Ошибка Купидона



страница20/21
Дата01.12.2017
Размер2.94 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

Мне приснилось, что я сказала ему:
– Я люблю тебя.

30


– Я люблю тебя, – сказала мне Катя, наверняка считая, что крепко спит и ей это снится.
Я знал, что она бывает в состоянии такого тесного переплетения сна и яви, что легко путает одно с другим.
Когда-то бедняжка оказалась невольной пленницей большой интриги только потому, что позвала меня по имени не в том месте и не в то время.
Я еще полежал, вслушиваясь в Катино дыхание. Из неровного, прерывистого оно наконец стало ритмичным и глубоким.
У меня же сна не было ни в одном глазу. Я осторожно отодвинулся от Кати, поднялся, накинул халат и пошел на кухню. Взял сигарету, открыл форточку и обратился к самому себе в оконное отражение:
– Поздравляю, Малиновский.
Чувствовать себя скотиной я привык, и это не доставляло мне неудобств. Оправдываться за то, что ты не принц на коне и не рыцарь в доспехах – боже сохрани. Собственное сочетание молекул и атомов меня вполне устраивало.
Что катастрофично? То, что это сочетание устраивает меня и сейчас.
Что еще катастрофичнее? То, что мне не было стыдно.
Дым от сигареты изгибами уходил через форточку в черное небо.
Я знал, что Катя меня любит. Знал давно. Еще до того, как она попросила у меня «час».
Совершив открытие, я потом только находил ему каждодневные подтверждения.
Глупышка. Она таилась от меня так усердно и мужественно, что было понятно – такими Катюшами можно выиграть любую войну. Самую смертоносную.
Сначала я думал, что она усиленно скрывает свои истинные чувства из девичьей стыдливости. Это естественно для такой девушки. Она же умница-скромница. Она гордая. Храбрая, стойкая, прелестная в своей самоотверженной миссии – остаться партизаном и не выдать себя.
Потом дошло – всё сложнее. Катя не желает напрягать меня своей любовью. Катя меня бережет. Ей нравится роль раскованной и беспечной женщины – именно потому, что подобная игра помогает не нагрузить меня ничем «ненужным».
Сама по сути цыпленок, она заботилась обо мне – матёром петухе.
Это было так ново и странно, словно я вышел из поезда на станции метро «Кропоткинская», поднялся по эскалатору наверх – а там пурпурный океан и аквамариновые облака. И я не представляю, куда податься и что это за мир. И как я в нем вообще очутился.
Случайно, думал я. Я в этом мире – случайно.
Катя любила меня тихо, с неизменной веселой улыбкой на губах. Она брала от меня только то, что я привык давать другим. И при этом меня не покидало ощущение, что всякий раз она, уходя, уносит с собой что-то хрустальное. Прячет на груди, а потом складывает в свою тайную копилку.
Я не привык настолько разгромно терять контроль над происходящим.

Пару дней назад вечером Жданов позвал меня в бар.


Сначала мы трепались о футболе. Андрей налегал на виски и как-то нехорошо, тяжело пьянел. Я был в курсе, что у него вышел очередной скандал с Кирой, и только собрался выразить сочувствие по этому поводу, как он задал вопрос в лоб:
– Какого чёрта ты талдычил как попугай, что Катя в меня влюблена?
Не то чтобы я удивился столь резкой смене темы разговора, но не очень приятный холодок по спине пробежал.
Я не умел это обсуждать. Даже с лучшим другом. А точнее – тем более с лучшим другом.
– Ну, извини, – нейтральным голосом ответил я. – Ошибся. С кем не бывает.
– Скажи, пожалуйста, – он поболтал льдинками в бокале. – А тебе что, недостаточно девиц, которых ты т…
– Жданов, – мирно перебил я. – Мы в приличном месте.
– …которых ты используешь, – исправился он нехотя. – Она же девочка. Она моя помощница. Ее-то зачем?
– Что тебя больше угнетает – что я с ней как с девочкой или как с твоей помощницей? – спросил я с вызовом. – Или тот факт, что она любит не тебя? А тебе это для чего, Жданов? Что-то глобально нарушилось в твоей картине мира?
– При чем здесь я, – дернулся он. – Речь о ней. Она такая…
– Какая?
– В общем, другая. Настоящая.
То, что он попал в точку с определением, мне не понравилось. Я хотел всё сам понимать про Катю. Единолично.
– Она слабая, – Андрей испепелял меня взглядом. – Ты ее сломаешь.
– Неправда, – возразил я. – Она гораздо сильнее, чем ты думаешь.
– Завязывай с этим, – требовательно произнес он. – Сосредоточься на «рыбках». Я против поворота рек вспять. Я за их естественное течение.
– Скажи честно, у тебя личный интерес?
– Нет. Я не дебил и не мазохист.
Сердитым толчком Жданов отправил опустевший бокал по направлению к бармену, что означало: «Повтори».
– Прости, – искренне сказал я, тупо высекая огонь из зажигалки и тут же его гася.
– Пусть тебя Господь прощает, Малиновский. Хотя я бы на его месте… – он недоговорил, только покачал головой.
Я принял его скепсис без возражений. Наверное, потому что знал – Андрей прав. По большому счету.
Катюше нельзя было в меня влюбляться. В кого угодно, только не в меня.
Я вообще не понимал, как это могло произойти.
Я проглотил еще одну порцию виски вслед за другом.
Чего я добивался? Того, что вместе с хмелем меня осияет некий высший смысл?
Вместо высшего смысла в голову полез несусветный бред:
– Как его звали… божка этого?
– Какого божка? – недоуменно спросил Жданов.
– Ну, этого, с луком и стрелами… Купидон, – вспомнил я. – Кажется, он глобально промахнулся. Ошибся.
– Что ты несешь?
– Чушь, – признал я и стал думать о том, какой я негодяй.
С тех пор как я открыл удивительную девочку Катю и ее чувства ко мне, я ее провоцировал. Провоцировал на то, чтобы она раскрывалась передо мной. Чтобы потихоньку сдавала свои позиции. Чтобы тянулась ко мне. Чтобы привязывалась еще крепче. Мне это было сладко до головокружения.
Я вел себя как черный маг. Как опытный гипнотизер, управляющий своим «пациентом». И не стыдился, и не раскаивался. Во-первых, не мое. Во-вторых, эйфория перекрывала все доводы рассудка.
Катя была неисследованной землей. Террой инкогнито. Диковинным островом. Я ощущал себя Миклухо-Маклаем у берегов хранящей свои загадки Новой Гвинеи.
Мне было интересно. Мне было хорошо. Так хорошо, как в принципе не бывает.
– Ром, оставь ее в покое, – вклинился в мои бессвязные размышления Андрей. Теперь это прозвучало почти просительно.
– Не хочу, – упрямо ответил я.
Я не сказал: «Не могу». Хотя это прозвучало бы куда благороднее. На «не могу» и суда нет. Но я не стал кривить душой. Я мог. Мог оставить Катю. Но я так сильно этого не хотел, что только стискивал зубы и терзал несчастную зажигалку, заставляя ее выщелкивать пламя и обжигая этим пламенем себе пальцы.
– Что ты творишь, а? – тихо спросил Жданов. – Это же Катя.
– Андрей, хватит.
Разговор меня достал. Я нашел убедительный повод быстро распрощаться, сел нетрезвым за руль и куда-то поехал. Да просто колесил по городу. Нервный, раздосадованный. Некомфортный для самого себя.

…Мне захотелось поздравить Катю с днем рождения еще в тот момент, когда они с проказливым пацаненком Егором катались по кругу на скрипучей карусели, и у обоих был дурашливо-восторженный вид.


Вот с чего вдруг?..
В Кате сквозило что-то детское и одновременно чуть-чуть сиротливое. Как будто радовалась она, будучи маленькой, радовалась, да недорадовалась. Чего-то недополучила. Или кто-то обижал, или была в стороне от толпы. День рождения – это абсолютно ее праздник. Очень легко с ней ассоциировался – шарики-фонарики, речи и свечи, разноцветная мишура. Смешное ожидание чуда.
Удивляясь себе, я завладел Катиным личным делом и выяснил, что ее двадцатичетырехлетие не за горами.
Я стал думать, какой сюрприз ей приготовить, но в голову лезла одна банальщина. Рестораны, клубы, театры – это всё и так у нас было, яркая, но повседневность. Можно было слетать куда-нибудь на сутки, хотя бы в Париж, но день был будним, а откладывать до выходных – уже не то.
Думал я, думал и неожиданно уперся в главный вопрос: а пожелает ли Катя вообще провести свой день рождения со мной? Неважно, как и где – пожелает ли?
«Да», – самодовольно ответил я сам себе.
Дурочка моя даже не догадывалась, насколько выдает себя, когда я глазами назначал ей свидание. Какое розовое марево ложится на ее щеки, какими нервно-подвижными становятся руки, какой блеск прячется под ресницами. Ее радость была глубинной – Катя старательно не выпускала ее наружу, и оттого становилась еще милее.
Наблюдая за этими процессами, я пропадал от нежности и возбуждения.
Но в «день икс» на мой зов она отрицательно покачала головой. И это было бы еще полбеды. За полчаса до совещания я услышал оживленный полушепот Шуры и Амуры – они обсуждали, как будут поздравлять виновницу торжества. Эмоциональная Шурочка в какой-то момент повысила голос, и Амура сразу на нее зашипела:
– Тихо! Просила же Катька – не афишировать!
На все мои провокации Катюша не поддалась. Она исключила меня из своего Дня. Более того – решила, что мне и вовсе не надо о нем знать.
Обидеться мне и в голову не пришло, а вот изумиться – да. Я и не представлял, до какой степени Катя не собирается обременять меня собой. До каких глубин я параллелен всей ее привычной жизни. Как вампир – живой и реальный только в черное время суток, при зловещей полной луне.
А это неплохо, тут же сказал я себе. Это очень даже хорошо. Катя действовала по золотому правилу, когда-то избранному мной самим: тут играю, тут не играю. Тут я есть, а тут меня нет. Здесь мы вместе, а здесь мы поврозь.
Соблюдаем границы, за буйки не заплываем. Отлично.
Я великодушно отпустил ее в ЕЕ жизнь, сделав вид, что ни о чем не знаю, знать не желаю, и вообще всё хорошо и спокойно. Мне не придется светиться не понять в каком качестве перед ее родственниками и друзьями, чувствовать себя идиотом и искусственно улыбаться.
Моя умница решила всё самостоятельно, поступив так, как удобно мне.

А потом началась какая-то жуть.


Вместо того чтобы расслабиться, я превратился в тугую резину. Всё раздражало – сияющий декабрьский снег за окном, услужливость Шурочки с ее горячим кофе и «Вам еще что-нибудь нужно, Роман Дмитрич?»; упругие попки красоток на экране монитора и отсутствие желания разнообразить свой сексуальный досуг.
Я всё еще встречался только с Катей, я ни разу ей не изменил. И не потому, что «так поступают честные пионеры» и «это нехорошо по отношению к любящей девушке».
Просто я не мог ею насытиться. Я черпал и черпал из этого источника – а он не исчерпывался, он самовосстанавливался.
Я сидел на рабочем месте, напряженный и угрюмый, и чувствовал себя Ждановым, которому не предоставили бизнес-план. Правда, меня, в отличие от него, подобное состояние не заставило крушить неодушевленные предметы и орать на одушевленные. Я варился в собственном соку, сохраняя внешнюю невозмутимость, наполнялся вязкой иронией и каменным гневом на всё мироздание.
В конце концов я не выдержал и позвонил этому типу, лже-Роме. Юрию Вячеславовичу, которого Катя именовала интимно-фамильярно – Юрасик. Чтоб его.
– Добрый день. Роман Малиновский, компания Зималетто.
– Какие люди, – похоже, он не слишком удивился моему звонку и хохотнул. – Чем обязан?
– Никак не могу припомнить, – лениво-прохладным тоном пропел я, – на излете того вечера в «Пятом углу» мы были на «вы» или уже на «ты»?
– Вроде ты твердил: «Держи ей волосы, а то дверцей прищемит», – ответил Юрасик. – Это когда твоя Анечка никак в салон такси не могла вписаться. Так что на «ты».
Словосочетание «твоя Анечка» меня царапнуло, но я себя не выдал, а добродушно-равнодушно продолжил:
– Ну, на «ты» так на «ты». Хочу тебя спросить кое о чем.
– А откуда у тебя мой номер? Катя дала? – перебил он.
– Нет, – меня опять передернуло. – Ты визитку обронил. И да, я, соответственно, осведомлен, что ты Юра, а не Рома. Ничего так спектакль у вас получился. Ну, не МХАТ, конечно. Но на крепкий народный коллектив Ямало-Ненецкого автономного округа потянет.
– Ты не в настроении? – со скрытым удовольствием в голосе полюбопытствовал Юрасик.
– Наоборот, в превосходном, – заверил я. – Сегодня же у Кати день рождения.
– Я в курсе.
– Приглашен? – врубил я в лоб.
– Естественно, – удовольствие в его голосе умножилось надвое. – А ты нет? Сочувствую.
Посожалев, что человека нельзя щелкнуть по лбу посредством сотовой связи, я спокойно сообщил:
– Катя считает, что это мероприятие не для меня. Но я хочу устроить ей сюрприз. Поэтому скажи мне, будь добр, где состоится торжество.
– А если не скажу? – заинтересовался он, наслаждаясь превосходством.
– Тогда я буду пытать свою секретаршу, а это хороший, светлый человек. Ты хочешь ее страданий?
– Хорошие люди не должны страдать, – согласился Юрасик. – Кстати, к Кате это тоже относится.
– А ты за нее не переживай, – душевно посоветовал я. – У нас с ней всё замечательно.
– Правда? Неплохо было бы выслушать на этот счет мнение начальника транспортного цеха.
– Ревнуешь? – ласково спросил я.
– Ты мне надоел, – буркнул он вместо ответа. – Ресторан «Очаг», в семь. И учти – только из жалости к твоей секретарше!
…Катя-Катенька-Катюша. Секрет ее притягательности был прост и одновременно сложен – она цепляла на клеточном уровне. А как это стряхнуть?

В ресторане мне хотелось, чтобы она смотрела только на меня. Я паскудно желал ее устремленных в мою сторону глаз, ее открытого обожания, и пел песню со всем вдохновением, на какое только был способен.


Я пел, настраивая на Катю свой магнит. На полную мощность.
Когда я допел и вышел из зала, то с ужасом понял: сдохну, если она за мной не пойдет.
Она пошла. Трогательно просила прощения и глядела с нежностью. И я опять не устыдился за то, что вырвал из нее эту виноватую нежность и жадно хочу большего. Как голодный вор на ярмарке – взять по максимуму, насладиться до краев.
За столом парочка ехидн, Коля и Юрасик, методично долбила меня своим сарказмом. Женсовет варился в компоте из зависти и восхищения. Катин папа взглядом палил в меня из реактивной системы залпового огня «Смерч».
А я улыбался и блаженствовал, и объяснить это было так же трудно, как доказать наличие жизни на Марсе.
Во мне отказала тормозная система. Я не реагировал на стоп-сигналы. Ничего не анализировал и не опасался. Будто застрял в одном-единственном бесконечном счастливом дне, венцом которого было Катино «я люблю тебя».
Я понимал, что меньше, чем кто-либо, заслуживаю этих слов, но ничего не мог с собой поделать – преступно кайфовал.

Выпив воды, я вернулся в постель, лег осторожно, стараясь не нарушить Катин сон. Но она всё равно зашевелилась под одеялом, промычала что-то невразумительное, а потом сонно добавила:


– Ром.
– Разбудил? – огорчился я. – Прости, не хотел. Спи.
– Домой, – вдруг жалобно сказала Катя.
– Какое «домой», ночь на дворе, – я обнял ее, поцеловал в макушку.
– Домой, домой, – повторила она как заклинание.
– Не пущу, – ответил я, насторожившись от ее настойчивого желания уйти.
Катя всхлипнула и затихла в моих объятиях.
А я остался неспящим. Объятым странной тревогой. Как будто где-то тикали стрелки на ходиках и отсчитывали секунды.
Секунды до чего?..
Впрочем, скоро я успокоился. Уже забывшись сном, Катя опять заговорила. Вернее, едва слышно прошептала:
– За картошкой и баклажанами…
Видимо, мой чижик из-за треволнений плохо поужинал в ресторане, решил я и отключился на позитивной идее: проснусь раньше нее и приготовлю завтрак.

31


Я проснулась раньше Романа от желания бежать. Оно было таким сильным, что я изумилась – с чего бы? Вечер накануне был волшебным, ночь – сказочной.
Откуда она пришла, нахлынула и опутала меня – непонятная и неуютная тоска? Ведь вчера был лучший день рождения в моей жизни.
Я тихонько выскользнула из-под одеяла и пошла в ванную.
Мыло, полотенце, зубная щетка. Гель для душа, туалетная вода. Всё не моё. Я гостья. Вечная гостья на этом пиру.
До сих пор меня всё устраивало. Я радовалась. Нежилась в блаженстве и ни о чем не думала.
Неужто я превращаюсь в зануду Зорькина, вопрошающего: «А что же дальше?..»
Нет, отмела я с ужасом. Не хочу!
Я умылась, оделась, выпила на кухне воды, посмотрела в окно. Темнота. Еще очень рано, но метро уже работает.
Домой.
Я стремилась домой – кажется, еще с ночи, со сна. Во мне будто рычажок повернули, показывающий стрелочкой в направлении моей квартиры. Моей комнаты.
Загрузившись странными метаморфозами сознания, я вернулась в спальню, остановилась на пороге.
Роман спал, по обыкновению вольно раскинувшись. Спокойный и царственный. Любимый. Ну просто жуть до чего любимый. Сержусь ли я на него, смеюсь, восхищаюсь, впадаю в ярость – всё равно люблю. Во всех состояниях.
Пиджак, рубашка, брюки – на полу, раздевались мы весьма бурно. Я машинально наклонилась всё это поднять – и сковало руку.
Хм. Шкаф с одеждой, видимо, в соседней комнате. Я там была всего-то пару раз и не обратила внимания. Основное место моего обитания в квартире Романа – это спальня. А точнее, кровать. Так с чего же я буду распоряжаться его вещами?
Домой.
Я вышла в прихожую и стала натягивать сапоги.

Старушка-консьержка в вестибюле вязала на спицах что-то из ярко-желтой шерсти.


– Доброе утро, – узнав меня, поздоровалась она приветливо. – Раненько ты, деточка.
Да уж, «деточка», подумала я нервно. «Деточка», являющаяся ночевать к мужчине и сбегающая под покровом тьмы, как будто основательно набедокурила.
– Красиво у вас получается, – заметила я, имея в виду вязанье.
– Правнучке свитерок, – обрадовалась вниманию старушка. – Два годика ей скоро стукнет. Такая егоза.
– Хорошего вам дня, – пожелала я.
– И тебе, деточка.
Я вышла на морозный воздух, одолеваемая дурацкой мыслью: интересно, у меня когда-нибудь будет правнучка? Или правнук? А мои родители до правнуков доживут? Или хотя бы до внуков?..
Взбесила я себя этими упадническими размышлениями до основания. Нашла о чем переживать. Всё у меня чудесно! И пусть всё идет как идет! Долой мирюхлюндию!
Решив взбодриться, я разбежалась и проехала на ногах по ледяной дорожке. И весь путь до метро напевала песню Верки Сердючки про «хорошо».
«Хо-ро-шо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, я это знааюуу…»
А в вагоне поезда опять накатила коварная грусть.
Огни станций, чернота тоннелей. Я одна-одинешенька. Неприкаянная. Лечу сквозь космос, как комета, и скоро погасну. И останется от меня еле заметный след на темном небе. А потом исчезнет и он…
Да что же это со мной?..

Родители еще спали – тоже вчера намаялись. Папино похрапывание слышно было из прихожей.


В моей комнате были сложены подарки – спасибо Кольке, завез. Белые розы из корзины перекочевали в вазу – мамуля позаботилась. На диване лежал новенький ноутбук. Вспомнив, что Юрасик туда что-то закачал, я решила немедленно полюбопытствовать – что именно.
На экране среди квадратиков программ обнаружился один-единственный видеофайл. Щелкнув по нему мышкой, я увидела физиономию Юрасика.
– Привет, старушенция, – сказал он с улыбкой. – Не люблю публичных речей и тостов, поэтому поздравляю в индивидуальном порядке. Что я хочу тебе сказать… Ну, ты, в общем, девушка с адекватной самооценкой, сама всё про себя понимаешь. Минувшей осенью я как будто познакомился с тобой заново, чему очень рад. Это было чудесное открытие. Жаль, конечно, что я не сделал этого раньше, но… сожаления о несбывшемся – самая бесполезная вещь на свете. Милая Катя. Я желаю тебе самого лучшего в этой жизни. Ты этого как никто заслуживаешь. Хотелось бы мне подарить тебе волшебную палочку, чтобы по одному взмаху исполнялись все твои желания. Но пока такую палочку не изобрели наши доблестные ученые, я тебе вот что скажу – ты сама для себя волшебная палочка. Ты всё сумеешь. Тебе всё по плечу. И мир должен лежать у твоих ног. И он будет у них лежать – дядя Юра никогда не ошибается. Да, и помни – если вдруг станет худо, моя жилетка наготове. Но мне бы хотелось, чтобы ты обсуждала со мной только счастливые события. У меня, конечно, есть к тебе и вопрос: какого чёрта ты, Екатерина Пушкарева, влюбилась не в меня? Но на этот вопрос разрешаю не отвечать, на него, собственно, и не может быть ответа. У любви свои законы. Это всё проказник Купидон, нет на него управы. В общем, многие тебе лета, Катюша. Это был я – надеюсь, твой друг. И надеюсь – до скорой встречи.
Дослушав поздравление, я расплакалась. Плача, ушла в ванную, приняла душ, вымыла голову. Слезы продолжали течь, смешиваясь с водой и шампунем. Просто какой-то Ниагарский водопад. Или летний ливень. Я не могла остановиться, словно у меня внутри что-то лопнуло.
Это было до дикости странно – на фоне, казалось бы, полного благополучия.
Кое-как остановив слезный поток, я ожесточенно вытерла лицо и вышла из ванной.
Мамуля уже возилась на кухне, жарила оладушки. Шумел, закипая, чайник.
– Давай завтракать, Катюша, – мирно произнесла мама.
Милая мамочка. Ни о чем она меня больше не спрашивала. Смирилась.
– Папа всё еще спит? – я села за стол.
– Спит, спит. Перестарался вчера с графинами. Проснется – рассола запросит. Ты оладушки с чем будешь? С вареньем или со сметаной?
– Со сметаной.
Мы выпили с мамой чаю с оладьями, болтая о пустяках. Я немного успокоилась, расслабилась. Вскоре пришел всклокоченный и похмельный Зорькин и присоединился к нам.
– Такое ощущение, Пушкарева, – прохрипел он, – что я три дня пил за здоровье твоего величества.
– Коль, насильно в тебя никто не вливал.
– Понятное дело. Но после того как явился… этот твой… у меня возникло непреодолимое желание укушаться в холодец.
– Поздравляю, тебе удалось, – насмешливо сказала я. – А у «этого моего» есть имя.
– Ах, простите-извините, – заёрничал Коля. – Как я посмел. Разумеется, его светлость Роман Дмитриевич.
– А мне он понравился, – тихо проговорила вдруг мама. – Очень симпатичный. Обаятельный.
– И привлекательный, – мрачно добавил папа. Он стоял в дверях и имел вид потешный и хмурый. – Мать, доставай рассол.
– Пап, как ты себя чувствуешь? – спросила я мягко.
– Так, как он выглядит, – папа ткнул пальцем в Зорькина и тяжело опустился на табуретку. Пристально посмотрел на меня из-под бровей. – И долго это будет продолжаться, дочь?..
Папа болел с похмелья и не настроен был на тактичность и сдержанность.
– Что именно? – поинтересовалась я вежливо.
– Ты прекрасно понимаешь, что!
– Папуль, – тонкая струна во мне опять натянулась и задрожала. – Если тебя категорически не устраивает положение вещей, я уже говорила… мне придется уйти.
– Вот не надо только меня шантажировать, – пробурчал он. – Я знаю, что ты взрослая. Но я хочу, чтобы к тебе относились с должным уважением. Все. В том числе – всякие там «обаятельные и привлекательные».
– А с «должным уважением» – это как? – я уже едва сдерживалась.
– Это валяться у тебя в ногах, Пушкарева, и молить выйти за него замуж, – ехидно растолковал Зорькин. – Роман Дмитриевич случайно не собирается подобное проделать?
– Нет, – с вызовом ответила я.
– Я так и думал, – кивнул Коля.
– Значит, он подлец, – грозно сказал папа.
– Бред какой, – разозлилась я. – Подмена понятий. Подлость, папа, – это когда врут. Когда что-то обещают, заведомо зная, что не исполнят. Я не живу во лжи – меня никто не обманывает. И это моя жизнь!
– Не ссорьтесь, – твердо произнесла мама. – И не расстраивайте Катюшу. Пейте-ка рассол, оба.
Папа сник, пригорюнился над кружкой. Коля глянул на меня виновато.
– У нас дурные головы, – сознался он. – Они трещат. Кать, ты, это… не загружайся.
– Я и не загружаюсь. Мне вообще на работу пора.
Я ушла в свою комнату, стала одеваться. Губы тряслись, как у обиженного ребенка, и на душе была противная муть.

Из автобуса я позвонила Юрасику. И как только услышала его жизнерадостное «привет», так тут же снова разревелась.


Нет, я сегодня несносна. Противна самой себе.
– Эй, ты чего? – забеспокоился он.
– Ничего. Отходняк, наверное, после праздника. Звоню поблагодарить тебя за видеопоздравление. Очень трогательно.
– Ты настолько растрогалась, что носом хлюпаешь? Или случилось что?
– Всё в порядке. Только грустно. Сама не знаю, что со мной. То в жар, то в холод бросает. Мой дурацкий организм чего-то требует и места себе не находит. Хотя и так всё имеет!
– Не всё, – вздохнул Юрасик. – Ты же любишь, Пушкарева. А настоящая любовь настоящей женщины всегда нацелена на созидание. Даже если разум сопротивляется. Вот ты и настроена. На свой очаг, на рождение детей.
– Вот чёрт, – ужаснулась я. – Как некстати!
– Почему же некстати?
– Да потому что Роману это не надо. Сам говорил. Я от него это слышала. Собственными ушами.
– Тогда скверно, – серьезным голосом подытожил Юрасик.
– Мне надо его разлюбить, – пролепетала, осененная истиной. – Я думала – во мне всё загорится и естественным образом погаснет. А ничего не гаснет. Эта чёртова Купидонова стрела не рассасывается – торчит и торчит в сердце. Я его люблю. Я люблю Романа. Он мой прекрасный зеленоглазый насмешник. Я и не представляла, что буду так бездарно желать быть с ним всю жизнь. Это бред! Почему он во мне поселился?.. Где мой ум, как я могла его потерять?.. Прости, – спохватилась я. – Прости, что на тебя это обрушила. Но ты сам необдуманно предложил свою жилетку в вечное пользование.
– Давай сегодня вместе пообедаем, – серьезным голосом предложил Юрасик. – Обсудим проблему.
– Давай, – покорно согласилась я.

В Зималетто меня ждала нечаянная радость – ко мне от ресепшен со всех ног кинулся Егорка Тропинкин с криком:


– Теть Кать!
– Привет! – я его обняла, погладила по теплым светлым волосам, чмокнула в щечку. – В гости пришел?
– Мы в садик опоздали, – проворчала Маша. – После вчерашнего я так спала, что будильника не услышала. Вот проказник и умолил на работу его взять.
– А где дядь Рома? – полюбопытствовал мальчуган.
– Не знаю. Я же только вошла.
– А вы разве не вместе живете? – простодушно удивился Егорка.
Видимо, кто-то свыше решил меня сегодня доконать этой темой, подумала я и вместо ответа предложила:
– Хочешь, покажу, где я работаю?
– Хочу! А у тебя отдельный кабинет?
– Нет, – рассмеялась я. – У меня маленькое убежище. Зато там хорошо прятаться.
Мы отправились в путешествие по Зималетто и в конце концов добрались до каморки.
– Это бункер! – изумился Егор, осматриваясь. – Тут даже нет окна.
– Нету. Но мне уютно.
– Но ведь ты даже не видишь солнца!
– Верно, – прозвучал голос Жданова. Он возник неслышно, стоял в дверях и смотрел на меня виновато. И еще как-то смотрел – я не разобрала.
– Доброе утро, Андрей Палыч. Это сынок Маши Тропинкиной. Он не помешает, я его скоро уведу…
– Не беспокойтесь, Катя, всё в порядке. А насчет бункера – мальчик прав. Вам пора перебраться в кабинет финансового директора.
– Но… – я растерялась. – Вы же говорили – вам удобно, когда я под рукой.
– Удобно, – согласился он. – Но пора бы и о вашем удобстве задуматься, а не только о моем.
Милая каморка, подумала я с нежностью. Тут я слушала голос Романа из-за стены, его неповторимый смех. Слушала и плавилась. Не видела солнце, зато ощущала его всеми клетками. И испытывала такое…
Но, наверное, Жданов прав. Надо что-то менять. Может, это знак – скоро моя сказка закончится.
– Хорошо, Андрей Палыч, я перееду.
– У вас вчера был день рождения, – добавил он с каплей упрека. – Женсовет с утра жужжит, обсуждая. А я и не знал.
– Извините, – пробормотала я. – Не думала, что вам это важно.
– Как же не важно. Я бы обязательно вас поздравил.
– Не люблю этим напрягать.
– Я вас теряю, Катя, – произнес Жданов странную фразу.
– В каком смысле?
– Не обращайте внимания. Сам не знаю, что говорю.
– Дядь Рома! – так громко завопил Егорка, что мы с Андреем вздрогнули. А мальчуган сорвался с места и бросился к двери.
– Ух ты. Летчик-космонавт, – вошедший Роман подхватил ребенка на руки. – Какими судьбами? Мимо пролетал?
– Ага! На ковре-вертолете!
– Хочешь сказать – на ковре-самолете?
– Неа! – Егорка сиял на руках Малиновского как начищенный пятак. – На ковре-вертолете! Так смешнее!
– Да ты правильный пацан. Верно рассуждаешь. Чем смешнее, тем лучше, – одобрил Роман.
– Дядь Рома, я тебе подарок принес. Вот, мыльные пузыри! – Егор достал из кармана пластиковый бутылёк.
– Ну, шикарный подарок, спасибо. А не жалко?
– А у меня еще есть!
– Тогда приму, – улыбаясь, Роман посмотрел на меня – внимательно, остро – и перевел взгляд на Жданова. – Доброго всем утра. А что у нас случилось? Не вижу жизнерадостности на лицах.
– Зато ты цветешь за троих, – мрачновато ответил Жданов. – Через десять минут совещаемся. Верни ребенка его матери.
– Я тоже хочу совещаться! – задорно объявил Егорка.
– Боюсь, дядя начальник не разрешит, – весело ответил Роман. – Дядя начальник очень строгий. Всех непослушных ставит в угол. Давай знаешь что? Давай полетаем по коридорам и приземлимся на ресепшен. Там ты сможешь с дядей охранником по рации переговариваться.
– Ура! – возликовал мальчуган. – Полетели!
– Тетю Катю с собой возьмем, – добавил Роман. – Да, тетя Катя?
Я ничего не могла вымолвить. У меня окаменело горло.
Не думала, что на меня это так катастрофически подействует – ребенок на руках Романа.
Нет, я определенно сегодня где-то оставила свой рассудок. Превратилась в кретинку-истеричку. В дурочку с переулочка.
Меня зациклило. Надо перезагрузиться. Срочно!
– Ау, теть Кать, – позвал меня Егор. – Летим с нами!
Я кивнула и пошла за ними.
– Не застряньте только, летчики, – проворчал нам в спины Жданов.
Мы вернули Егорку Маше, и Роман мне шепнул:
– Зайдем ко мне.
– Совещание же…
– Успеем.
Успеем что, интересно, – в бессилии подумала я. А хотя… несколько минут. С ним – несколько минут. Это тоже вечность. Моя личная.

…Я посчитала, что мне надо его разлюбить. Боже, как я от этого далека. Как Млечный Путь от Туманности Андромеды. Впрочем, это соседние галактики, но расположены друг от друга почти в трех миллионах световых лет. В трех миллионах!


Руки Романа. Его губы, дыхание. Мы целовались как в последний раз. Исступленно. Между нами бушевал пожар.
«Роковая страсть. Опасность», – звучал издалека слабый голос Амуры.
– Ром, хватит. Я сейчас ни одной цифры в отчете не вспомню. А мне докладывать…
– Доложишь по бумажке. Это ж не роль в спектакле, а тупое совещание.
– Почему тупое?
– Всё тупое. Кроме тебя.
Мое бедное сердечко затрепыхалось. Это были новые слова. И Роман какой-то отчасти новый.
Наваждение?..
– А вообще, я возмущен, – непринужденно продолжил он. – Ты сбежала, а я завтрак собирался приготовить. Все мои благие порывы насмарку.
– Я ничего про твои порывы не знала. И мне надо было переодеться.
– Оправдание жалкое, но, так и быть, принимаю. Давай вместе пообедаем.
– Не могу. Я обедаю с Юрасиком.
– Что?
– Я с ним уже договорилась, неудобно отменять. Ты ведь не ревнуешь? – от растерянности задала я глупый вопрос.
– Нет, – спокойно ответил он. – Бессмысленное это занятие. Ну, раз договорилась… ладно.
– Он просто друг, – зачем-то добавила я, и прозвучало это тоже по-идиотски.
– Я знаю. Где обедаете?
– В «Корабле».
– Оу. Модное местечко. Там встречаетесь или заедет?
– Там встречаемся.
– Ну, так я подвезу, – Роман улыбнулся.
– Зачем? – изумилась я.
– Доехать-то тебе на чем-то надо. Так почему бы не на моей машине?
– В чем подвох? – насторожилась я.
– Никакого подвоха, – он убрал с моего лба прядку, устремив на меня невинный взгляд светлого агнца.
Но чёрта с два я успокоилась. Так ничего и не поняла – что происходит, а сердце в груди устроило самый настоящий танец с бубном. От предчувствий закружилась голова, и я даже не могла определить – позитивные они или нет.

32

Когда мне хреново, я веселюсь. Уж такая у меня защитная реакция на стресс. Или на что-то, категорически не поддающееся осмыслению.


Один мой приятель как-то заметил: «Малиновский, ты будешь ржать, даже если тебе зачитают приговор на пожизненный срок. И попутно будешь флиртовать с секретаршей судьи».
На совещании я превзошел сам себя – шуточки из меня сыпались как на подбор удачные, хлесткие. Даже вечно бледная и чем-то недовольная Кира хихикала и розовела лицом.
– Ромио, ты в ударе, – обратил внимание Милко. – У тебя определенно повышенный уровень тестостерона.
– У него повышенный уровень разгильдяйства, – мрачно возразил Жданов. – Вообще-то мы тут делом заняты.
– Вообще-то все уже отчитались о проделанной работе, – парировал я. – А вы, Андрей Палыч, продолжаете по инерции хмурить брови. Расслабьтесь.
С этими словами я вынул из кармана бутылёк, подаренный Егоркой, и выдул над столом целую армию радужных мыльных пузырей.
Катя глянула на меня с нежным испугом. Кира прыснула. Милко томно-философски заключил:
– Ах, весна, весна.
– Какая, к чертям, весна? – еще больше помрачнел Жданов. – Декабрь на дворе!
– На сердце весна, Андрюша. Кое у кого, – лукаво растолковал ему Милко. – Брожение, головокружение и всё такое прочее. Это же прекрасно! Ромио, а ну-ка выдай рифму к слову «морковь». Не задумываясь.
– Свекровь, – коварно ответил я.
– Незачет! – возмутился маэстро.
– А ну-ка прекратите это шапито, – тихо приказал Андрей.
…Палыч, Палыч, подумал я. Дорогой ты мой дружище. Всё я понимаю – насчет тебя. И насчет других. У меня катастрофа только с самим собой. Вот где кошмар и ужас. Вот где темный лес с волками и ухающими филинами.
Еще одна партия пузырей отправилась в плавный полет.
– Малиновский, – с угрозой произнес Андрей, – может, тебе холодненького попить?
– Что ты к нему прицепился? – ласково упрекнула жениха Кира. – У человека хорошее настроение.
…У меня караул какое настроение, Кирочка. Я взведен как курок. Я вооружен и очень опасен. Хорошо, что вооружен всего лишь мыльными пузырями.
– Совещание окончено, – рыкнул Жданов.
Катя первой упорхнула из конференц-зала, как вспугнутая птица. Потихоньку стали рассасываться и остальные. Остались только мы с Андреем.
Он взглядом выжигал на мне диковинные узоры. Я выдувал в пространство радужные шарики.
– Что происходит? – требовательно спросил Жданов.
– С тобой? – миролюбиво откликнулся я. – Объясню. Ты мне завидуешь, хоть тебе от этого и скверно. А скверно тебе потому, что ты хороший человек и настоящий друг. Тебя посещают мысли, за которые тебе стыдно. Например, о том, что Кате куда естественнее было бы полюбить тебя, а не меня. И что из вас могла бы получиться отличная пара. А я что? Я – скоморох на площади.
Жданов сорвал с лица очки, бросил их на стол и отвел взгляд на стену, будто на нем показывали интересное кино.
Я спокойно выдал еще одну партию пузыриков.
– Я не о себе спрашивал, – глуховато заговорил после паузы Андрей. – С тобой – что? Ведешь себя реально как паяц.
– Почему «как»? Я он и есть.
– Да брось. Больше кривляешься и косишь под махрового пофигиста. Слушай, убери уже эти пузыри – бесят!
– Нервы, – вздохнул я и закрыл бутылёк. – Нервы, Жданчик, надо лечить хорошим сексом с хорошей девушкой. Кстати, у тебя такая есть.
– У тебя, кстати, тоже, – не остался он в долгу. – Что ж тебя так ломает, а?
Про себя, любимого, я говорить не хотел. И даже размышлять боялся. И это было погано.
Хотелось виски со льдом. Виски безо льда. Почему-то – грибного супа. Согреться. Поджариться. Остыть. Заморозиться. Хотелось в карцер. На арену цирка. В центрифугу. В бетономешалку. Куда-нибудь, чтобы встряхнуло до основания, вывернуло наизнанку. Хотелось перестать быть таким отвратительным трусом.
Это даже не ломка. Я как будто вылуплялся из какого-то кокона. Болезненно и мучительно.
– На вопрос ответишь? – Андрей смотрел на меня с опаской, как на чучело динозавра, вдруг подавшее признаки жизни.
– Я не знаю, – сказал я. – Можно я сегодня буду плохо работать?
– Это еще почему?
– Потому что мне надо хорошо подумать.

Я ушел к себе, но хорошо думать не получалось. Никак не поучалось. В результате я тупо включил на компьютере первый попавшийся видеоролик. Им оказался документальный фильм про носорогов.


Носороги задорно бегали по саванне. Молодые самцы боролись за право спариться с самкой. Старые особи мирно почивали, неуклюже подогнув под себя ноги и уткнувшись мордами в землю. Малыши играли в догонялки и брыкались.
Постепенно изображение перед моими глазами размылось и на какое-то время исчезло вовсе. Я перестал видеть носорогов, а видел только Катю. И чувствовал себя восхитительным, шедевральным, законченным кретином.
Я знал, что не изменюсь. Ну, то есть постепенно какие-то метаморфозы, возможно, и будут происходить. Но в корне я останусь тем, кем был и кто есть. И в меня, вот такого далекого от совершенства, взяла и проникла Катя.
Смешная, храбрая, не слишком уверенная в себе. Большеглазая. Подлинная. Моментами – отчаянно безрассудная, моментами – нежно-смиренная. Умеющая походить и на взъерошенную пичугу, и на царственную мадонну.
Неповторимая.
Я не боялся ее в себе. Я боялся себя, владеющего ею.
Зрение прояснилось, и я узрел на экране крупным планом носорожью морду. Ощущение было – что смотрюсь в зеркало.
Мысленно выругавшись, я ткнул в интерком.
– Да, Роман Дмитрич? – с готовностью отозвалась Шурочка.
– Яду, – потребовал я.
– Простите?..
– Шутка. Принесите мне, Шура, кофе с коньячком. И коньячка не жалейте.

В обед я повез Катю в ресторан «Корабль», где она намеревалась потрапезничать с Юрасиком.


Катюша съежилась на сиденье так, что занимала совсем мало места. Наверное, я чем-то ее напугал. Видимо, от меня веяло кофе, коньяком и сумасшествием.
– Кать, – произнес я ласково. – Я с каннибализмом покончил. Это был тяжелый грех молодости, и он никогда не повторится.
– Что? – пролепетала она.
– Ну, ты так в уголок забилась, будто я тебя съесть собираюсь. Не собираюсь. Честное слово.
– Ром, – Катя выдохнула, неуверенно улыбнулась, – ты сегодня странный.
– Сомнительно адекватный? Я всегда такой, когда везу мою девушку пообедать с ее другом.
– О боже. Я же…
– Да шучу, конечно, – успокоил я, смеясь. – Всё в порядке.
Я не лукавил, поскольку действительно не беспокоился о том, что Катя переметнется к Юрасику. Или к кому бы то ни было другому. Ее сердечко любило меня – так очевидно и всё еще так тихо, затаенно.
Но у Юрасика-Гондурасика (свежее прозвище, придуманное на ходу) имелось важное преимущество – Катино доверие. Перед ним она не таилась. Могла говорить обо всём. Наверное, и о том, что считает свою любовь ко мне ошибкой. И виноват в этом я – никак ее не разубедил.
Вот в том-то и состоял главный затык. Как же мне было Катюшу разубедить со всей искренностью, если я сам полагал, что не достоин любви такой девушки?

К ресторану мы с Гондурасиком подъехали практически одновременно – я увидел в лобовое стекло, как он паркует свой белый джип на стоянке.


Физиономия Юрия Вячеславовича, узревшего меня, была более чем красноречивой.
– Не переживай, – утешил я, пожимая ему руку. – Я тут в качестве шофера.
– Подрабатываешь? – в язвительности этот товарищ мне не уступал. – Ну, правильно, времена-то смутные. Мало ли как бизнес повернется.
– Совершенно верно, волка ноги кормят, а меня – колёса. Ну, и заехал пожелать приятного аппетита.
Хм, а на самом деле – зачем? Бессмыслица. Еще раз глянуть и убедиться, что и этот тип хотел бы Катю любить? И у этого перспектив – ноль, пока Катин затуманенный взгляд устремлен на меня?
Тупо это всё. По-идиотски. Не по-взрослому.
И всё же я поцеловал Катю на прощанье – быстро, но в губы и главное – на глазах у Юрасика. Вот такая я морда, наглая и носорожья. И не преминул соврать:
– Ладно, друзья, у меня деловая встреча, и я уже опаздываю.
Катя напоследок посмотрела на меня всё с той же испуганной нежностью.
Она была растеряна. Она ничегошеньки не понимала, и мне было от этого гадко.

Поскольку никакой деловой встречи у меня не намечалось, я отправился в тот парк, где мы гуляли с Егором, и купил в киоске пончики. Шесть штук. С малиной опять не было, взял с глазурью.


Да и на фиг эту малину. Всяческую.
Я сидел на лавочке, ел пончики и замерзал.
Позвонил Жданов со свирепым вопросом:
– Где тебя носит?
– Заблудился, – ответил я с шекспировским трагизмом в голосе. – У меня компас сломался, к чертям. Где север, где юг – не разберу.
– Малиновский, ты меня достал!
– И что характерно – не одного тебя. Палыч, не серчай. Запиши мне прогул, лиши годовой премии. Я постою в углу и обязательно отработаю, обещаю.
– Да что с тобой такое, в конце-то концов? – он сбавил тон.
– Прежде чем сознаться тебе, – вздохнул я, – я должен сознаться себе. Прости.
Я убрал телефон в карман пальто и тут понял, что не чувствую пальцев. Они онемели от холода. Перспектива превратиться в ледяную скульптуру где-то даже показалась заманчивой – льду ведь всё равно, он ничего не чувствует. И всё же это был бы слишком легкий и унылый путь.

С лавочки я переместился в бар и стал пить виски. Безо льда, зато с лимоном. Тело отогревалось с болью, как после любого переохлаждения.


В телевизоре над барной стойкой порхали бабочки. Я подумал – вот кому хорошо. Бабочка живет один день, и за недолгую жизнь ей надо выполнить всего-то пару-тройку функций. Заморачиваться некогда.
– Рооомочка! – раздался возглас слева.
На табурет рядом со мной присела сероглазая брюнетка, не сразу опознанная как кандидатка в Милковы «рыбки».
Я с ней спал. Вернее – и с ней тоже.
– Настя?
– Надя, – не обидевшись, поправила она. На меня почему-то никто за путаницу с именами не обижался. – А что это ты расслабляешься посреди рабочего дня?
– Так я плохой парень, – напомнил я.
– А, – не удивившись, кивнула Надя и попросила у бармена дайкири. – А у меня паршивое настроение. Опять завернули мой портфолио. И без объяснений. Вокруг одни козлы!
Она с удовольствием принялась плакаться на жизнь, и ее кошачий голосок удачно шел фоном к порхающим на экране бабочкам. Я почти не вслушивался, почему-то совершенно не пьянел и одержимо думал о Кате. Моим губам становилось горячо, как будто я пил не виски, а огненную самбуку.
Хотелось чего-то совсем дикого. Например, поехать в «Корабль», отодвинуть с пути Юрасика, как какую-нибудь этажерку или тумбочку, взять Катю за руку и куда-то с ней пойти. Хоть в кукольный театр. Без разницы.
– Алё, – пробился в мои бредовые думы голос Наденьки, и я понял, что пропустил какой-то вопрос.
– Извини, что?
– Я говорю – может, ко мне поедем? – она положила пальцы с бордовым маникюром мне на рукав.
– Надюша, – проникновенно промолвил я, – а ты Ремарка читала?
– Марка?.. Какого Марка?..
– Ре-мар-ка, – сдержав смех, повторил я. – Неважно, не загружайся. Так вот, он утверждает, что секс без любви – это самая ерундовая вещь на свете.
– Хм. Как это?
– Ну, вот так, – я пожал плечами. – Фигня, если по-простому. Всё равно что об забор почесаться.
– Да пошел он, твой Ремарк, вместе с любовью, – Надя гневно осушила бокал. – Я уже горьким опытом научена. Любовь – это когда приключается какая-то непонятная хрень, из которой выбираешься вся пощипанная. Уж лучше об забор. Безопаснее.
Я засмеялся и положил на стойку пару купюр.
– Дайкири для девушки – за мой счет, – попросил я бармена и распрощался.

Потом я опять куда-то перемещался. И опять был какой-то бар, и виски, и огни, и музыка, и голоса.


День перетек в вечер. А потом и в поздний вечер.
Мое путешествие закончилось у Катиного подъезда. Нашаривая в кармане мобильник, я раскладывал в своей голове происходящее на «хорошо» и «плохо».
Плохо: а) я немало выпил, и хоть почти не захмелел, но впечатление мог произвести иное; б) поздний незваный гость хорошим не бывает; в) поздний незваный гость по имени Роман Малиновский – катастрофа.
Хорошо: а) я знаю, что мне сказать; б) прекрасно владею собой; в) взведен решимостью до упора; г) у меня есть маленький плюсик в копилке – про «город золотой» я всё-таки спел неплохо.
Хорошее перевесило. Я стал тыкать в телефонные кнопки, но тут в лицо мне через боковое стекло ударил ярчайший круглый свет фонаря.
Кажется, такими фонарями пользуются шахтеры под землей.
Я инстинктивно зажмурился и услышал голос, тоже чем-то напоминающий подземельный:
– Вот так явление. И совсем не Христа народу.
Это был Катин папа Валерий Сергеевич.
– Добрый вечер, – я открутил стекло в окне и задал не очень умный вопрос: – А что вы тут делаете?
– Живу, – усмехнулся Пушкарев. – А вы?
– Э… Я имею в виду – что вы делаете на улице, да еще и с фонарем?
– Перчатку потерял, вот и искал.
– Вам помочь?
– Благодарю, уже не надо, – он потряс передо мной найденной перчаткой. – Домой шел, а тут нате. Сюрприз.
По «приветливости» тона Валерия Сергеевича я понял, что ему всё равно, как я пою. Хоть как Пласидо Доминго, хоть как Муслим Магомаев.
Скорее всего, он с большим удовольствием съездил бы мне кулаком в челюсть. Или по крайней мере отправил бы меня служить рядовым на Чукотку. Пожизненно.
– Мне надо поговорить с Катей, – мягко сообщил я.
– Не получится. Она у друга, – огорошил меня Пушкарев.
Давно я так не удивлялся. Нет, я никогда в жизни так не удивлялся. Это было такое удивление, побочным эффектом которого стала подкатившая к горлу мощная волна дурноты.
Катюша у «друга»? В десятом часу вечера?..
Вот я самонадеянный кретин.
Воображение нарисовало: Катя и Юрасик выходят из «Корабля», взявшись за руки, и дружно посылают Романа Малиновского к чёрту. И, возможно, абсолютно правильно поступают.
– Когда она вернется? – спросил я спокойно.
– Надеюсь, скоро.
– Я подожду.
– Здесь? – озадаченно уточнил Пушкарев.
– У Кати в комнате, если позволите, – чинно пояснил я и выбрался из машины.
Что ж, пропадать – так с музыкой, наглеть – так по полной, погибать – так за родину.
Обескураженный Катин родитель сначала выронил фонарь, а потом заподозрил:
– Вы пьяный?
– Чуть-чуть. Не фатально, – заверил я. – Но дорогу домой, боюсь, уже не осилю. Валерий Сергеевич, пустите, пожалуйста, переночевать.

33

За обедом в «Корабле» Юрасик с невеселым сарказмом изрек:


– Мы все такие дураки.
– Поясни, – попросила я. Меня отчего-то познабливало. – Кто – все? И почему дураки?
– Все – это все. Каждая отдельно взятая человеческая единица. Ну, за редкими исключениями. А дураки – потому что вечно не знаем, чего хотим. А когда начинаем догадываться, чего хотим, – начинаем бояться. Ой, а того ли мы на самом деле хотим? Ой, а не ошибаемся ли? Ой, а вдруг всё пойдет не так? Ой, а что же делать, если всё пойдет не так?.. А жизнь тем временем бездарно утекает.
– Ты философ, – вздохнула я, механически пережевывая салат.
– Да прямо. Местами такой же дурак, как и большинство. Разве что, в отличие от некоторых, имею опыт за плечами. Да, неудачный. Да, всё закончилось плохо. Но я не жалею. Ни об одном часе, ни об одной минуте. Был ужас и кошмар – но ведь было и счастье. Лучше гонки по вертикали, чем вечная равнина… Что-то меня понесло в дебри, – спохватился он и поморщился. – Если без пафоса, Катерина Батьковна, то лучше жить по принципу «будь что будет», чем по принципу «кабы чего не вышло».
На меня вдруг снизошло подобие грустного покоя. Из окна, у которого мы сидели, так славно светило зимнее солнце.
– Правильно, – согласилась я. – Буду-ка я жить-поживать сама по себе. Радоваться хорошему, огорчаться плохому и ни о чем не жалеть. Как ты.
– Сейчас почувствовал себя гуру, – рассмеялся Юрасик.
– Нет, ты не гуру. Те важничают, а ты свой среди своих.
– А ты классная, – тепло сказал он.
– А что во мне классного? – несмело полюбопытствовала я.
– Как бы тебе растолковать на примере… – он задумался и вскоре озарился: – О! Ты – царевна-лягушка, но только такая, которая мила и лягушкой, и царевной. И даже не знаю, которая милее.
– Кем я только не была, – покорно приняла я истину. – И свахой, и бурей. И чижиком. Теперь вот еще и лягушка.
– Значит, ты – целый разнообразный мир, хоть и маленький, – заключил Юрасик. И добавил, нахмурившись: – А твой Ромео – болван.
– Нет, он просто самодостаточный, – заступилась я за Романа. – Он же в этом не виноват.
– Ага, «самодостаточный». То-то его корежит не по-детски, аж сюда примчался – свою власть над тобой показать. Только, боюсь, он всё равно тебя проиграет.
– Кому проиграет?..
– Да себе самому. Своим страхам и эгоизму. Ты же, лягушонок, неудобная для комфортного существования. Из-за тебя переживать приходится, нервничать. Он к такому не привык. Нет, я не утверждаю ничего, он неплохой парень. Не подлый. Но…
– Понимаю, не объясняй.
Я перетерпела короткий накат боли в уязвимом для ударов солнечном сплетении. Я привыкла доверять мнению Юрасика. Он почти всегда оказывался прав.
– Знаешь, а давай не будем больше об этом? – мирно предложила я. – Такой день светлый. Снежный. Скоро Новый год.
– Давай, – согласился он.
Мы поболтали на отвлеченные темы, и Юрасик отвез меня обратно на работу.

Роман в этот день в Зималетто так и не появился.


Я чувствовала, что его нет – мне даже не нужно было ни у кого об этом спрашивать. На энергетическом уровне пространство стало пустым и тусклым. Ничто не звенело и не переливалось красками. Ни музыки, ни радуги.
Я тихо сидела в каморке и изумлялась – насколько же глубоко я в нем утонула.
Ну, наверное, ничего страшного. «Пройдет и это».
Заглянул Жданов, спросил, когда я перееду в кабинет финдира. Я ответила – после новогодних праздников.
Мне хотелось еще немножко тут побыть. В воспоминаниях и ощущениях.
Женсовет звал в курилку – я отговорилась головной болью.
Кира с Андреем за стеной обсуждали поездку на праздники к родителям в Лондон. Мне показалось – Жданов повеселел, настроил себя на позитив. Это было хорошо.
Я думала: наверное, Роман тоже где-нибудь настраивает себя на позитив. Видимо, я и впрямь становлюсь ему неудобной. Вот-вот зимние каникулы, и он поедет в свою любимую Италию. И всё стихнет, как любой, даже самый сильный ураган.
Собственно, я всегда знала, что так будет.
Под вечер я поняла: если не прекращу себя жалеть, то эти мысли меня раздавят.
Я вскочила и побежала в мастерскую маэстро.
– Ни легкости, ни изящества! – распекал Милко одну из моделей. – Ты не порхаешь! Ты плетешься! Как будто у тебя кандалы на ногах! Ты не бабочка! Ты какой-то узник замка Иф! Свобода! Мне нужна от вас свобода!.. Тебе чего, Пушкарева? – недовольно повернулся он ко мне.
– А налепите мне звездочку, пожалуйста, – смело попросила я.
– Какую еще звездочку? Что ты мне голову морочишь?
– На последнем показе у ваших девочек были такие маленькие блестящие звездочки на щеках и у глаз. Это было так красиво.
– Зачем тебе?
– Скоро Новый год. Хочу его ощутить.
– Иди сюда, – Милко бесцеремонно дернул меня за руку и усадил в кресло. Взъерошил мне волосы и проворчал: – Не нужно тебе никаких звездочек. Ничего внешнего. Это бесполезно, если глаза не сияют. Песня, Пушкарева, должна звучать внутри тебя, без нее ты будешь просто раскрашенным клоуном! Тебя кто обидел?
– Никто, – бодро и искренне заверила я. – Просто осмысливаю жизнь.
– Вот этого не надо! – простонал маэстро. – Не надо ничего осмысливать, надо чувствовать! И в драматических финалах есть своя красота и свой полёт, – он приподнял мою голову за подбородок, содрал с меня очки, внимательно изучил, сощурившись, мое лицо и взял тонкий контурный карандаш. – Ну, пожалуй, этим глазам не помешает чуть-чуть дерзости. Чуть-чуть! И нежных пастельных тонов. Тоже чуть-чуть! И всё на этом, Пушкарева. Дальше – сама. Лети по городу. Наслаждайся его огнями. Птице не надо придумывать причину, чтобы быть птицей. Она просто не может не парить!
Странно, но у меня получилось. Я бежала до автобусной остановки и почти не чуяла под собой ног. Меня радовал свет фонарей и мелкие белые «мухи» кружащихся в воздухе снежинок. И что-то во мне определенно пело. Немного грустно, зато торжественно.
А еще по Москве гуляли огнегривые львы, синие волы, и кружили над городом орлы со светлыми взорами.

– Катенька, ты сегодня очень красивая, – робко сказала мама за ужином.


– Ага, – согласилась я, уплетая борщ.
– У тебя всё хорошо? – папуля по обыкновению хмурился и сдержанно за меня переживал.
– Всё отлично, – я улыбнулась и обвела взглядом стол. – Слушайте, а ведь чего-то не хватает.
– Перца? – встрепенулась мама. – Или чесночка хочешь к борщу?
– То есть не чего-то, а кого-то, – исправилась я.
– Колька, – до папы дошло. – Что это он ужинать не явился?
– И правда, – встревожилась мамуля. – Последний раз пропускал, когда ангиной болел. Так это еще прошлой весной было.
– Я ему позвоню, – я поднялась из-за стола, сама обеспокоенная.
– Маме скорую вызывал, – спустя пару минут сообщил мне Зорькин в трубку. – Криз гипертонический. В больницу отказалась – ты же знаешь, какая она упрямая. Вся в тебя. «Дома, – говорит, – отлежусь». Ей лекарство вкололи – давление упало, а сейчас опять ползет вверх. Ампулы есть, я б уколол, но мама говорит, что у меня руки-крюки. Ну, в общем-то она права, конечно. Мое сильное место не руки, а мозг.
– Что ж сразу не позвонил? – упрекнула я. – Я же ей делала уколы, вроде твоя мама была довольна.
– Во-во, она так и сказала: «Катьке звони». А я подумал – ты наверняка с этим своим. Ах, пардон, пардон, с Романом свет-Дмитриевичем. Ну и куда я полезу?
– А ты бы меньше думал, Коля, – рассердилась я. – Сейчас приду.
Я быстро собралась и отправилась к Зорькиным.

Колина мама Ирина Львовна меня любила и мечтала нас поженить.


– Катенька, – произнесла она слабым нежным голосом, когда я набирала лекарство в шприц. – Умру – на кого этого недотепу оставлю? Пропадет ведь.
– Во-первых, вы будете жить долго-долго, тетя Ира. Во-вторых, не пропадет. Он у нас семи пядей во лбу.
– В обычной жизни эти «пяди» ему не пригодятся, – она вяло махнула рукой. – Ему бы жену хорошую. Вот такую, как ты.
– Она, мам, за меня не пойдет, – не преминул съязвить Коля. – Ей красивых зеленоглазых шатенов подавай.
– Можно подумать, ты мне что-то предлагал, – не осталась я в долгу. – Напомнить, чья фотография у тебя на мониторе торчит?
– А может, я зрею? – Зорькин поглядел на меня с вызовом. – Может, у меня эта самая… переоценка ценностей?
– Переоценкой ценностей, Коль, в ломбарде занимаются.
– Зреет он, – недовольно подхватила Ирина Львовна. – До пенсии, видать, зреть собрался. Жениться надо молодым. Чтоб внуков, правнуков дождаться. А после двадцати пяти к холостяцкому существованию уже привыкаешь. Уже лень бывает пошевелиться.
– Пристыдила, мам, – тяжко вздохнул Коля. – Так и быть. Пушкарева, выходи за меня замуж.
– Не убедил, – негодующе фыркнула я. – Ни в пылкости чувств, ни в серьезности намерений.
– Вот как с ней разговаривать? – обидевшись, пожаловался Зорькин маме. – Ни в грош меня не ставит. Конечно, зеленоглазые-то шатены у нее сплошь пылкие и сплошь с серьезными намерениями!
– Ты чего завелся? – миролюбиво спросила я, убирая использованный шприц.
– Глупый потому что, – печально ответила за него Ирина Львовна. – Спасибо, Катенька, как всегда совсем не больно. Напои подругу чаем, горе луковое, – велела она сыну.
Мы выпили с Колей на кухне чаю с вареньем и конфетами.
– Ты как вообще? – спросил он осторожно.
– Нормально.
– Правда нормально или «нормально» чтоб я отстал?
– Правда нормально. Тетя Ира пусть хорошо выспится, не тревожь ее болтовней. А если завтра с утра будет неважно себя чувствовать, звони.
– Взрослая, – пробормотал Колька, глядя на меня с не свойственной ему зачарованностью. – Совсем взрослая. Слушай, незнакомка, кажется, я самый безнадежный на свете кретин. Зачем я вообще тебя в свободное плавание отпустил? Как было классно: ты, я и больше никого.
– У тебя что, тоже давление повысилось? – озаботилась я. – А ну принеси тонометр. Вдруг это наследственное.
– С ней об важном, – надулся Зорькин. – А она про тонометр…

«Мир начинает вращаться вокруг тебя», – сказал мне как-то Роман. Я вспомнила эти слова, когда шла через двор домой.


И правда. Даже снежинки, казалось, водили хоровод целенаправленно вокруг моей скромной персоны.
Так странно. Во мне нет ничего выдающегося. Что во мне выдающегося? Обычная Катька. Разве что влюбленная. На мне метка – Купидонова стрела. Я живая. Я всё очень остро чувствую. Неужели этого достаточно, чтобы мир меня полюбил?..
Погруженная в мысли, я открыла ключом дверь, вошла в квартиру и испугалась.
Родители стояли посреди прихожей и смотрели на меня. Папа покачнулся, и я поняла, что он прилично выпил.
– Что случилось? – от тревоги у меня даже голос сорвался.
– Ничего такого, – поспешно заверила мама.
– Пап, – пролепетала я. – Ты когда успел?
– Что успел? – спросил он грозно.
– Наливкой своей накачаться, – сердито объяснила ему мама. – Не понимает он, видите ли.
– Ему можно, а мне нельзя? – папа кивнул в сторону моей комнаты, и меня окончательно обуял страх.
– Папуль, кому – ему? Там никого нет. Тебе надо прилечь.
– Как это нет? – возмутился он. – Там есть. Этот самый. Карлсон с крыши. Прилетел и поселился. Нахал.
– Мам, может, скорую? – запаниковала я.
– Катенька, у тебя гость, – робко доложила она. – Пришел, сел на диван и уснул.
– Гость? – меня обдало жаром.
– Ага, – мрачно подтвердил папа. – Вот я и выпил. На радостях. Кстати, гость тоже явился не шибко трезвый. Должен же я был… это самое… соответствовать.
– Нормальный он пришел, – возразила мама. – В отличие от тебя, говорил членораздельно и не раскачивался!
Я открыла дверь в свою комнату. Роман дремал, откинувшись на диванную спинку, и в дрёме улыбался. Чуть-чуть, уголками губ.
– Аки младенец, – пробурчал папа за моей спиной. – Сейчас заплачу от умиления. «Пустите, – говорит, – переночевать». Как в порядке вещей!
– Так и сказал? – я машинально прижала ладонь к груди, в которой пустилось в галоп сердце.
– Именно так и сказал!
– И ты пустил?
– А что было делать? – проворчал папа. – Оставить его в машине – это всё равно что двор заминировать. Ты бы обязательно на него напоролась и, не дай бог, еще куда-нибудь бы с ним поехала. Нет уж. Лучше у меня на виду!
Я подошла к дивану, наклонилась и тихо позвала:
– Ром. Рома.
Он открыл глаза. Туманные, хмельные, светлые.
– Катя…
Я обернулась. Родители так и торчали в дверях, уставившись на нас.
– Может, выйдете? – мирно попросила я.
– И оставить тебя наедине с ним? – возмутился папа.
– Я не буду кусаться, – душевно пообещал Роман. – Даю слово.
– Я должен быть на страже! – уперся папа.
– Иди уже, страж, – мама выпихнула его в прихожую, вышла сама и прикрыла дверь, но папуля успел оттуда выкрикнуть:
– Десять минут на переговоры! Время пошло!
– Суровый тайминг, – вздохнул Роман.
– Ром, что стряслось?
Он потянул меня за руку, усадил рядом, привлек к себе. Нашел губами мои губы. Не прерывая поцелуя, скользнул ладонями по моим плечам, по спине, по груди и талии, будто проверял меня на «укомплектованность».
– Ромка, – вздрогнув от жгучих ощущений, я слегка отстранилась, – ты папе слово дал.
– Я обещал не кусаться, – он коварно улыбнулся. – Не целоваться не обещал.
– Ты приехал меня поцеловать?
– Конечно. У меня в этом была жизненная необходимость. С утра на экранах страны такую муть показывали. То носорогов, то бабочек.
– Каких носорогов? – я помотала головой, отказывающейся усваивать нелепую информацию. – Каких бабочек?
– Неважно. Хотел запить всю эту фауну хорошим виски – не помогло.
– Ты что, полдня путешествовал по барам?
– Умница моя. Правильно угадала.
– А как же наша договоренность о сухом законе?
– Мне нет оправдания, кроме одного: я искренне ругал себя за каждый глоток, и в отместку градусы на меня не действовали.
Я любовалась им – слегка взлохмаченным, уютным, теплым, родным, каким-то симпатично-шальным и загадочным.
Боже мой. Сержусь и люблю. Так люблю.
– Что праздновал? – поинтересовалась я строго, загнав по привычке в глубину всю свою неизбывную нежность.
– Труса, – с готовностью ответил Роман.
– И что тебя напугало?
– Романа Малиновского может напугать только сам Роман Малиновский, – он завладел моей рукой и покрывал ее быстрыми горячими поцелуями. – Причем до чёртиков.
– Я ничего не понимаю.
– Я объясню, – пробормотал он, задержав мою ладонь у своего лица. – Сейчас… Ммм… Твой аромат. Слава богу, это аромат Кати Пушкаревой. А не Гондурасика.
– Кого?!
– Пардон, Юрасика. Я правильно уразумел – ты с ним не только обедала, но и ужинала?
Кое-как переварив «Гондурасика» и борясь с сердитостью и смехом, я укоризненно сообщила:
– Вообще-то я у Коли была.
– Да ты что? – оживился Роман, продолжая целовать и сминать мою ладонь. – Точно, как я мог забыть. Еще же есть Коля.
– Я знаю, что ты не ревнивый, и это хорошо, – похвалила я.
– Какая ревность, что ты. Я человек практичный, – мигом согласился он, и я только успела углядеть промельк подозрительных искр в его глазах. – Обед за счет Юрасика, ужин за счет Коли. Экономия!
– Никакого ужина. Я сделала Колиной маме укол, – пояснила я еще строже.
– Правда? – он посмотрел на меня с тревогой или блистательно изобразил тревогу. – Это серьезно. Укол маме – это очень серьезно. После такого просто напрашивается вывод: Коля расчувствовался и в ответ сделал тебе предложение.
– Как ты догада… – от изумления ляпнула я в открытую и прикусила язык.
– Не может быть, – Роман стремительно выпрямился. – Я опять в точку попал? Да я оракул какой-то, ей-богу!
– Да ну тебя, – я и разозлилась, и рассмеялась. – Колька пошутил. Он так шутит, по-глупому.
– В каждой глупой шутке, чижик, есть доля умной правды.
– Не в каждой, – с иронией подвергла я постулат сомнению. – Вот ты, например, не шутить не умеешь, у тебя всё шуточки. Это такой прелестный способ изъясняться. Но искать в каждом твоем слове умную правду – это же с ума можно сойти.
– Не надо сходить с ума, – улыбка сбежала с его лица, он опять привлек меня к себе. – То есть надо, но в другом плане. Сходи с ума по мне, Катя.
– Что? – я перепугалась и напряглась.
– Я люблю тебя, – Роман на миг сомкнул ресницы и еще раз ошеломленно выдохнул: – Я тебя люблю. И я это сказал. Держись, милая, сейчас будет землетрясение. Этот дом сколько баллов по шкале Рихтера выдержит, как считаешь?
– Почему… землетрясение? – я в секунду стала горячей и одновременно каменной, я ничего не соображала и смогла выдавить только этот дурацкий вопрос.
– Ну, не землетрясение, – он осыпал моё лицо поцелуями, сняв с него очки, захватывая губами глаза, переносицу, брови, лоб с прядями волос. – Ливень хлынет. Гром, молнии, все дела. Или смерч. Или тайфун. Какие еще бывают стихийные бедствия? Ведь в последний раз Роман Дмитрич в любви признавался… эээ… никогда. Понятное дело, без катаклизмов не обойтись.
– Рома, ты пьян? – спросила я с отчаянием.
– Ерунда какая. Пьяный Рома обычно поет частушки и хочет секса. А мне сейчас вообще не до секса, даже если твои родители пойдут на пару часов погулять. Я хочу как-то внушить вот этому упрямому лобику и зарубить на этом расчудесном носике… – он последовательно поцеловал меня в лоб и в нос. – …что у меня оно не атрофировано.
– Какое еще «оно»?..
– Ну, что там покоя-то не дает в грудной клетке и заставляет превращаться в сказочного идиота? Без разницы, как назвать. ОНО со мной случилось. Надо не забыть отправить соболезнования Коле и Юрасику. И Андрею Палычу – до кучи. Чижик, я тебя люблю. И ты меня. Скажи это.
– Подожди, – взмолилась я. – Подожди, остановись!
Он не послушался – только крепче прижал меня к себе.
– Катя, скажи. Хватит партизанить и поезда под откосы пускать – наши уже победили.
В следующую секунду после пары выразительных стуков дверь распахнулась. Мы с Романом успели вскочить и вытянулись перед папой, как солдатики на плацу.
Папа же стоял перед нами, покачиваясь, со свернутым матрасом под мышкой.
– Десять минут истекло, – громыхнул он. – Вам, молодой человек, по-прежнему негде ночевать?
– Я не уйду, – твердо ответил Роман. – Не сегодня. У меня острый приступ аутофобии – страха одиночества.
– Фобия у вас, значит, – папа побагровел. – Ну, раз остаетесь, то будете спать в прихожей. На матрасе. Возле вешалки. Раскладушки, извиняйте, нету!
– Согласен.
– И учтите – я просыпаюсь от каждого шороха!
– Непременно учту.
– Простите, – хрипловато шепнула я. – Мне надо…
Недоговорив, я сорвалась с места и скрылась в ванной. Там пустила ледяную воду, набрала пригоршню и погрузила в нее полыхающее лицо.
И расплакалась.

33 (продолжение)



Я отдышалась. Насухо вытерлась. Завернула оба вентиля и вышла из ванной.
Мама с папой ожесточенно спорили посреди прихожей.
– На кухне! – настаивала мама.
– Здесь! – артачился папа.
– Здесь от двери дует!
– Ничего, авось, парень закаленный, не простудится. А я на кухне футбол буду смотреть.
– Ночью? – мама уперла руки в бока.
– Естественно, ночью, раз матч в половине первого начинается!
– После полбутылки наливки?
– Ничего, я уже протрезвел. Протрезвеешь тут!
– Ты ни про какой матч не говорил. Ты спать собирался!
– Ну и что? Взял и передумал!
Роман стоял рядом и внимал спору с такой довольной улыбкой, словно ему выбирали место для ночлега не между полом в прихожей и полом на кухне, а между опочивальней во дворце короля и номером люкс с видом на Эйфелеву башню.
– Да вы не беспокойтесь, я люблю прохладу, – заверил он маму. – Прекрасно устроюсь у вешалки.
– Но матрас не очень толстый, – расстроенно поведала мамуля.
– Ну, так и я не принцесса на горошине, – еще шире разулыбался Роман.
– Ладно, тогда я вам два одеяла дам.
– Катерина, – папа повернулся ко мне. – Иди в свою комнату и закройся на задвижку.
– Господи, Валера, – тяжело вздохнула мама, – что ты несешь? Послушай себя.
– Всё правильно, – опять успокоил ее Роман. – Осторожность превыше всего.
– Вот и чудно, – папа хоть и покосился на него с подозрением, но поддержке явно обрадовался. – А теперь слушай мою команду: все расходятся по местам, утро вечера мудренее. Катерина, я хочу слышать, как на твоей двери щелкнет задвижка.
– Может, еще ротвейлера у соседей одолжим и посадим дверь сторожить? – сдерживаясь, вежливо спросила я.
– Разговорчики! Я пока еще хозяин в этом доме! – папино лицо превратилось в грозовую тучу, а мама тихонько простонала:
– О боже.
– А можно Кате спокойной ночи пожелать? – смирно поинтересовался Роман.
– Желайте, – щедро разрешил папа, скрестил руки на груди и не сдвинулся с места, приготовившись внимать «пожеланиям».
– Валера, – с угрозой произнесла мама и показала глазами на дверь кухни.
– Что? – он сделал вид, что абсолютно не понял намека.
Папа – это папа. А выпивший папа – это папа в кубе.
– Спокойной ночи, Катя, – Роман, видимо, осознал, что дело швах, и принял обозначенные границы. И посмотрел на меня с тревожной ласковостью.
– Спокойной ночи, – слабым голосом откликнулась я.
Уж не знаю, каков был мой ответный взгляд. Наверное, как у зеленого человечка, который только что спикировал на Землю на астероиде прямиком из созвездия Лебедь. И способен только бессмысленно моргать, ничегошеньки вокруг не узнавая.
Я ушла в свою комнату, подчеркнуто громко щелкнула задвижкой и упала на диван. Перед глазами плыли какие-то волнистые разноцветные линии, будто волны моря, отражающего радугу.
Моё сознание впало в огульное отрицание. Реальность размылась, осталась иллюзия. Всё понарошку, всё ненастоящее.
Роман ночью в моей квартире? Не бывает Романа ночью в моей квартире.
Матрас возле вешалки? Не бывает матрасов возле вешалки.
«Я люблю тебя, чижик»? Не бывает «любимых чижиков». То есть любимых Романом Малиновским чижиков. Не заводилось еще таких в природе.
Весь мир сошел с ума.
Кое-как, застревая в рукавах, молниях и петлях, я переоделась в пижаму и забралась под одеяло. Мне было жарко, меня потряхивало, и я ни во что не верила. Даже в то, что я – это я.
Сон не шел. За дверью в прихожей царила полнейшая тишина. И только из кухни раздавалось еле уловимое бормотанье телевизора.
И тут лежащий над изголовьем кровати мобильник – новый, подаренный Колей, – издал мягкий нежный звук: тирлим. Такой внезапный, что я вздрогнула. Я еще ни разу не слышала, как звучит на этом аппарате сигнал, возвещающий о прибытии СМС.
Сообщение было от Романа и состояло из одного слова-вопроса: «Спишь?»
«Нет, – ответила я и в свою очередь спросила: – Зачем ты остался? Это какая-то глупая клоунада».
Тирлим – последовало вновь, и я прочитала: «Клоунада – не трагедь. А зато тут неподалеку твои сапожки. Между прочим, симпатичные».
– Бред, – беспомощно шепнула я вслух, а на экране набрала: «Рома, ты: 1. Пил суррогат и отравился. 2. Неожиданно свихнулся. 3. Играешь в игру с неизвестными мне правилами. Нужное подчеркнуть».
Мобильник побезмолвствовал с минуту и выдал очередной тирлим: «Я знал, что меня обвинят в пьянстве, безумии и неведомых забавах. Но всё проще: я хочу смаковать торжественность момента в непосредственной близости от тебя».
«Какую еще торжественность? – закусив губу от избытка эмоций, набрала я. – Ты лежишь на полу в прихожей, а папа тебя стережет! Это даже для клоунады слишком!»
Тирлим. «Прости, чижик, за карикатурность торжества, но я люблю тебя и настаиваю на ответном признании. Того требует протокол нашего сегодняшнего не совсем адекватного заседания».
Мои пальцы замерли над кнопками телефона. Ресницы стали мокрыми и тяжелыми, и я уже искусала все губы, сама не зная, что сдерживаю – смех или плач.
Как поверить? Я не умела верить в невероятное.
Рома – это игра, прикол, кураж, веселье. Вот истина, слишком прочно въевшаяся в мое сознание!
Моя тайна – это всё, что у меня осталось. Весь мой редут. Всё мое оружие. Последний заслон. Лишиться и его? Сделать свое сердце обнаженным и уязвимым?..
Я медлила и медлила, пока не дождалась следующего тирлима: «Чижик, я забыл добавить: пятистопным ямбом признание в любви писать необязательно. Согласен и на прозу».
Я не выдержала – безмолвно рассмеялась, и слезы тут же вырвались за пределы ресниц и покатились по щекам.
…Мой любимый олух. Мой драгоценный насмешник и острослов. Если ты играешь со мной – я тебя поколочу. Вот этими кулачками. Они не такие слабые, какими кажутся!
«Предлагаю перенести прения на другое время и в другое место», – сподобилась я, наконец, на нейтральный ответ, понимая, что моему взбудораженному и измотанному сознанию нужна передышка.
Однако набранное мной сообщение не ушло адресату – экран выдал ошибку передачи. Я повторила попытку – тот же результат.
Деньги, поняла я. На моем телефоне банально закончились деньги. Теперь я не могла ни отправить СМС, ни позвонить.
Может, и к лучшему, подумала я, сунув бесполезный аппарат под подушку. В этой нелепой переписке не было никакого смысла.
Всё это напоминало забавы старшеклассников в пионерском лагере. Тайный обмен посланиями, в то время как бдительный пионервожатый (папа) ослабил свое неусыпное внимание.
Глупая шалость. Уснуть – и всё пройдет.
Трямс-трямс-тирьямс-тирьямс-тирли-тирли-тирли-трямс!..
Я едва не подскочила. К озорной мелодии звонка нового мобильника я тоже еще не успела привыкнуть, и он вызвал эффект оглушительной хлопушки прямо под ухом.
Ну, правильно, входящие звонки оставались доступными.
– Решила не отвечать? – возмущенным шепотом спросил Роман. – Тогда я повешусь на шарфе твоего папы.
– Я по твоей милости банкрот, – возмутилась я в ответ. – У меня на телефоне иссякли средства. И ты сильно рискуешь – у кухонного стражника слух сейчас обострен.
– Ну, судя по звукам, там напряженный момент – наши ведут один-ноль и есть шанс на победу. Так что Валерий Сергеевич весь ушел в экран.
– Я бы на твоем месте не расслаблялась. Папа в любую секунду может пойти проверить обстановку на линии фронта, и тогда…
– Что? Выставит меня голым на лестничную площадку?
– Позволит одеться, я думаю, – утешила я и невольно тихонько фыркнула. – Но будет в ярости. А его ярость всегда грозит осложнением для окружающих... Ром, уже поздно. Давай отложим разговоры.
– Кать, – я услышала его неровное дыхание. – Просто скажи, что любишь меня. Разве это сложно?
– Не говори со мной так серьезно, – взмолилась я жалобно. – Я перестаю тебя узнавать.
– Это я несерьезный? Да я тебя с Лёлькой познакомил! А это уже шаг.
– Тебе же нужен был переводчик для Стефана. Чтобы тетю успокоить.
– Святой и наивный чижик. Стефан вторичен, а Лёлька – часть семьи. Хоть и самый прикольный из ее членов. После меня, конечно.
– Обманщик, да?
– Стратег, – уточнил он с веселой важностью и тут же посуровел: – Я дождусь ответа на сакраментальный вопрос или нет?
– Что на тебя нашло сегодня? – прошептала я боязливо. – Ведешь себя, как расшалившийся ребенок, который не хочет угомониться. Ведь у нас всё хорошо и без всяких слов… Разве нет?.. Всё хорошо, – повторила я, напрягаясь от молчания в трубке. – Вон, луна в окне – всё та же. Круглая и желтая. Мир не изменился…
Едва ли я несла что-то толковое и связное, но не могла же я прямо сказать Роману, что не могу вот так, сходу, поверить его признанию, принять его.
Получится, что я ему не доверяю и считаю его законченным лгуном. Нет, нет!
Просто… просто… Он не знает, что говорит. Не ведает, что творит.
Он как парусник под ветром. Его занесло на волнах.
– Луна? – переспросил вдруг Роман, и я по шепоту ощутила его полную подвоха и коварства улыбку. – Говоришь, луна? Круглая и желтая?
– Ага, – настороженно подтвердила я. – В окне над моей головой.
– Ну, вот. А я ее не вижу. Меня окружают пальто, куртки, ботинки с сапогами, а также шарфы и шнурки в качестве потенциальных удавок.
– Ты сам виноват. Это ж надо было додуматься – попроситься на ночлег в малогабаритное жилье, обладая комфортной квартирой в элитном доме плюс не менее комфортным «мотелем» с поэтическим названием «Разбитые сердца», – мягко уколола я. – Ты явно сегодня не в себе, Ром. Может, попытаться выспаться?
– Чижик, открой дверь, – смирно попросил он. – Хочу взглянуть на луну.
– Честно скажу – это не лучшая идея из тех, что приходили тебе в голову.
– Тебе жалко луны? Она, между прочим, общая для всех.
– Мне будет жалко тебя, если папа пойдет в туалет и обнаружит пустой матрас.
– А я подложу под одеяло свое пальто… нет, оба наших пальто, и получится, что я крепко сплю, укрывшись с головой. Тут темно, папа ничего не заметит.
– Господи… – я не вынесла, рассмеялась. – Ты точно Карлсон с крыши. Они с Малышом вот так же мумию из полотенец под одеяло подкладывали, чтобы воров обмануть… Ром, мы с тобой не в детской сказке.
– А может, зря?..
Может, и зря, подумала вдруг я. Может, действительно зря мы не в сказке и в окне не летают ангелы с прозрачными крыльями. В сказке ведь всему веришь, даже самому невероятному. Таково условие жанра.
– Ладно, подходи к двери, – сказала я. – На цыпочках!

…Мы сидели на ковре, смотрели на луну и доедали крекеры из пачки, оставленной Зорькиным на «рабочем месте». Невинные как дошколята.


– Если папа нас застукает, – глубокомысленно сказала я, похрустывая печенюшкой, – то тебя он, конечно, выгонит. А я уйду следом. Не за тобой, а сама по себе. Сниму квартиру, стану совсем самостоятельной. А то мне иногда стыдно за него. Ведет себя, как будто мне четырнадцать.
– Любая крайность не есть «гуд», – отозвался Роман. – Я, наоборот, слишком рано настоял на независимости. Ушел, хлопнув дверью, – типа, взрослый. Ну и хлебнул… всякого. Я тебе потом расскажу, если захочешь. Всё расскажу.
– Захочу, – волнуясь, подтвердила я.
– Только это будут не вехи ударника коммунистической стройки. Ничего?
– Ничего. У меня тоже не сплошь «пять с плюсом в дневнике», – призналась я. – Было и некрасивое, и больное.
– Ну, тогда обменяемся биографиями, – оживился он. – Тебе явно меня не перещеголять.
– У меня возможностей для маневров было меньше.
– Кать, – помолчав и сгрызя очередной крекер, окликнул Роман.
– Да?
– У меня гипертрофированный бзик на свободе. Ну, это такой изъян. Как хронический пиелонефрит.
– Я знаю. А я бываю занудой и не умею носить браслетов с изумрудами.
– Я в курсе. И не носи. Вообще-то это больше амулет, чем украшение. Изумруд злых духов отгоняет. По поверьям.
– Ой. Один из этих духов сейчас дотрескивает Колино печенье?
– Я? – шутливо вознегодовал Роман. – Ничего подобного. Я дух доброго нрава и скверного поведения. В общем, средний класс, ни то ни сё. Если судить объективно – не гожусь я для тебя.
– И я для тебя не гожусь. Ты светский лев, а я домашний хомячок. Несовпадение.
– Зато халявные крекеры поглощаем с одинаковым удовольствием.
От милой абсурдности беседы мы одновременно прыснули, не забывая, что смеяться надо по-тихому, и поглядели друг на друга.
И я вдруг испытала изумление, похожее на ожог.
Полная луна освещала лицо Романа, отражалась в его глазах. И в этих глазах я отчетливо увидела, что ему без меня не хочется. Вообще ничего. Ни свободы, ни плена, ни зимы, ни лета. Ни хорошего, ни плохого. И лежать под вешалкой ему весело. И мои сапожки из кожзама он реально находит симпатичными. И сидит тут со мной на полу, потому что ему так надо – сидеть со мной на полу.
– Правда любишь? – пораженная открытием, спросила я.
– Сам в шоке, – Роман протяжно вздохнул, тая улыбку.
– Я никогда не верила в нас с тобой, – потрясение заставило меня, наконец, прекратить затянувшуюся игру в прятки. – Я каждый день думала, что это вот-вот закончится. В нас никто не верит. Да мы сами толком не верим!
– Возможно, – Роман не растерял спокойствия и аппетита в отношении крекеров. – Да и кто мы такие, чтобы всё знать и понимать? Песчинки в мироздании. Вон, она-то подальновиднее нас будет.
– Кто?
Он показал на окно.
Лунный диск напоминал круглое любопытное лицо небесной путешественницы. Темные пятна морей – как глаза, наблюдающие за нами с верхотуры. Чудилось в них что-то лукавое. И совсем не злое. И умное.
У меня защипало в носу.
– Ром, – всхлипнула я.
– Что? – он придвинулся ко мне, обнял.
Я уткнулась щекой ему в грудь и стала рассказывать, как давно я его люблю. Как это было ужасно и прекрасно, но ужасно – всё же чуть больше, потому что стыдно. Как я роняла в каморке папки и шариковые ручки, и как мне было сладко и грустно. И как я жалко и бессмысленно боролась с этой «заразой», а «зараза» надо мной потешалась и меня побеждала.
Я говорила и говорила, и мне было отрадно, что, слушая, Роман тихо смеется и целует меня куда придется. И шепчет всякие глупости про то, что он счастлив. И мне было всё равно, что это неправильно и неразумно и что никто, кроме луны, в нас не верит. Даже мы сами.
И в этот горячий исповедальный разговор мы так погрузились, что не сразу услышали шаги в прихожей.
Спохватившись, я перестала дышать и зажала Роману рот ладонью.
Судя по звукам, папа прошаркал к туалету, включил свет, щелкнул замком. Зашумела вода из крана. Я кое-как выдохнула.
– Моя «мумия» сработала, – шепнул Роман. – Он не заметил подмены.
– Дай бог, – пролепетала я.
Вскоре шум воды смолк, замок снова щелкнул, а следом и выключатель. Шаркающие шаги проследовали в сторону родительской комнаты.
– Всё, – с облегчением заключила я. – Теперь тебе надо немного выждать и возвращаться на матрас. И хоть немного поспать. Скоро утро.
– Знаешь… а я соврал, – виновато проговорил вдруг Роман.
– Что любишь меня?.. – я на миг омертвела.
– И не надейся, – рассердился он на такое предположение. – Нет, соврал я, когда сказал, что мне сейчас не до секса. Мне всегда до него. Но надо же было изобразить чинного и благородного.
– Да-да, мы еще и мелкие врунишки. Оба, – смеясь, согласилась я, отвечая на его поцелуй. – Мы просто кошмар что такое и… Ром, Ром, нет… – с мучением остановила я его разгорающиеся ласки. – Не гневи Всевышнего, мы и так вышли сухими из воды.
– Знаю-знаю. Оторваться только не могу.
И я не могла оторваться. Мы были все в крекерных крошках, а стрелки на часах показывали почти четыре утра. И надо было как-то прекращать это безумие.
– Я пить хочу, – прошептала я, измотанная совсем другим желанием, которому нельзя было дать волю.
– Я тоже.
– Пойдем в путешествие на кухню? Только потом ты – сразу на матрас.
– Ладно. Всё-таки, как ни крути, это лучший матрас в моей непутевой жизни.

Мы на цыпочках в темноте пробрались на кухню, и я на ощупь открыла дверцу холодильника.


– Есть молоко в тетрапаке, – принялась перечислять я. – Минеральная вода, сок. Тебе чего?
– Можно молока.
– Держи. Не страшно, что холодное?
Ответить Роман не успел – нас ослепил внезапно вспыхнувший свет.
Папа стоял в дверях и смотрел на нас.
Мы стояли у холодильника и смотрели на папу. Я – в пижаме, Роман – в трусах.
Мы были уязвимые для любых наказаний, а также для гнева богов всех религий.
Папино лицо являло собой скульптурную неподвижность, а скорбная поза – памятник генералу разгромленной армии.
– А кто там спит на матрасе? – после тяжелой паузы отрешенно поинтересовался он.
– Ротвейлер, – тихо ляпнула я от ужаса. – Соседский.
– Сторожил-сторожил и притомился, – кивнув, поддержал мой бред Роман. И тут же повинился: – Шутка, Валерий Сергеевич. Простите.
– Шутка, – столь же потусторонне повторил папа.
Мы с Романом переглянулись. Нас можно было заклеймить, проклясть или выгнать на мороз – защищаться нам было нечем. Но папа вдруг опустился на табуретку и заплакал.
– А наши выиграли, – пробормотал он. – ЦСКА выиграл.
– Так это же здорово! – бодро откликнулся Роман. – Добрый знак!
Утирая слезы, папа уставился на него с той смиренной обреченностью, которая бывает свойственна даже генералам разгромленных армий.
– А вот интересно, – устало сказал он. – Видеть постороннего мужчину в трусах на моей кухне с моим тетрапаком в руке – это какой знак? Надо у матери спросить…




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница