки. Я еще никогда не чувствовал такой близости смерти. Кругом все ревет, взрывается, солдаты бросают винтовки. Патронов нет. Ты готов кричать от бессилия. Подкашиваются ноги… И я побежал. Да, побежал. Падал, вставал, каждую секунду ожидал взмаха сабли над головой… Был страх? Не был страх?.. Какая-то тупость владела мной... И плевать хотел на все. Лишь бы унесли ноги. Где-то лежал. Куда-то полз. Когда вывалился из тумана, меня подобрали марковцы… А потом был Курамн… Я еще стрелял, стрелял… А толку… Плен… Ожидание конца в Джанкое… И спасение в Мелитополе… Ты можешь меня стыдить, мол, надо до последнего солдата… Может, ты и права… Но мне не стыдно… Я выложился…

– Сережа! Что ты? – я потеребила брату голову… – Я тебя трусом никогда не считала. Я видела, как ты дрался…

– А теперь мое дело сторона! – сделался серьезным Сергей.

Мы хлестнули лошадей и поскакали навстречу рассеивающемуся в ложбинах туману. Каждый со своими мыслями о прошлом, о будущем, каждый со своей правдой жизни. Нас единило детство, юность, Медвежье, война, помощь, близкое родство. Нас разъединял Новиков и мое положение чужой жены.

До моего возвращения из Киева не прекращались налеты продотрядов на Медвежье, которые подчистую выгребали зерно, муку, отбирали птицу, скот, сеялки, косы. Действовала продразверстка. Но вскоре ее отменили, и на смену открытому грабежу пришла новая экономическая политика – НЭП. НЭП вернул прошлое и провозгласил забытый лозунг: обогащайтесь!

Ратные бури канули в прошлое. Все успокоилось. Пришедшие с гражданской сняли военную форму. Возникали артели, коммуны, товарищества. Мой отец с братьями образовали сельскохозяйственную артель. В ней трудились крестьяне нашего села. Сеяли пшеницу, рожь, на риге молотили снопы, на мельнице мололи муку, в саду выращивали яблоки. Многие из тех, кто занялся личным хозяйством, вскоре имели лошадей, коров, свиней, обновили дом, даже приобрели хорошую мебель. С их стола не сходил пшеничный хлеб, оставив в прошлом воспоминания о страшном голоде.

Русанов Сергей Гаврилович с крестьянами села Ерофеевки тоже создал артель, но их артель приносила малый доход. Крестьяне без счета тащили с поля и сада Русановых. А когда Сергей Гаврилович спрашивал: «Куда делось зерно?» – следовали отговорки: «Куры поклевали», «Где вишни?» – «Воробьи растащили», «Где яблоки?» – «Ветром сорвало». Ерофеевцы пользовались добротой Русанова, тем, что он сутками пропадал в уездной больнице, и ему некогда было следить за вороватым мужиком. Но когда возникали споры: почему русский мужик так плох, мой отец, несмотря ни на что, повторял: «Все это неспроста! Барин виноват перед крестьянином. Сколько тому пришлось снести, сколько держали его за получеловека неразвитым и темным!» Выходило, что потомки бывших дворян расплачивались за грехи своих предков.
7
Распахнула шкаф и сняла с вешалки свое свадебное платье, которое в немецкой колонии Александерфельд мне заменила одежда сестры милосердия. Надела, одернула, прицепила подаренную Новиковым брошь и закружилась. Мне показалось, что Вячеслав Митрофанович водит меня по огромному залу, полному нарядных гостей. Среди них я вижу отца, маму, своих однокурсниц-гимназисток, Наталью Леонидовну – все в играющей бликами голубизне. Мы движемся по блестящему полу, наши движения отражаются в зеркалах по стенам, а с высоты балкона нас щедро обливает прозрачным светом, который смешивается с музыкальными волнами оркестра.

Упав от головокружения на кровать, сжала подушку.

– Где же вы, Вячеслав Митрофанович?! – вырвалось со стоном.

Лежала и не хотела подниматься. Вот так бы лежать до приезда мужа! Чтобы разбудило прикосновение любимой руки.

Нехотя сняла и повесила платье в шкаф, подумывая, уж не продать ли его за ненадобностью или все-таки дождаться Новикова и показать, в каком одеянии могла бы оказаться на венчании в Смоленском соборе, не сдай белые Воронежа.

Собравшись к врачу в Землянск, доехала до станции Латной и выяснила, когда идут поезда на Киев. Поезд шел раз в неделю. Дело оставалось за немногим: раздобыть денег, собрать вещи и отправиться в путь. С радостными мыслями приехала к Русанову.

Он осмотрел меня:

– Все идет на поправку… Скоро никто и не подумает, что барышня на год отлучалась из дома…

– Полтора…

– А если еще учесть особенности отсутствия, то можно посчитать и все пять…

– Сергей Гаврилович! А скажите мне, вам с Ольгой Адольфовной приходилось расставаться?

– Я постоянно расстаюсь…

– Нет, ну чтобы вас разлучили. Надолго…

– Бог миловал…

– Вы наверно не знаете, как мне теперь тяжело…

– Оленька! Расставание лечит душу. Начинаешь понимать, что представляет для тебя тот, о ком тоскуешь. Но можете себе представить, какой радостью окажется свидание…

– А вы верите, что я увижу Вячеслава Митрофановича?

– Ты сомневаешься?

– У меня в груди порой такая пустота. И предчувствие… Я хочу поехать к нему в Жмеринку…

– А вот этого делать не надо… Не успешь оглянуться, как он приедет…

– Это говорите мне вы, Сергей Гаврилович?

– Кто же другой.

– А Раевская, жена декабриста Волконского…

– Декабристка? – Русанов сделался серьезным.

В дверь заглянули.

– Ну, милая, давайте потом договорим. Баронеса фон-Бринкман пожаловала…

– Да, да, потом…

Я вышла в коридор. Фон-Бринкман окинула меня внимательным взглядом и произнесла:

– Здравствуйте, Ольга Алмазова!

– Добрый день…

Из глубины коридора меня рассматривали глаза ее сына. Он, как и при первой встрече, учтиво поднялся со стула и уступил место. Я, не знаю почему, но не прошла мимо, а опустилась на сиденье. Он занял скамью напротив.

– Георгий, – произнесла я, думая вовсе не о нем.

– Кричевский, – представился он.

«Ах, да», – я вспомнила фамилию первого мужа фон-Бринкман.

– Вам плохо? – Кричевский подался ко мне.

– Да нет. Не очень…

Кричевский молчал, а потом, пользуясь тем, что рядом, заговорил о каком-то плавании к Полярному кругу. Я поняла, что он путешественник. Потом про бои с красными на Урале. Я догадалась, что он воевал у Колчака.

Что-то ответила ему, погруженная в свои мысли.

Мы бы еще долго сидели в таком одностороннем общении, если бы меня что-то не толкнуло изнутри, и я не встрепенулась.

Георгий пошел за мной по коридору.

Я его не остановила.

Помог сесть в коляску, протянул поводья и кнут.

– Ольга Васильевна! Не позволите мне с вами встретиться..? – осторожно спросил он.

– Зачем? – вздрогнула я.

– Я… Мы… Живем в одном уезде…

– Вы хотите купить в Медвежьем яблоки? – вспомнила, с какой целью к нам приезжали.

– Да, да, яблок! Много яблок…

– Что ж, заезжайте, – я стегнула коня, и коляску сорвало с места.

«Узнает, что я замужем и отстанет», – подумала, уже не ругая себя за прохладное обращение с сыном фон-Бринкман.
8
Проезжая мимо военкомата, натянула поводья и остановилась: здесь в пристройке когда-то портниха шила свадебное платье. Над парадной дверью теперь висела оранжевая вывеска «Ателье», а в окнах выставили ножки в смоляных чулках дамские силуэты.

– Вы расширили свое дело? – спросила портниху, которая приветливо встретила меня.

– А как же, Ольга Васильевна! – и добавила: – Как вы похорошели!

– Что вы говорите, – я почувствовала, как мои щеки загорелись.

– Какими судьбами?

– Вернулась домой…

– И правильно, Ольга Васильевна, что вам по Парижам и Берлинам скитаться… Вы нашенская, землянская… Посмотрите, какие у меня фасоны… Для самых хорошеньких дам… Материал из Питера…

Портниха повела меня мимо вешалок с длинными платьями и короткими юбками, костюмами и пиджаками, стоек со шляпками.

– А как Новоскольцева Мария Андреевна? – я вспомнила дочь Землянского городского главы.

– Слышала, что она перебралась с детьми в Воронеж. У нас ведь, как ушел Шкуро, такое началось…

– Догадываюсь, – я вспомнила, как напугалась портниха, когда к ней попросилась переночевать.

Об этом предпочла смолчать, и, купив шерстяную кофточку, покинула Землянск.

«А где муж Новоскольцевой? Добрался до Воронежа? Или тоже, как Новиков, попал в плен и отбывает наказание? Каким угнетенным и обессилевшим он покинул нас на Днепре».

Осень прошла в привычных хлопотах. Я помогала маме убирать по дому, отцу – собирать яблоки, вела учет пшеницы, молотой муки. А стоило только брызнуть дождику, как на целый день скрывалась в лес по грибы и долго не могла надышаться пьяным, медовым воздухом, который бодрил и придавал силы.

Кричевский присылал людей, которые покупали по одному, по два ящика яблок и ругались: «Зачем Георгию столько фруктов. У самих в Казинке яблони ломаются от урожая!» Сам Георгий нас как бы избегал. Почему? Он мог сделаться занятым, ему мог показаться утомительным путь в Медвежье, а, может, боялся бросить тень на замужнюю женщину. Но меня это мало интересовало.

Любила ездить в Воронеж, который после запустения и голода 18-го и 19-го годов изменился в лучшую сторону. Снова на Проспекте Революции – название улицы с уходом Шкуро вернули – заблестели витрины галантерейных магазинчиков, кондитерских лавок, рюмочных, винных, забегаловок, базары запрудили подводы из сел. С приходом НЭПа разрешили мелкую торговлю. Повсюду возникали предприятия, мастерские, но прежнего богатства уже не чувствовалось. Публика выглядела проще, с улиц исчезли роскошные экипажи, франты-всадники. Богатые воронежцы бежали вместе со Шкуро, и их фамилии уже не упоминались на красочных вывесках.

Лучшие здания оккупировали советские учреждения. В особняке Дворянского земельного и Крестьянского поземельного банков поместили областной суд и областную прокуратуру, в Воронежскую губернскую гимназию въехал областной комитет партии большевиков. Все лучшее отбиралось, и я невольно спрашивала, что хотят построить новые власти, громогласно заявляя: «Мы свой, мы новый мир построим, кто был никем, тот станет всем».

Видя, что родители управятся без моей помощи, стала собираться в путь-дорогу. По привычке, выработанной на войне, проложила маршрут на карте

– До Киева шестьсот верст. От Киева до Жмеринки еще двести. Если что, подговорю охрану лагеря, и Новиков убежит! – меня охватило волнение: – Вот бы!.. Но для всего этого нужно много денег.

На дорогу деньги давали родители. А на то, чтобы подкупить охрану, их не доставало. На всякий случай спрятала в саквояж брошь, подаренную Новиковым. Больше из драгоценностей у меня ничего не было. Намеревалась взять теплые вещи на случай, если направимся к границе.

Дни превратились в томительное ожидание, ночи в тревожные сны: удастся ли встретиться? Ему бежать? А-то возьмут да прогонят меня. Еще попытаются надругаться? Арестовать?

Как низко пали нравы при большевиках! В Смоленском полку меня бы не тронули пальцем. А когда собиралась неизвестно куда при иной власти, становилось страшно.

«Может, не ехать? – спрашивала себя. – Дождаться, когда выйдет? Поступить, как советовал Русанов и ждать?»

И отвечала: «Нет, нет! Я так не могу! Что скажет муж?! «Оля! Я тебя так ждал, а ты... Тебе предстоял путь всего в восемьсот верст, а Волконской через Урал в Сибирь четыре тысячи. И у нее хватило духу».


9
Когда я уталкивала одежду в саквояж, собираясь утром ехать на станцию, вошел Сергей:

– Читай!

– Нашел время… Я не помню, когда газету в руках держала…

– А эту почитай…

Старший брат, как и Русанов, не одобрял мою поездку. Поэтому я избегала разговоров с ним, чтобы лишний раз не расстраиваться.

Он настойчиво совал газету.

– «Известия», – увидела заголовок.

Сергей показал на маленький абзац крайнего столбца.


«Варшава. По сообщениям, в Варшаве…»
– Что ты мне принес? Какая-то Варшава… Давай еще про Мадрид или Касабланку…
Брат поднял газету и прочитал:
– «… По сообщениям, в Варшаве активизировались русские монархисты… Военная организация монархистов во главе с генералом Новиковым…»

– Что? Повтори, – ударило в виски.

– «… Военная организация… во главе с генералом Новиковым…»

– Это он? – я в мольбе опустилась.

– Думаю, что да…

– Он бежал из Жмеринки… – саквояж выпал из рук, и из него посыпались вещи.

– Вячеслав Митрофанович не может сидеть, сложа руки, – брат напоминал мои слова. – У него такой характер…

– Нет-нет! Это провокация, – я снова склонилась и стала собирать вещи. – Я еду в Жмеринку! Он там! Я должна его спасти!

– Образумься! Что тут написано?! – он бросил к моим ногам листы.

Я подняла и стала вчитываться:

– А, вот, «Новиков»… «рискованные планы монархистов»…

«Вячеслав Митрофанович? Где же вы? В Варшаве или Жмеринке?» – хотелось крикнуть на весь мир.

Мой отъезд откладывался. Мне следовало сначала разузнать, где же все-таки находится муж? Обращаться с таким вопросом к властям было опасно. В моих вопросах могли усмотреть, все что угодно: заговор, саботаж. Что мне оставалось? Я подумала: а не списаться ли мне с родственниками Новикова и не выяснить ли все у них. И послала письмо в Москву племяннице Новикова.

Просила братьев при каждом посещении Воронежа покупать газеты, и потом ночами напролет читала их, ища хоть какое-то сообщение из Варшавы. Испытывала сложные чувства к полякам, которые в самый решительный для белых момент помирились с большевиками и позволили бросить против них конницу, они предали союзников тогда, когда белые уже переправились через Днепр и собирались повернуть на север. Они выторговали у Советов часть земли. Это поляков не красило. И возникали сомнения: как мог Новиков оказаться у них? И не однофамилец ли это? Но о том, что это именно Вячеслав Митрофанович говорило его поведение: он не собирался сдаваться даже тогда, когда остался бы последним солдатом белой армии; его стремление перейти польскую границу; а также присвоенное ему на ялтинской набережной звание генерала.

– Он что, бежал? – постоянно спрашивала себя и ни от кого не получала ответа. – А если бежал, то почему до сих пор не дал о себе знать?

Родные успокаивали, говорили, что все утрясется, что я еще совсем молода, что вся жизнь впереди и не стоит огорчаться. Но все это мало утешало меня.


10
Конечно, я была молода! В моем возрасте многие девушки еще только мечтали о замужестве, и часто можно было слышать, что вышла замуж дочь наших знакомых или родственников. Осень всегда славилась свадьбами и тем более осень 1921 года, когда вернулась мирная жизнь. Я невольно думала о Кричевском, который изредка напоминал о себе. То от него привозили книжку в твердом переплете об арктических открытиях «Путешествие в Колыму и на Новую Землю в 1909-1910 г.г.», и я читала ее. То он сам, случайно или нет, попадался в Землянске и рассказывал о своих впечатлениях во время плавания по сибирским рекам.

– Вы представляете, Оленька (он как-то легко переходил на такую доверительную форму обращения), в устье Оби не видно ни левого, ни правого берега. Но стоит с океана подуть ветру, как корабль останавливается. И знаете почему?

– Откуда мне знать-то, – мотала удивленно головой.

– Потому что Обь глубиной с человеческий рост… Ветер погонит воду из низовий в верховья и образуется мель…

– А ширина реки – не видно берегов!

Он как-то ненавязчиво упреждал мои желания, каждое мое слово и я, разговаривая с ним, чувствовала себя даже легче, чем с Новиковым. «Интересно, с кем в это время разговаривает Вячеслав Митрофанович? – спрашивала себя. – И о чем? О путешествиях?»

Возможно, он тоже куда-то стремился, может, плыл, что-то предпринимал, его всегда носило волнами беспокойного характера.

Письмо от Натальи развеяло мои сомнения: это был Новиков. Он бежал из Жмеринки. Обосновался в Польше…

И – забыл меня…

Первое желание было: ехать в Польшу. Явиться в апартаменты русских эмигрантов и сказать генеральскому адъютанту: «Доложите, приехала жена…» Вот бы удивился Вячеслав Митрофанович! Но возникал вопрос: куда ехать? Где его искать в Варшаве? Одно дело оказаться в Жмеринке и иметь возможность вернуться назад, а другое – за границей… Мне Москва была незнакома, не то, что Варшава.

В письме Наталья советовала дядей пока не интересоваться, что как бы обрывало нити связи с мужем.

Но я крепилась: «Он вспомнит обо мне! Он напишет! Он, в конце концов, сам приедет!»


Брат привез газету.
«ИЗВЕСТИЯ за 25 марта 1922 года, – развернула листы. – Варшава. 23 марта…. По сообщениям в Варшаве проведены обыски среди русских монархистов, бывших сановников, аристократов, генералов… Среди арестованных Новиков…»
– О Боже! Снова арест!
«… из них высланы Новиков…»
– Выслан! Куда?

– Оля, а не подумать ли тебе о своей личной жизни?

– Что ты мелешь?

– Проходят годы…

– Зачем ты мне показал эту газету? Я бы лучше не знала…

– Меня приучили говорить правду…

– Правда убивает…

Меня выбросило из колеи спокойной жизни. Я бредила встречей с Вячеславом Митрофановичем. Голову распирали мысли. Мое воображение пылало. Что только мне не грезилось? Казалось, что Новиков спешит по европейскому городу мимо костелов. Заходит в православный храм. У алтаря его встречает переодетый батюшкой генерал Кутепов… Кутепов излагает поручение… Новиков кивает… Потом взбегает по трапу парохода «Николай». Да все того же тихохода! «Николай» отплывает в Ригу… Новиков скачет из Риги на Дарьяле… Пересекает мост через границу… В него стреляют с одного берега, с другого… Дарьял прыгает с моста в реку… Они плывут в окружении фонтанчиков от пуль… Скрываются за опорами моста… Бурный поток уносит их из видимости пограничников…

Ждала его. И чем больше ждала, тем сильнее разгоралось желание встречи, опустошалось все внутри, и я становилась беспомощнее, слабее, безрассуднее. Проходили дни, протекали недели, но Новиков не появлялся. Выходило, его не напутствовал генерал Кутепов, не привозил в Ригу пароход «Николай», не спасал Дарьял…

Мои силы таяли…

Я была способна на опрометчивый шаг.
11
В руки попала оброненная на пол газета.
«ИЗВЕСТИЯ. 11 апреля 1922 года… попытка русских монархистов спровоцировать русско-польский конфликт, в результате чего должна была последовать реставрация русской монархии…»
– Ого!
«… военные организации русских монархистов находились в подчинении «законспирированных» генералов… главнокомандующим в Польше был генерал Новиков…»
– Новиков! Он снова весь в борьбе! А я?…
Мною овладело ожесточение: совсем забыл свою жену, не сочтет нужным послать ей короткую весточку, как-то успокоить, передать с кем-нибудь привет… Словно ее нет!

«Где же ты, хваленый генерал?!» – зло заговорило во мне.

На следующий день я машинально схватила книгу Кричевского, оседлала коня и поскакала. Неслась, как угорелая, словно за мной гнались конники Буденного. Проскочила длинные овраги, несколько раз поднялась на пологие холмы и опустилась в низины. В стороне остался Землянск, где-то впереди Касторное. На полном скаку спустилась в лощину села Казинка.

Георгий обрадовался моему визиту и не мог произнести слова. Его руки тряслись, губы дрожали, брови подпрыгивали.

– Я к вам приехала вернуть, – протянула книгу «Путешествие в Колыму и на Новую Землю…»

– Да, да…

– Ольга Васильевна! – на крыльце усадьбы, окруженной кустами сирени, показалась фон-Бринкман.

Лиловые метелки густо облепили растения.

– Здравствуйте…

– Варвара Александровна… – прорезался голос Кричевского.

– День добрый, Варвара Александровна, – поздоровалась я.

– Поднимайтесь к нам, голубушка…

– Нет-нет, я просто прогуливалась, и вот и заехала…

– Без застолья мы не отпустим! – из-за бывшей баронессы выглянуло узкое мужское лицо.

– Парфианович! Иди-иди, – властно сказала фон-Бринкман.

«Муж фон-Бринкман», – поняла я.

– Ольга Васильевна, отпотчуйте у нас, – взмолился Георгий, прижимая книгу к груди.

– Не будем нарушать обычая, – произнесла фон-Бринкман.

Смешно – за столом по обеим сторонам от баронессы оказались почти одногодки – сын и муж. Муж, у которого словно не было имени: все обращались к нему по фамилии Парфианович.

– Парфинович сегодня придумал задачку для школяров, – говорила, откусывая бублик, Варвара Александровна.

– Весь фокус в том, что углы, опирающиеся на одну дугу, равны! – обрадовался Парфианович, с шумными звуками отпивая чай.

– Парфианович! Можно потише… – замялась фон-Бринкман.

– И если этой теоремы не знать, задачку не решите! На сообразительность! – Парфианович отпивал еще громче.

Я от души рассмеялась.

– Вот видите, Ольга Васильевна! Эйлер. Галуа, – локтем толкнула мужа фон-Бринкман. – А ты, что язык проглотил, внук Астраханского вице-губернатора? – мать обратилась к сыну.

«Выходит, он не только путешественник, но и внук астраханского сановника», – подумала я.

Разговор продолжился вокруг теорем, в которых я ничего не смыслила, каких-то синусов, косинусов, тангенсов, что, в конце концов, произвело на меня гнетущее впечатление, и я почувствовала облегчение только тогда, когда выскочила из этой математической духоты на улицу и запрыгнула на коня.

Георгий, так и не произнесший за столом ни одной полноценной фразы, вскочил в коляску.

– Вы хотите ехать за мной?.. Не надо… – воспротивилась я. – Лучше приезжайте в Медвежье за яблоками! – бросила, срывая коня с места.

– Какая наездница! – из распахнутого окна воскликнула Варвара Александровна и подтянула за ухо мужа. – Ишь, распелся, тенорок!





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница