Основные формы страха



страница10/15
Дата22.06.2019
Размер3.02 Mb.
ТипКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

Биографические основы
Мы снова ставим перед собой вопрос: какие же конституциональные основы и средовые факторы способствуют навязчивому развитию личности? К конституциональным факторам относится моторно-агрессивная, сексуальная и общая экспансивная предрасположенность наряду с подчеркнутым своеобразием и постоянством характерологических черт. К предрасположенности относится также и то, что в детстве эти личности легче и чаще других служат предметом насмешек и подтрунивания и дают на это реакции. Это воспринимается их родителями как неудачливость и неловкость, в связи с чем на их поведение оказывается тормозящее, подавляющее влияние, чтобы они стали такими же послушными и тихими, как другие дети. К предрасположенности относится также кротость и приспособляемость со склонностью к подчинению и послушанию, когда ребенок не позволяет себе спонтанных реакций и поступает в соответствии с тем, чего от него ждут взрослые. Позже выявляется врожденная склонность к обдумыванию всего происходящего, к основательной и продуманной точности, а также сильная эмоциональная склонность размышлять о прошлом, которая сочетается с тем, что впечатления оставляют в памяти этих личностей глубокий след. И снова открытым остается вопрос, являются ли эти черты характера и форма реакции на средовые факторы врожденными, или их причина кроется в особенностях воспитания. Эти вопросы не имеют однозначного решения, и потому в каждом конкретном случае мы должны внимательно исследовать, в какой среде рос и воспитывался ребенок. Разумеется, при преобладании интереса и внимания к средовым факторам, особенно в случаях, имеющих отношение к правовым конфликтам, легко пренебречь наследственными факторами. С другой стороны, как следует оценивать средовые влияния, если у данной личности преобладающим является страх перед переменами и преходящим? Для лучшего понимания освещаемой проблемы мы, как и в двух предыдущих главах, должны остановиться на описании ранних фаз развития личностей с преобладанием навязчивых расстройств. Речь идет, прежде всего, о возрасте между двумя и четырьмя годами, когда ребенок впервые сталкивается с системой правил ("заветов") и запретов. Эта фаза развития наступает после кратковременного "райского" периода (Paradieszeit), который характерен для невинного раннего детства, когда не существует запретов, а потребности ребенка удовлетворяются без каких-либо усилий с его стороны. Она возникает впервые тогда, 1 когда желания и побуждения ребенка вступают в противоречие с требованиями его воспитателя. Ребенок уже достиг того возраста, когда ему можно предъявить определенные требования. Вместе с тем, у него уже так развито "Я", так выражена самостоятельность, потребность в движении и способность выражать свои желания, что он требует от окружающих удовлетворения своих потребностей точно так же, как и в безмятежном "райском" периоде предыдущего развития. Он способен все больше и выразительнее, в том числе и словесно, проявлять свои желания. Это требует усилий для снятия ограничений, попыток волевым путем преодолеть сопротивление. Время полной зависимости от матери сменяется новой фазой отторжения от нее и все возрастающим стремлением к самостоятельности, фазой, когда ребенок впервые говорит "Я", показывая тем самым, что узнает и переживает свое отличие от матери, от деление от симбиоза с нею, во время которого для ребенка отсутствует различие между "Я" и "Ты". Одно временно все больше развивается способность владеть собственным телом и управлять своими движениями, стремление к экспансии, появляются капризность и своенравие. Эти проявления активности сталкиваются с ограничениями, исходящими от внешнего мира. Ребенок знакомится с тем, что окружающая среда оказывает ему сопротивление, узнает реакцию внешнего мира на свое поведение, знакомится со своими возможностями настоять на своем и с пределами этих возможностей. В этой же фазе, кроме того, развивается очень важная система ориентации в дозволенном и недозволенном как предформа категорий добра и зла. Каждый ребенок должен найти индивидуальное решение дилеммы между стремлением настоять на своем и послушанием, между осуществлением и приспособлением. Результат такого выбора зависит от взаимодействия факторов среды и предрасположенности. Первым важным и определенным образцом поведения, являющимся примером переживания как своей самостоятельности, так и послушания, является приобретение навыков опрятности. Здесь лежат истоки самоопределения ребенка, его упрямства и его уступчивости, от взаимосвязи которых образуются навыки опрятности. Впоследствии, когда ребенок постепенно овладевает этими навыками, его упрямство нередко является следствием усиленной дрессуры, когда самоутверждение ребенка попирается принуждением и наказаниями. Мы уже говорили о том, что ребенок имеет свойство реагировать на воздействия окружающей среды, которые противоречат его потребностям, в форме озлобления и непослушания. В период между двумя и четырьмя годами решается участь экспансивно-моторных и агрессивных потребностей ребенка, так же как и внешнего выражения его своеобразия; в этот период он обучается способам переработки внешних воздействий в модели поведения для дальнейшего развертывания и развития личности. В этой связи решающее значение имеет то, как ребенок переносит эти первые "заветы и запреты". Первые переживания, сопряженные с обучением образцам хорошего и плохого поведения, возможно, связаны с несовершенным чувством греховности. Воспринимая определения "ты должен", "ты не можешь", "сейчас этого делать нельзя" и т. д., ребенок обучается тому, что послушание - это хорошо, а упрямство - плохо и наказуемо. Рано или поздно он вступает в противоречие с этими требованиями, и от того, твердо и принципиально или непоследовательно и с попустительством преодолевается его упрямство и непослушание, осуществляются ли требования взрослых с любящей настойчивостью или без царя в голове, - зависят ранние впечатления ребенка об окружающей его среде, его своеобразие и спонтанность. В этом заложено понимание импульсов, формирующих его личность. Таким образом, определяется, будет ли этот человек в будущем обладать здоровым самосознанием, самобытностью и гражданским мужеством, будут ли ему свойственны упрямство или слепое подчинение авторитету, которые являются основой для дальнейшего развития тоталитарной системы. Так приобретается опыт первого взаимодействия между волей и долгом, между " хочу" и "могу", между "можно" и "нельзя", устанавливающий направление для свободы или несвободы собственных волевых инстинктов, своего "сверх-Я", которое психоанализ определяет как действующую с детства инстанцию, воплощающую обусловленную требованиями окружающей среды морализующую совесть, от которой за висит характер взаимоотношений между естественной спонтанностью и тормозимостью вследствие повышенного самоконтроля. Так требования окружающей среды переносятся вовнутрь (интериоризируются), превращаясь во внутреннего судью, который преобразует заветы и запреты в нравственный императив. В биографии личностей с навязчивым развитием мы постоянно встречаемся с тем, что в раннем детстве их детская живость и аффективность упрямо и жестко подавляется и происходит такое видоизменение волевых импульсов, при котором подавляется и тормозится спонтанность и здоровая самобытность ребенка. И происходит это именно в той фазе развития, когда необходимо развивать соответствующие возрасту способности и образцы поведения, приводящие к самостоятельности и независимости. Как показали научные исследования, первые впечатления и первые шаги ребенка имеют особое, судьбоносное значение для последующего развития как первоначальные задатки обучения категориальным способам поведения. Такое обучение начинается тогда, когда ребенок определенным образом оценивает происходящие события, переживая отклонения от привычного порядка как опасные и вредные для себя. Реакции окружающих на его "ошибочное поведение" (порицание, предупреждение, предостережение, угроза, лишение родительской любви и ласки, наказание) ассоциируются и связываются им с очевидно нежелательными импульсами внешней среды. Он приобретает опыт того, что мать отворачивается от него, смотрит с укоризной или наказывает, если он ведет себя шумно, что-нибудь опрокидывает или ломает. При повторении таких ситуаций он пытается быть более осторожным, задумывается о том, следует ли делать то, что наказуемо, контролирует свои действия, становится в какой-то степени неуверенным и заторможенным. Если в таких ситуациях возникает сильно выраженный страх, то при возникновении подобных (наказуемых) побуждений постепенно рефлекторно развивается торможение и подавление. Становится более понятной упомянутая выше взаимосвязь между окружением и "конституциональной предупредительностью" у лиц с навязчивой личностной структурой: живых, импульсивных, витально-моторных агрессивно-экспансивных детей, естественно, чаще бранят, удерживают и строго наказывают, чем спокойных детей; если они не успокаиваются после порицания, то это грозит нелюбовью или наказанием, а быть может, и более серьезными для ребенка последствиями. Предъявление ребенку чрезмерных для данного возраста требований приводит к тому, что он очень рано становится опрятным, прилично ведет себя за столом, аккуратно ест, не бьет и не портит вещи, короче говоря, никоим образом не проявляет вовне свои аффекты. Вот один гротескный пример.

В одной семье ребенка заставляли во время еды держать подмышкой монету - чтобы он не делал лишних движений и выработал хорошие манеры. Во время еды монета не должна была падать.

Послушный, выдрессированный ребенок, естественно, очень удобен для родителей, они демонстрируют его окружающим, гордясь своими воспитательными методами и не испытывая при этом никаких угрызений совести. На более поздних стадиях развития это приводит к регулированию буквально всех аспектов поведения ребенка, и он находится как бы в заключении, когда буквально все его витальные потребности удовлетворяются без его личного участия. Ребенок очень рано обучается повышенному вниманию к самому себе, он обращен к себе, и это дается ему ценой непринужденности и спонтанности, чему способствует также преувеличенный страх перед наказанием и готовность к переживанию своей вины. Рождение брата или сестры в этом возрасте приводит к трудной для ребенка переработке: вследствие того, что в этом возрасте у ребенка развивается самостоятельность и агрессивность, возникает соответствующая возрасту каин-авелева проблематика, при которой появившийся на свет брат или сестра воспринимается как соперник. Если к тому же родители этого не понимают и не облегчают тяжелую ситуацию, то это приводит к возникновению затруднительного для ребенка положения, когда он вынужден заменить враждебные и агрессивные чувства по отношению к братику или сестричке чувством вины, что рано пробуждает навязчивые (насильственные) механизмы.

Единственный ребенок у матери, которая из-за приступов мигрени была особенно капризна и чувствительна, должен был, приходя домой после игры в саду или с улицы, снимать обувь и не вносить сор. Когда он играл в квартире и, желая что-то показать маме, вбегал в ее комнату и сдвигал бахрому на ковре, она мягко, но весомо говорила, что он невнимателен и неаккуратен ("аккуратность" было любимым ее словом), доставала гребень, расчесывала бахрому на ковре и предлагала ребенку забраться под стол, чтобы не сорить и не нарушать порядок. Ребенок вынужден был постоянно выслушивать одно и то же: "Не мешай мне, ты же видишь, что у меня болит голова, что я читаю, что у меня нет времени!"

Мы должны заметить, что все обычно начинается значительно раньше, чем об этом свидетельствует описанный выше пример. Приведем заметки из дневника одной матери, относящиеся к первому году жизни ребенка (исключены описания таких мероприятий, которые не вызывают сомнений в их правильности и обоснованности).

"Тебе пошел третий месяц, когда я стала приучать тебя к горшку, чтобы ты как можно скорее стал опрятным. Ты был беспокойным и живым ребенком; если ты при кормлении не успокаивался, я вынуждена была принуждать тебя к порядку, сдерживать тебя и приучать быть тихим и спокойным. Позже мне было достаточно посмотреть на тебя с укоризной, для того чтобы ты стал послушным. Очень рано я убедилась, что когда я читаю книгу, ты не капризничаешь - это был первый уроки преодоления твоего упрямства. Если ты плакал, когда я входила в комнату, я даже несколько раз шлепала тебя. Рев усиливался, но я оставляла тебя одного, пока ты не изнемогал от плача. Так тебе становилось понятным, что ты можешь сколько угодно злиться на меня, но не выражать свою злость ревом. Ты был любимым ребенком; позже я не применяла к тебе насилия, и люди удивлялись тому, какой ты послушный ребенок и как достаточно одного лишь взгляда, для того чтобы тобой управлять. Иногда я должна была преодолевать саму себя и быть с тобой строгой и жесткой, но я думала, что все это делается для твоего же блага. Я была строга, потому что любила тебя. Отец в это время был на войне; я одна несла ответственность за тебя; когда он вернулся, то увидел хорошо воспитанного ребенка".



Всего этого достаточно, чтобы показать, что такие дети с детства приучены тормозить и заглушать свои импульсы, так как их проявление расценивалось как нарушение поведения или помеха для родителей. Такое подавление естественных импульсов становится продолжительным, как бы "второй натурой", и в конечном счете превращается в рефлекторное, автоматическое. Оно затрудняет исполнение каждого импульса, каждого побуждения, задерживая его и вызывая переработку в плане реакции на возможный риск, связанный с выполнением этого побуждения и необходимостью решения вопроса о том, не следует ли его отменить. Это в большинстве случаев приводит к тому, что в связи с задержкой и последующим обдумыванием импульс активности ослабевает и либо становится неосуществимым, либо задерживается в положении двойственности (когда неясно, можно или нельзя его реализовать). Эта двойственность имеет тенденцию к расширению, становится постоянным свойством личностей с навязчивым развитием и является способом аннулировать или затормозить побуждения, которые расцениваются как опасные и рискованные. На основании сказанного становится понятно, что у личностей с навязчивым развитием сомнения, в самых различных вариантах, играют большую роль. Они являются защитой от опасной спонтанности и такой утраты самоконтроля, которая впоследствии может вызвать раскаяние или сожаление. По мере развития обсессивной личности сомнения могут абсолютизироваться, приобретая самодовлеющее значение и представляя собой замену продуктивной деятельности. Все эти сомнения имеют, в конечном счете, одни биографические первопричины: либо я самостоятелен и делаю так, как хочу, либо я должен быть послушным и подавлять свои побуждения. Такие сомнения способствуют возникновению у лиц с навязчивостями характерной для них медлительности, склонности к колебаниям, нерешительности, откладыванию неотложных дел и волоките. Они оказываются в положении буриданова осла, который остается голодным, находясь между двумя мешками с сеном и не зная, какому из них отдать предпочтение, так как испытывают постоянные сомнения между влечением к деятельности и страхом наказания за нее и не могут принять окончательного решения. Таким образом, их решения затрудняются вследствие конфликта между первоначальным стремлением и страхом, вызванным последствиями этого стремления и связанным с системой наказаний и дрессурой. Схематично это можно выразить таким образом: сила и глубина сомнений и колебаний зависит от соотношения инстинктивных потребностей и страхов за их реализацию в детстве. Медлительность личностей с навязчивым развитием, их двойственность и мучительная нерешительность станут еще более понятными, когда мы усвоим, что у этих людей сохраняется самообладание и спокойствие только при принятии окончательного и категоричного решения, которое является "абсолютно правильным", иначе за ним последует наказание. В связи с этим они растягивают процесс решения проблем, так как принуждены находить единственно правильное их решение; в противном же случае их охватывает страх. Лица с навязчивым развитием личности придают каждому своему действию осмысленность: их свойство во всем сомневаться носит рефлекторный характер и возрастает до такой степени, что каждая мысль этих людей сопровождается противоположной по содержанию. Если импульсы и противоимпульсы быстро сменяют друг друга, может возникнуть ситуация, когда они встречаются (т. е. возникают одновременно). В таких случаях наступает пауза, во время которой сменяющие друг друга стремления - "да - нет - да и т. д." - соматизируются (переходят из сферы психического в сферу телесного) и сопровождаются дрожанием или заиканием, означающим состояние "чего-то хочу, но не могу" или "хочу высказаться, но не могу". В конечном счете, оба противоположных им пульса возникают одномоментно и вызывают тотальную блокаду деятельности и кататоническое застывание, когда человек одновременно говорит и не говорит, закрывает и не закрывает (дверь), т. е. приводят к полному параличу деятельности. Конечной ступенью такого развития является состояние, когда раздражитель и импульс больше не воспринимаются и не поступают в сознание, так как в целях рефлекторной защиты импульс обесценивается при самом его возникновении.

Люди с навязчивым развитием личности уже в раннем детстве понимают, что окружающий мир требует от них поступать лишь определенным образом и что многое из того, что они делали бы охотно, запрещено. Так возникает представление о том, что они должны думать и действовать абсолютно правильно, откуда вытекает их стремление к совершенству. Это стремление возводится в принцип; им подходят лишь такие жизненные условия, когда все происходит в соответствии с их представлениями о долге, потому что, как они не устают повторять, "не может быть того, чего быть не должно". Однако даже у детей, которые растут в хаотичной среде, могут развиться навязчивые процессы, которые носят реактивный и компенсаторный характер: они не находят в окружающем мире никаких надежных ориентиров, никакой поддержки, свобода их страшит, так как в ней содержится возможность произвола. Они ищут внутренней поддержки и опоры, потому что не могут найти ее вовне. Таким образом, они пытаются распространить вовне развитый внутренний порядок и принципиальность и следят за его соблюдением в целях безопасности. Все это принимает навязчивые формы, так как окружение всегда несет в себе угрозу и требует все больших усилий для поддержания порядка.



Примеры навязчивых переживаний
Вот образец навязчивых симптомов, представляющих основу уже существующей, но еще незаметной и незначительно выраженной обсессивной личностной структуры.
Молодой человек, воспитанный в духе бюргерских принципов, после бала провожал домой соученицу по курсам бальных танцев. Девушка ему очень нравилась, и по дороге у него возникло желание взять ее за руку и поцеловать. Он испугался смелости своей фантазии и одновременно испытал страх перед тем, что она будет считать его неловким и неуклюжим. В результате он стал считать деревья, встречавшиеся на пути, переключившись с опасных импульсов на нечто нейтральное. Та кой возникший однократно выход из положения при вел к тому, что в ситуациях, когда у него появлялся страх или чувство вины вследствие инстинктивных же ланий, возникал навязчивый счет, отвлекавший молодого человека от реализации этих желаний. В трудных для себя ситуациях он уклонялся от принятия решений и активного поведения с помощью навязчивого счета, длящегося на протяжении всего периода искушения. Он не понимал этих взаимосвязей и страдал от бессмысленной и не зависящей от его воли навязчивости, испытывая при этом тягостное чувство.

В данном случае повод, возникновение и функция навязчивого симптома хорошо распознаются: поводом является ситуация искушения, сопровождающаяся страхом. Он не может решить, следует ли ему отказаться от реализации желания или осуществить его, и для того, чтобы уклониться от такого решения, переключается на нейтральную деятельность, которая оберегает его до тех пор, пока не минует опасность. У этого молодого человека имеется более длительная предыстория навязчивых расстройств.

Его мать рано овдовела и сама страдала достаточно выраженными навязчивыми расстройствами. После смерти мужа она старалась сохранить все в квартире таким же, каким оно было при его жизни, хотела, чтобы все повторялось так же, как при его жизни, и даже во время обеда ставила на прежнем месте его столовый прибор. Его письменный стол и книги содержались точно в том же порядке, какой был при его жизни. Все это обосновывалось следующим образом: "Когда он вернется, то найдет все таким же, каким оставил". В доме возникла атмосфера музея, где свято чтятся традиции, согласно которым любые, даже единожды выраженные отцом, воззрения и высказывания расценивались как неопровержимая истина. В связи с этим авторитет отца казался сыну непоколебимым и совершенным, однако одно временно это затрудняло его отношения с женщина ми: мать внушила ему, что женщины настолько пре красны и нежны, что мужчины по сравнению с ними выглядят неотесанными мужланами, которые не пони мают, как надо общаться с женщинами, и только один отец был среди них исключением: он был рядом с матерью на протяжении многих лет; не будучи назойливым и надоедливым, он был полон внимания и уважения к ней; он "носил ее на руках". Для молодого человека было очевидно, что если он встретит женщину, которая ему понравится, то должен будет соответствовать тому недосягаемому идеалу мужа, который создала его мать.

Так как его навязчивый симптом не обеспечивал ему достаточной защиты, он был вынужден прибегнуть к более сильным средствам. Как только у него возникали мысли о сексуальном, в противовес этому немедленно появлялись другие реакции. Иногда в критических для него ситуациях возникало "нарушение сознания" в виде внезапно наступавшего кратковременного абсанса, который всегда был эффективным выходом из критического положения. В других случаях он испытывал внезапно наступавшую усталость. Короче говоря, он использовал различные возможности, которые насильственным образом облегчали невыносимую для него ситуацию соблазна и помогали избежать конфликта или предотвратить его.

Господин Б. страдал от невроза, наступавшего в конце недели. Как только приходила суббота, он испытывал неопределенный и непонятный страх и угнетенное со стояние с безотчетным чувством вины, а недовольство и такие соматические симптомы, как усталость, разбитость, головная боль, доводили его до изнеможения. Подобное самочувствие длилось все воскресенье и с удивительной регулярностью прекращалось после полудня в понедельник.

В результате длительной психотерапевтической работы было получено следующее описание основ его заболевания.



Родители господина Б. составляли исключительно плохую семью. Самым драматичным было то, что в конце почти каждой недели они имели обыкновение напиваться допьяна. При этом они устраивали шумные сцены со скандалами и рукоприкладством, во время которых мальчик и его маленькая сестра испытывали страх и чувство протеста. Они боялись, что вспыльчивый отец во время опьянения, протекавшего с буйством и угрозами, может причинить матери увечье или даже убить ее. К страху присоединялись обида и ненависть к отцу, которые усиливались оттого, что пьяный отец компрометировал своего сына, делая ему бестактные замечания, внезапно сменявшиеся сентиментальностью. При этом ребенок испытывал отвращение, но не мог уклониться от отцовских поцелуев. Когда в воскресенье вечером мальчик ложился спать, он слышал, как родите ли спорили, предъявляли друг другу претензии, угрожали разводом и т. д. Рано утром в понедельник отец уходил на работу, мать отсыпалась после загула, и дети должны были сами готовить себе завтрак перед тем, как идти в школу, не повидав родителей. В школе г-н Б. чувствовал себя еще неважно: его преследовал страх, что, пока он спал, между родителями произошло что-то такое, чего он боялся, и, быть может, мать выполнила свою угрозу и ушла из дома К тому же он испытывал глубокое чувство вины и горечь из-за того, что происходило в его семье; он не мог, как его сверстники, рассказать о хорошо и весело проведенном уик-энде Он пытался прекращать такие разговоры с товарищами или уклонялся от них, чтобы не сделать очевидной свою ущербность. Все это усиливало его вполне понятную ненависть к родителям. Его чувства были тем более сложны и противоречивы, что одновременно с ненавистью он испытывал жалость и сострадание к родителям, чутьем понимая, что они сами несчастливы и страдают Когда в понедельник после полудня он возвращался домой и находил, что там все спокойно и не произошло никакой катастрофы, он испытывал облегчение и начинал верить, что теперь все будет хорошо. Так продолжалось до конца недели, когда его вновь охватывал страх. До конца недели он оставался беззаботным и радовался, когда у него появлялось свободное время; события, связанные с родителями, не казались уже столь трагичными. Ему казалось, что если он будет послушным, откажется от своих желаний и будет играть роль жертвы, которая является как бы заклинанием от несчастья, то все будет хорошо. С годами, когда реальные основания его детских переживаний прошли, он по-прежнему в конце недели испытывал чувство страха и виновности, а "заклинания" в форме самоотречения использовал как защиту от неприятностей и угроз, которые могут возникнуть в любое время. Он по-прежнему радовался, когда заканчивался уик-энд и он снова приступал к работе, и по-прежнему не знал, как использовать свободное время и куда себя деть в субботу и воскресенье. В детстве у мальчика нередко появлялось желание выплеснуть в лицо отцу свою горечь и свою ненависть, но тотчас же возникал противоположный, тормозящий импульс, связанный со страхом перед тем, что от такой его реакции положение может осложниться. И как же мог ребенок разрешить этот конфликт? Ему представлялось, что отец после этого изобьет его до смерти, ситуация в доме ухудшится, мать будет страдать еще больше, а гнев отца станет неуправляем. Все эти сложные проблемы послужили основой для формирования невроза, который сам по себе явился защитой от опасного для мальчика поведения и имел функцию магического заклинания, т. е. раскаяния, жертвенности и самонаказания. Аффекты страдания, ненависти, горечь разочарования, страстное желание дать реакцию протеста у этого ребенка не могли быть выражены, и их подавление явилось базисом для последующего развития навязчивой симптоматики.

В качестве среды, оказывающей влияние на навязчивое развитие детей, служит личность родителей, их социальная роль, соответствующие требования престижа - например, военная специальность отца, работа учителем или священником и другие подобные профессии, которые сопровождаются внешними атрибутами престижа и требуют для своего воплощения квазинавязчивого поведения. Так, для военных, особенно со старыми прусскими традициями, этими атрибутами являются самообладание, соответствующая амуниция, подтянутость и так называемая "мужская профессиональная идеология" ("осанка и высокий жесткий воротник поддерживают честь офицера").



Офицер высокого ранга имел двоих сыновей. Он строил относительно них честолюбивые планы, и их будущность должна была соответствовать его ожиданиям. Воспитание сыновей происходило в прусском духе: любые выражения чувств, особенно слезы, пресекались ("немецкий юноша не плачет"). В доме все должно было идти как по маслу; семья должна была функционировать, как хорошо выдрессированные рекруты в казарме. Сыновья" должны были идти спать строевым шагом; хотя между братьями была разница всего лишь в один год, младший должен был подчиняться старшему так, как будто тот имел более высокое воинское звание. Младший из братьев, музыкальный и развитый мальчик, казался отцу слишком мягким и вообще был "непутевым парнем", поскольку, как узнал отец, у него была слишком выражена потребность в нежности и тепле, и он плакал, когда при выполнении отцовских методов закаливания зимой у него синели от мороза пальцы, ведь "носить рукавицы - это не по-мужски". "Закаливание" касалось всех возможных областей и потребовало бы особого описания. Отец хотел направить сына в известную школу для воспитания лидеров, в которой учились отпрыски национал-социалистов. Хотя сын и возражал против этого, его мнения, естественно, никто не спрашивал - отец лучше знает, что хорошо, а что плохо. Между 15 и 16 годами мальчик поступил в такую школу, где преобладала армейская муштра, и был несчастлив, поскольку стал в ней далеко не лучшим учеником. Вскоре он оказался на сборах, где подвергся разносу из-за того, что во время рапорта заикался. Заикание в условиях сборов резко усилилось. В школе из-за этого он предпочитал отвечать на вопросы в письменном виде. Он сообщал отцу о своих симптомах и о том, какие трудности испытывал, но не получал отклика на свои обращения. Его симптомы были единственным выходом из ситуации, способным воздействовать на непреклонность отца; какой-либо сознательный про тест был немыслим еще и потому, что привел бы к более строгим мерам, и потому из соображений безопасности он не проявлялся. Юноша подсознательно использовал симптом как средство достижения желаемого - избавления от школы без переживания своей вины и без открытого противодействия отцу; одновременно симптом доставлял ему удовлетворение как средство отмщения. Кроме того, страдания и помехи в общении, которые причиняло ему заикание, служили подсознательным наказанием за избавление от дрессуры и выполнения отцовской воли. Очевидно, для психического здоровья ребенка необходимо определенное ограничение родительской авторитарности, так как безусловное подчинение опасно тем, что ребенок воспитывается без необходимых для его развития вопросов "зачем?" и "почему?".

Крайне опасными являются такие формы "воспитания", которые, будучи примененными в массовом масштабе, рождают слепое подчинение приказу. Авторитарное воспитание, вызывая скептическое к себе отношение и протест, приводит к низвержению авторитетов и экстремальным формам произвола, который представляет не меньшую для свободы опасность, чем авторитарность. В тяжелых случаях упрямство и стремление все делать наперекор пронизывают всю жизнь личностей с навязчивым развитием. В таких случаях в качестве ре акции на действительное или воображаемое насилие отрицается или отсекается любой порядок как форма принуждения. Это люди с тяжелым характером, самочувствие которых тесно связано с их своенравием и потребностью самоутверждения и которые принципиально все отвергают и всему противоречат, таким невротическим способом наверстывая то, чего не могли добиться в детстве. В семьях, где воспитываются такие молодые люди, как тот, о котором мы упоминали выше, они играют роль человека, воплощающего надежды и ожидания родителей; этих детей принуждают быть образцовыми. Их поведение должно соответствовать ожиданиям окружающих; детей заставляют быть эталоном и постоянно доказывать это хорошим воспитанием и поведением - тем, что они, в отличие от других детей, не позорят своих родителей, не заставляют их краснеть. Это очень затрудняет действия учителей, так как для таких детей, главной школой является отцовское воспитание. Ребенок из такой среды является отражением личности своего отца или высокопоставленного члена своей семьи и всегда боится своим ответом или отказом от ответа их опозорить. Основой навязчивого развития личности является то обстоятельство, что у этих детей не хватает сил для бунта и ниспровержения навязанного им порядка, и они становятся объектом слишком навязчивой опеки родителей и воспитателей. Родители не догадываются о том, как это вредно, капризы ребенка служат для них лишь доказательством его "плохого характера", тогда как для окружающих, особенно в деревнях и маленьких городках, где все знают друг друга, капризы ребенка являются причиной злорадства и морального осуждения родителей. Человек, который во имя социального или иного престижа жертвует интересами ребенка, свое тщеславие и честолюбие ценит выше, чем благо ребенка; большинство родителей относится именно к такому типу. К сказанному следует добавить еще одну характерную особенность людей с навязчивым развитием: чтобы гарантировать собственное спокойствие и безопасность, они становятся зависимыми от очевидных мнений, от того, "что говорят люди", не вникая в то, что именно они говорят и делают, т. е. выступают в роли соглашателей. Вновь проявляя свое воспитание, в соответствии с которым нужно делать то, что приказывают, и не рассуждать, они при воспитании своих детей не дают им необходимых разумных пояснений и ответов на их вопросы "зачем?" и "почему?". Между тем, когда от детей требуют выполнения "заветов и запретов" без понятного для них обоснования, они далеко не всегда готовы их исполнять. При современном преобладании патриархата обычно родители "всегда правы" и их авторитет не может вызывать сомнений. Согласно мифу о райской жизни, первой паре без какого-либо объяснения было запрещено срывать плоды с дерева познания добра и зла, и потому так естественно, что человек из любопытства совершил грехопадение. Может быть, приводимый ниже в сокращенном виде пример даст возможность понять, сколь сложными и комплексными являются биографические основы навязчивого развития. Каждая жизнь имеет чрезвычайно многослойные и многообразные биографические корни, которые может представить себе и охватить во всей их сложности только поэт, которому дан дар передать целостное впечатление о человеке.

Тяжело больная навязчивостями в возрасте около 30 лет тратила на одевание и раздевание около полутора часов, а на купание - два часа. Когда она пришла на лечение, мытье занимало у нее шесть часов в сутки. Сексуальные отношения с мужем были прекращены. Дети не должны были к ней прикасаться, она целый день лежала в постели и только в полном покое и одиночестве не испытывала страха перед прикосновением, которое может быть причиной загрязнения, и перед беременностью. Все это, подобно метастазам, привело к развитию навязчивого страха прикосновения, который в дальнейшем даже привел ее к представлению о том, что загрязнение может произойти от одного лишь взгляда на дверную ручку, к которой прикасалось множество людей. Как мифический царь Мидас, который все, к чему бы ни прикасался, превращал в золото, так все, до чего бы она ни дотрагивалась, делало ее "нечистой". На предварительном собеседовании она сидела с закутанными ногами, крепко обхватив руками колени, так что к концу беседы ее конечности настолько застыли, что она с трудом их разжала. Когда она вошла в комнату для проведения психотерапии, то в течение минуты шепотом повторяла: "Я не запачкаюсь", - и лишь потом смогла обратиться ко мне. В качестве противопоставления прикосновению, которое вызывало у нее панический страх, кроме мытья, она использовала также проговаривание определенных предложений как магических заклинаний. Эта женщина, которая находилась на грани психоза, происходила из пуританской семьи, проживавшей в маленьком городке одного из южных штатов США. Мать была строга и предъявляла чрезмерные требования в отношении соблюдения моральных правил; отец был мягким, часто болел, боялся жизненных трудностей и просто жизни. На свадьбе дочери он почувствовал себя так плохо, что вынужден был лечь в постель и не принимал участия в праздничной церемонии. Пациентка была воспитана внимательной и чуткой по отношению к родителям, разделяла все их заботы; родители гордились тем, что в их маленьком городке все обращали внимание на то, что пациентка и ее младший брат были крепко привязаны друг к другу. Она должна была служить примером во всех отношениях. Курение, употребление спиртного, танцы, игра в карты были запрещены ей до замужества (т. е. до 30 лет). Она ходила в воскресную школу, где строго соблюдалось правило, чтобы учащиеся противоположного пола сидели на разных скамьях. Родители нашей пациентки были "такие добрые", она не получила от них "ни одного шлепка", не слышала ни одного грубого слова - как она однажды очень метко заметила, "мы убили бы друг друга с добротой". С девяти месяцев она стала полностью чистоплотной. Когда ей было 14 лет, мужчина, сидевший рядом с нею в кино, положил руку ей на колено. С ней это произошло впервые, она выбежала из кинозала, но, тем не менее, испытывала чувство вины, хотя никому об этом не рассказала. Когда ей было 16 лет, у одного молодого человека в автомобиле во время петгинга произошло семяизвержение на ее руки, и с этого времени у нее возникло навязчивое стремление мыться, которое становилось все более частым и императивным, хотя вначале это выглядело как обычная процедура очищения. Она испытывала непонятное чувство вины и иррациональный страх перед возможностью забеременеть, впоследствии развившийся в навязчивое представление о беременности, сопровождавшееся периодически возникавшей рвотой. Она никому об этом не говорила - ведь как были бы удивлены и расстроены родители, если бы они узнали о том, что произошло. Во время лечения выяснилось, что ее младший брат, на три года моложе ее, был любимчиком матери. Его считали в семье выдающимся и даже гениальным, что было для нее недостижимо. Свои способности она оценивала как едва достигающие среднего уровня; все, чего она добилась, давалось ей ценой больших усилий. При таком положении озлобление или любая другая форма протеста против брата были невозможны; она подавляла свою ревность, свою зависть и свою ненависть к любимому брату, предпочитая вместе с родителями идеализировать его. Ее страх перед прикосновением принуждал ее и дома, и в клинике притворять двери локтем. В клинике она постоянно думала о необходимости проверить, закрыты ли двери, хотя из вежливости не решалась об этом сказать. Она не искала помощи извне, и ее навязчивые симптомы усиливались все больше и больше. Между прочим, во время лечения мы обнаружили, что первые признаки навязчивой симптоматики появились у нее в 7-8-летнем возрасте: она не могла идти в школу, пока ее гольфы не достигали определенного уровня на обеих ногах, - это был никем не понятый сигнал тревоги Ухудшение наступало в тех далеко не редких случаях, когда ее симптомы подвергались осмеянию или ее из-за них наказывали - тогда она вынуждена была развивать тайные методы защиты. При расспросах обо всем этом нам нужно было проявлять максимальную тактичность, поскольку одно лишь упоминание о ее симптомах и проблемах служило для нее сигналом для того, чтобы потребовать от окружающих оставить ее в покое. Когда я однажды во время психотерапевтической беседы заметил, что она несколько идеализирует свою семью, и что если бы не ее "святое окружение", то у нее не развились бы многие из симптомов, и что я считаю вредным для нее замалчивание и утаивание своих аффектов и агрессивных реакций, так как такое подавление оборачивается против нее самой, она взглянула на меня с ненавистью и поклялась, что может сказать о родителях только хорошее. Однако это вступало в противоречие с запомнившимся ей и воспроизведенным сновидением: она увидела гроб матери с датой на нем, которую "забыла" (мать была в то время жива). Родители до сих пор не знают о ее болезни: "Если я напишу им о том, что имела добрачную связь, они будут так оскорблены, что я этого не переживу; лучше уж мне оставаться больной". Она не могла раньше обратиться ни к одному врачу, потому что должна была бы ему рассказать о своей сексуальности и о своей добрачной связи. В связи с этим она считала, что должна продолжать жить со своими навязчивостями. Вызвавшая реакцию ситуация в ее супружестве, которая привела к утяжелению навязчивой симптоматики, была связана с тем, что ее муж, активный и жизнерадостный человек, предъявлял к ней повышенные сексуальные требования; для нее же сексуальная связь была допустима лишь с единственной целью - деторождения.

Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Программа профессионального модуля техническое обслуживание и ремонт автомобилей Профессия: 23. 01. 03 Автомеханик
2014 -> Нп «палата судебных экспертов»
2014 -> Памятка по протезированию
2014 -> Маникюр маникюр от opi
2014 -> Cборник заданий тестового типа для контроля знаний учащихся по профессии нпо 190631
2014 -> Аир: Часто используется как связующий элемент в заклинаниях или в заговорах, а сам по себе для контроля над личностью. Растущий в саду, аир принесет удачу садовнику и большой урожай растений поблизости. Акация
2014 -> Разбудить сонную артерию
2014 -> Эльмир мамедов


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница