Ошибка Купидона



страница16/21
Дата01.12.2017
Размер2.94 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
– Да что такого стряслось-то? Ну подумаешь, вечер мы вместе провели. Такая уж сенсация?
– Ты не понимаешь. Я ведь обманула женсовет. Я им говорила, что встречаюсь с другим Романом, который…
– Мой тезка, работник банка?
– Да.
Что-то промелькнуло на его лице. Что-то меня насторожившее. То ли ирония, то ли негодование. Но Роман быстро стер это выражение мирной улыбкой, придвинул свое кресло ближе ко мне, сел и сделал вывод:
– Значит, пришло время сказать правду, только и всего.
– Я обманщица. А для Маши еще и предательница. После того как ты разбил ей сердце…
– Это с разбитым сердцем она так самозабвенно упала в объятия нового кавалера, что про собственного ребенка забыла? – усмехнулся он.
– А что ей еще оставалось? – вздохнула я. – До старости по тебе тосковать у окна? Я скажу ей, что не хотела ее травмировать, потому и обманула. И что у нас с тобой ничего серьезного не было. Так…
– Приключение, – подсказал Роман.
– Ага, – согласилась я и малодушно захотела умереть.
– Давай пить чай с пирогом, – теплым голосом предложил он. – Мы его заслужили.
– Давай…
Мы пили чай с вкуснейшим пирогом. Молча. Изредка сталкиваясь взглядами и тут же разбегаясь ими в разные стороны.
Кто-то рванул дверь снаружи. Малиновский на это не среагировал. Тогда в дверь постучали.
– Никого нет дома! – громко и грозно сообщил Роман.
За дверью воцарилось благоговейная тишина.
– А если это Андрей Палыч? – спросила я шепотом, как будто мы сидели в бункере и прятались от вторжения пришельцев.
– Тогда мы уже услышали бы рык льва, обнаружившего непорядки в своем прайде. Скорее всего, это моя секретарша соизволила явиться на рабочее место, – он ткнул в кнопку интеркома и строго поинтересовался: – Шура, это вы?
– Я, – раздался робкий голос. – Я, Роман Дмитрич… это… контракты хотела занести. На подпись.
– Попозже, Шурочка. У нас совещание.
– Ох, – вырвалось у меня.
– Предполагаю, дело обстоит так, – он с аппетитом нажевывал сдобу и тихонько посмеивался. – Женсовет послал Шуру на разведку под предлогом подсовывания мне контрактов. Истинная же цель: выяснить, чем мы тут занимаемся, и бурно обсудить это в курилке. Захватывающая у нас в компании жизнь, каждодневный триллер. А ты увольняться собиралась.
– Теперь мне вообще хочется бежать без оглядки, – созналась я. – После того, что я сделала.
– Перестань. Что ты сделала? Мужика из семьи, от малых деток увела, что ли? Мы с тобой свободные люди.
…Это ты свободный, подумала я с нежностью, украдкой любуясь тем, как вкусно и симпатично у него получается поедание пирога. Ты Абсолютно Свободный, а я в плену – у тебя, у своей любви, у своего стыда, страхов и лжи. Я беспомощно шевелю лапками в вязкой паутине и хочу сидеть с тобой здесь, в закрытом кабинете, вечность.
Но время шло, и меня поджидал позорный столб на лобном месте.
– Пойду, – с чувством приговоренной к четвертованию решилась я.
– Так, – Роман вытер руки салфеткой и легко завладел моей ладонью. Жест был молниеносным и таким уверенно-товарищеским, что я даже не дернулась. – Слушай внимательно. Дай себе установку: ты ни перед кем не виновата, просто хотела как лучше. Никого не хотела ранить и всё такое прочее. И вообще, скажи: «Во всем виноват этот гад Малиновский – заболтал, задурил голову. А я не я и лошадь не моя». Улавливаешь суть?
– Но это же неправда!
– Катя, правда – это не два плюс два равно четыре. Это кое-что посложнее. Смотря с какой стороны посмотреть. Плохо – когда желаешь кому-то зла. Ты не желала. Поэтому с чистой совестью вали всё на меня – я плохиш по жизни, мне не привыкать.
От его голоса и улыбки, и этих глаз с огоньками мне стало почти горячо. Будто растаяла внутри льдина самого глубинного из ужасов.
Я успела отвести в сторону взгляд, кричащий: «Я люблю тебя, чёрт побери!» – и встала.
– Погоди, – Роман поднялся тоже. – Ты же владеешь французским?
– А это при чем? – изумилась я. – Полагаешь, если я заговорю с женсоветом по-французски, то это немедленно снимет все вопросы?
– Нет, мне помощь твоя нужна. Профессиональная. Потом. Выручишь?
– Ладно, – я неуверенно кивнула. – А что за проблема?
– Объясню, как освободишься из паучьих лап нашего славного коллектива. И вообще, если будут сильно наседать – шли мне SOS в эсэмэске. Приду с метлой и всех разгоню по углам.
Он еще раз сжал мои пальцы.
Ну вот. Мы снова славные добрые приятели.
В двери я выходила слепой и пьяной. Самой счастливой и самой несчастной на свете.

…Маша глядела в стену туалета так отрешенно, словно это была не стена, а бескрайнее поле. И что-то там очень важное маячило вдали. Сигарета в ее неподвижных пальцах превратилась в печальный столбик пепла.


– От кого угодно ожидала, – повторила она в энный раз. – Но от тебя…
– Прости, – за последние полчаса это слово превратилось в мое заклинание. – Простите все.
Дамочки, все, кроме застрявшей в мастерской Ольги Вячеславовны, сидели на лавках чинно и тихо, как присяжные заседатели при слушании дела. Свои выводы они сделали еще до того, как я попала на допрос. Общую версию трагическим тоном озвучила Амура:
– К тебе приехал Рома из Финляндии. И всё было хорошо, пока не вмешался Малиновский. Увидел тебя в красном платье – и решил, что мимо такого лакомого кусочка он не пройдет. У тебя сорвало крышу. Потом Рома из Финляндии узнал о Роме из Зималетто. И всё рухнуло. Потому он и сбежал обратно в Хельсинки. Так?..
Я не возражала. Во-первых, потому что смертельно устала. Во-вторых, какая уже, собственно, разница – кто, куда, с кем, отчего, какое имя и какая страна. Этот клубок уже до конца не распутать. Эту пьесу в жанре абсурда уже не переиграть. Главное – мой обман и большущие горькие Машины глаза.
Я не умела валить всё на Романа. Я всё валила на себя. И погружалась в темное болото вины.
– Зациклило тебя, Кать, однако, на Ромах, – у Светы очки сверкнули укором.
– Который из Финляндии – его жалко, – шмыгнула носом Таня.
– Такого мужика упустила, – вздохнула Шура. – Конечно, Роман Дмитрич у нас ого-го…
– У этого «ого-го» Катя по счету двести тринадцатая, – мрачно заметила Маша. – А двести четырнадцатая уже маячит не за горами. Стоила игра свеч?
– Нет, – послушно согласилась я. – Это была ошибка. Пожалуйста, простите.
– Мои карты не врут, – Амура скорбно закатила глаза. – Я говорила: опасность. Опасность!
– Карты-то не врут, – по Машиной щеке выразительно скатилась крупная слеза. – А вот кое-кто врал. И кто! Лучшая подруга. А я ей душу изливала.
Всё было как в кино с плохой героиней, которая долго прикидывалась хорошей, но потом ее разоблачили.
Очередное «простите» застряло у меня на языке, упорно не пожелав выскакивать наружу. Голова загудела, и к горлу подкатила муть. Я поняла, что больше не могу. Просто поднялась и пошла прочь.
Кажется, кто-то меня окликнул, но я словно попала в какой-то тоннель, в котором некая сила мешала оглянуться.
А еще было ощущение, что меня исключили из пионеров.

– Катя, когда вы выходите из кабинета, вы будто в черную дыру проваливаетесь! – раздраженно начал Жданов, но умолк. Видимо, узрел выражение моего лица. Вскочил. – Что с вами? Что случилось?


Я смотрела на него, и он расплывался у меня перед глазами. Вместе с интерьером кабинета. Всё закачалось, изогнулось волнами, как на дне диковинного подводного царства, а потом заполнилось плотным сизым туманом.
А потом всё исчезло.

…Сначала вернулись голоса. Их было так много, что это напоминало стихийный митинг на площади, где один оратор перебивает другого и получается гвалт.


– Приходит в себя, приходит! – Света.
– Приподнимите ей голову! – Амура.
– Осторожнее! – Жданов.
– Валерьянка! Валерьянка! – Шура.
– Да убери ты валерьянку, это обморок, а не нервный срыв! – Маша.
– Обморок бывает и после нервного срыва! – Ольга Вячеславовна, весьма сердито. – Что вы ей наговорили? На полчаса вас оставить нельзя!
– Да мы ничего такого… – жалобное Танино.
– Просто беседовали… – удрученное Машино.
– А может, это последствия пластической операции? – нелепое Викино.
– Какой операции, что ты несешь? – возмущенное Шурочкино.
– Да вон она какая, не узнать… – снова Вика.
– Дура!!! – хор женсовета.
– Отойдите от кресла! – рычание Жданова.
– Да заткнитесь вы все, наконец! – голос Малиновского.
На его голосе мои ресницы разлепились. Я обнаружила себя полулежащей в красном кресле. Оттеснив остальных, Роман близко ко мне склонился.
– Привет. Как меня зовут? – тон спокойный, подбадривающий.
– Первый раз вас вижу, – прошептала я в ответ, успев коротко полюбоваться любимой зеленью глаз, и попыталась выпрямиться.
– Слава богу, чувство юмора на месте, – с удовлетворением констатировал он. – Значит, и правда пришла в себя.
– Извините, – я обвела всех смущенным взглядом. – Не хотела напугать. У меня склонность к обморокам. Наверное, давление меняется. В атмосфере.
– Катюша, мы тебя очень любим, – заверила Шура дрожащим голосом.
– Ты нас не слушай, – промямлила Таня.
– Особенно меня, – чуть не расплакалась Маша. – Меня не слушай, Кать! Вообще не слушай!
– Мы не хотели тебя расстроить, – выдавила Амура.
– А мне кто-нибудь объяснит, что происходит? – гневно спросил Жданов. – Кто расстроил, зачем расстроил и кого насчет чего не надо слушать?
– Я объясню, – охотно откликнулся Роман. – Женсовет напросился на увольнение. В полном составе, исключая Ольгу Вячеславовну. С завтрашнего дня. Без выходного пособия.
Бряк!..
Шурочка выронила пузырек с валерьянкой.
– Шучу, – тут же снизошел Роман до пощады. – Просто отныне утром при входе Потапкин будет им заклеивать рты пластырем. А вечером, при выходе, – отклеивать. Кстати, кое-кому для фигуры полезно.
– Что за дурдом тут творится?! – закричал Жданов.
– Всё в порядке, Андрей Палыч, – поспешно заверила я. – Никто ни в чем не виноват. Обычный обморок.
– Тебе домой надо, Катюша, – разумно посоветовала Ольга Вячеславовна. – Отлежаться.
– Да, наверное, – неуверенно согласилась я.
– Я отвезу! – хором произнесли Роман и Андрей. И с интересом уставились друг на друга.
Малиновский тут же отправился в каморку и вернулся с моими пальто и сумкой.
– Почему ты? – неласково спросил Жданов.
– Твои сотрудницы расскажут, почему, – Роман хладнокровно кивнул в сторону сбившихся в стайку испуганных женсоветчиц. – Они всё знают. И почему у нас модный дом, а не частная разведслужба? С такими кадрами – озолотились бы!
Он помог мне подняться, накинул пальто на меня и вывел из кабинета в полнейшей тишине. От изумления и бессилия я не сопротивлялась.

…Это был такой день, в котором я ничего толком не поняла. И очень хотела на свой диван, под плед. Там всё так ясно. Так безопасно.


– Теперь всё Зималетто будет в курсе, – потерянно пробормотала я. – И насочиняет еще с поверх с три короба.
– Это так страшно?
– Не знаю. Я устала. У меня всё перемешалось в голове.
Машина несла нас по Кутузовскому проспекту.
– Давай разложу по полочкам? – сочувственно предложил Роман, привычно спрятав улыбку. Хотя я прекрасно видела ее промельк – в маленьком зеркале перед собой.
– Попробуй, – разрешила я, зная, что, увы или к счастью, до главной «полочки» ему не добраться.
– Ты милая, Катя. Ты трогательно ищешь себя во всех направлениях. То сходишь с ума, то опять входишь в разум. Путаешься в эмоциях, теряешься, ошибаешься, фантазируешь. Но это всё живое и настоящее, а не искусственное. И этим ты притягиваешь.
– Кого? – я не ожидала таких слов и разволновалась.
– Всех, – непринужденно ответил Роман. – Мир начинает вращаться вокруг тебя. Не замечаешь? Живой человек всегда привлекателен.
– Все люди живые, – возразила я. – Все дышат, видят, двигаются. Переживают.
– Не все, – он покачал головой. – Можно дышать, видеть, двигаться. Есть, спать, общаться, заниматься сексом. И быть при этом деревянным. Или бетонным.
– Ты про себя? – у меня сжалось сердце.
– Я отвлеченно, – Роман ушел от прямого ответа. – Вот женсовет, например. Они взяли тебя под усиленную опеку и настолько рьяно увлеклись ролью воспитательниц, что даже меня, мирного человека, выбесили. А почему они это делают? Всё потому же. Тянутся. Ты как тот любознательный цыпленок из мультика, который только что вылупился. Смышленый, но наивный. Идет и поет: «Какое всё красивое, какое всё зеленое». Или взять мужчин…
– А что их брать, – я вдруг испугалась развития темы. – Я всегда была закрытой на сто замков, а тут стала меняться. Вроде как интрига. Ну и…
Я запнулась и покосилась на свои джинсы, не зная, как правильно сформулировать мысль.
Роман тоже скользнул взглядом по моим ногам, обтянутым джинсовой тканью, и мягко проговорил:
– Верно, интрига – это действенно. Но всё же вторично.
– А что первично?
– Суть, – кратко ответил он. И внезапно добавил: – Мне было хорошо с тобой.
«Хорошо» – согрело меня всполохом счастья.
«Было» – окатило холодной волной грусти.
Я тихо заплакала, не сумев заглушить эмоции.
– Ты что? – он встревожился, взял меня за руку.
– Хочу молока! – выпалила я поспешно.
– Это причина для расстройства?
– Для неврастенической особы всё причина, – я улыбнулась сквозь слезы. – Я ж после обморока, у меня беда с адекватом. Не обращай внимания.
– Вон магазин. Держись, молоко близко, – шутливо подбодрил он.

Пока Роман ходил за молоком, я напрочь истерзала свой носовой платок и думала о том, что, наверное, «деревянный» и «бетонный» – это он всё-таки про себя. Наверное, он категорически не умеет любить. Или ему это просто не нужно.


Печаль.
Роман вернулся с тетрапаком. Я пыталась отвинтить крышечку, но пальцы совсем ослабели и как будто потеряли чувствительность. Роман помог мне справиться, но при первом же глотке я облилась молоком.
– Дай-ка я сам, – он отнял у меня тетрапак и поднес его к моим губам.
Поил как котенка.

…Возле подъезда моего дома я вспомнила:


– Тебе вроде нужна была моя помощь. Что-то связанное с французским языком.
– Да, совершенно верно. Но для этого надо, чтобы ты согласилась на две вещи. Первое: покинуть Москву на следующие выходные. Второе: кое с кем познакомиться.
– Ты хочешь предложить меня парижскому бизнесмену в обмен на выгодный контракт? – от удивления я ляпнула первую пришедшую в голову ересь.
Роман хохотал так заразительно, что я позабыла про все свои непонятки и горести и глупо разулыбалась.
– Парижский бизнесмен перебьется, – просмеявшись, ответил он. – Гарантирую неприкосновенность и безопасность. Подробностей не расскажу, пока не согласишься. Да, я коварен.
– Согласна, – покорно вздохнула я.
25

Следующее утро тоже выдалось слезным – у меня в каморке ревела Машка.


Причин для рёва было две.
Первая: тот самый Павлик, из-за которого Мария не могла забрать ребенка из садика и который улетел в Стамбул «по работе», не звонил и не отвечал на эсэмэски.
Вторая: «Какая же сволочь этот Роман Малиновский».
– Мы с тобой из-за него чуть не поссорились, Кать! – пламенно воскликнула Маша. – Просто какое-то затмение на меня нашло. Как будто ты реально в чем-то виновата! А ведь это он тебя сбил с пути истинного. Тебя – такую чистую. Такую простодушную!
– Перестань, Маш. Я не маленькая и всё прекрасно понимала. Я виновата, что обманула тебя.
– Ой, Катюха! – от избытка горестных чувств она воздела кулачки над головой и потрясла ими, словно призывала кого-то наверху обратить внимание на страдания женской половины человечества. – Вот что мы за дуры такие!
Маша разглагольствовала долго и пылко, и я ей терпеливо сочувствовала, но удивительным образом ни то ни другое не мешало мне думать о своем.
Эти мысли были малопонятными, тревожными, но приятными. Даже не мысли – ощущения.
Вчера в машине, когда Роман делился со мной соображениями и поил меня молоком, я вдруг что-то почувствовала. Что-то новое межу нами, странное и волнительное.
Может быть, показалось. И даже не может быть, а наверняка. Но ощущения были такими острыми. Такими сладкими.
Нас будто опутало тепло. Почти зримое, как легкий, чуть искрящийся туман.
Близость. Вкус молока на губах. Смех, улыбки, обмен взглядами – головокружительный коктейль.
Я боялась даже попытаться определить, что это значит. Цеплялась за разумное объяснение – я перенервничала, и на меня нашел морок. Мне всё это кажется, кажется, кажется.
Непонятно только, что теперь делать со своим сердцем. Оно, глупое, трепыхалось и подпрыгивало, как ребенок в ожидании Деда Мороза, и бесполезно ему было объяснять, что старик с подарками из Лапландии – это выдумка.
– Катя! – пробился сквозь кипение в моей голове голос Маши. – Ты меня слушаешь?
– Да, конечно, – спохватилась я.
– Я спросила: а с чего это Малиновский вызвался тебя вчера домой отвезти? Он же не умеет быть виноватым!
– А он ни в чем передо мной и не виноват, – осторожно ответила я. – У меня не было на его счет никаких иллюзий.
Маша шмыгнула носом и уставилась на меня в замешательстве. Кое-чего у нее категорически не получалось осмыслить.
– То есть вы… нормально теперь общаетесь, как ни в чем не бывало?
– Мы же коллеги, Маш. Почему не общаться? К тому же у него просьба ко мне. Деловая.
– Какая просьба? – она загорелась жадным любопытством. – Расскажи!
– Встретиться с одним французом. Это знакомый двоюродной сестры Романа, – правдиво поведала я. – По-русски совсем не говорит. В общем, я нужна в качестве переводчика.
– Двоюродная сестра? – Маша насторожилась, изобразила на лице горько-саркастическую гримаску. – Это которая хозяйка мотеля?..
– Какого мотеля?
– Ты не знаешь про мотель Малиновского?
– Нет, – ответила я с искренним недоумением.
– О! Ну, значит, ты ничего о нем не знаешь. ООО «Мотель» – так он называет квартиру своей двоюродной сестры, от которой берет ключи и куда водит своих любовниц. Меня тоже водил. Аж два раза. Представляешь, этот циник там даже табличку повесил: «Мотель «Разбитые сердца». Вот ничего святого у человека! Неприкрытая наглость!
Мне стало одновременно неуютно и забавно.
– А почему наглость? – осмелилась я спросить. – Вроде как, наоборот, предупреждение. Стоп-сигнал. Не хочешь – не входи, тогда и сердце не будет разбито. Вот если бы там было написано: «Добро пожаловать, моя единственная!» – тогда да, обман.
– Ну, ты даешь! – она всплеснула руками. – Разве ж эти «Разбитые сердца» всерьез воспринимаешь, когда впервые видишь? Думаешь же, что прикол! И только потом доходит: тебе ничего не светит. Никому ничего серьезного с этим типом не светит!
Ответить я не успела – дверь в каморку распахнулась, и Жданов заслонил собой пространство прохода. Выглядел грознее предураганной тучи.
– Мария, – произнес он с суровым нажимом, – может, мне Федору доплачивать за совмещение двух должностей – курьера и секретаря ресепшен? А вас отправить на заслуженный отдых?
– Уже бегу! – став пунцовой, пролепетала Маша и помчалась на рабочее место.
– Простите, Андрей Палыч, – сочла своим долгом извиниться я.
– Что же сделать, Катенька. Медом у вас, видимо, тут намазано.
Я съежилась. Вспомнила: теперь он знает. Знает о том, что и я, как другие дурочки-мотылечки, полетела на дразнящее пламя по имени Роман Малиновский.
Впрочем, взгляд Жданова не был осуждающим. Скорее сумрачно-задумчивым.
– У вас всё в порядке? – глуховатым голосом спросил он. – Как вы себя чувствуете?
– Всё хорошо, – заверила я. – Всё прошло.
– Что именно… прошло?
– Головокружение. Вчера был очень неблагоприятный атмосферный столб.
По выражению лица Андрея было более чем ясно, что в версию насчет атмосферного столба он не верит абсолютно. Однако тактично удержался от комментариев, лишь напомнил:
– У нас много дел. Справитесь?
– Не сомневайтесь в этом.
Жданов сухо кивнул. Что-то его конкретно угнетало.
…Спустя какое-то время, когда мы сидели над документами, в кабинет заглянула Кира – по обыкновению поцеловать жениха. Как-то нехорошо дернулась при виде меня, словно обнаружила под кустом роз притаившуюся гюрзу. Уходя, дважды оглянулась.

…После обеда Роман позвал меня в бар выпить кофе. Я пришла, загруженная мыслями, села на табурет и со вздохом поделилась:


– Все какие-то нервные. И смотрят на меня странно.
– А чему ты удивляешься? Ты им порвала скрипт.
– Какой еще скрипт? О чем ты?
– Каждый человек – в некотором смысле скрипт, – принялся объяснять Роман, болтая ложкой в чашке с кофе. – Программа с определенными параметрами. Например, Роман Малиновский – ловелас, насмешник и кот, гуляющий сам по себе. Скрипт. Андрей Жданов – красавец-плейбой, выгодный жених. Тоже скрипт. Милко – гомосексуалист-гений-истерик. Еще один скрипт. Ну, а Катя Пушкарева…
– Дурнушка-калькулятор, – с улыбкой перебила я. – Поняла.
– Когда скрипт рвется, люди теряются, – продолжил Роман, нежа меня искрами из-под ресниц. – Сознание-то перестроиться не успело. И как быть? Как держаться, вести себя, что говорить? Возникают трудности. Но ничего, привыкнут постепенно.
– Может, мне на работу одеваться как раньше? – сомневаясь, спросила я. – Чтоб всем было спокойнее. Я и сама себя странно чувствую.
– Ханума, она же «буря», она же чижик-пыжик, – строго перечислил он данные мне за последнее время прозвища. – Запомни одну простую вещь: поступай так, как тебе хочется и нравится, а не с учетом того, что о тебе думают другие. Слушай себя – не их. Кстати, я тебе об этом уже говорил. Двойка за никуда не годное закрепление материала.
– Ну, извините, товарищ учитель, – насупилась я. – Мне это всё в диковинку.
– Ладно, тогда разрешаю пересдать экзамен в выходные, – немедленно смягчил Роман наказание. – Ты помнишь, о чем я тебя просил?
– Помню, но хотелось бы подробностей. Расскажи о своей сестре.
– Если вкратце, моя двоюродная сестра – это Роман Малиновский. Только «она».
– О боже, – вырвалось у меня.
– Я знал, что ты высокого обо мне мнения, – рассмеялся он. – Вообще, в нашей многочисленной семье, разбросанной по городам и странам, я и Лёлька – это два изгоя. Всех достали своей независимостью.
– Ее зовут Лёля?
– Ну да, Ольга, но предпочитает, чтобы называли Лёлькой. Ей двадцать семь, тоже кошка, гуляющая сама по себе. Еще и художница-сюрреалистка.
– Художница? Здорово, – восхитилась я. – Она профессионал? Этим зарабатывает на жизнь?
– Наивный чижик, я тебя умоляю, – с ласковой снисходительностью ответил Роман. – Лёлька обеспеченный человек, акционер в солидной фирме своего отца. Она вроде Кристины Воропаевой – может заниматься чем ей вздумается. Здесь, в Москве, у нее есть квартира, но живет в своем загородном доме.
– Квартира – ООО «Мотель «Разбитые сердца»? – уточнила я весело.
– Доложили уже? – не смутившись, усмехнулся Роман. – Да, именно он.
– Кстати, а почему ты меня туда не повез? – спросила я, усиленно делая обиженный голос. – Я что, хуже других?
От смеха он расплескал кофе из чашки, взял салфетку, чтобы вытереть барную стойку, и укоризненно ответил:
– Ты лучше.
– Я в списке избранных? – полюбопытствовала я с ехидцей.
– Да-да, – столь же иронично подтвердил Роман. – Моя квартира – только для выпускниц вузов с красным дипломом. Табель о рангах, ничего не поделаешь.
– С натяжкой принимается, – я с важностью кивнула, пытаясь не рассмеяться. – Рассказывай дальше.
– Недавно Лёлька влюбилась. Причем с треском. У нее всё происходит с треском, а на этот раз она превзошла сама себя. Объект страсти – тоже художник, француз. Нищий, гордый, по слухам – пьющий. Каким образом его занесло в Россию – точно не знаю, пути богемы неисповедимы. Но он тут застрял, болтался по квартирам сородичей по искусству, пока не повстречался на какой-то тусовке с моей сестрицей. И всё – великое чувство с первого взгляда. Слов им не особо и надо, общаются с помощью разговорника… ну и сама понимаешь – на языке, который слов не требует. Лёлька кричит, что встретила любовь всей своей жизни и пошли все к чёрту. Ее родители в шоке, а мать – еще и периодически в обмороке. Звонила мне и в слезах умоляла повлиять. Ну, это совершеннейшая глупость, повлиять на Лёльку нереально.



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница