Посвящается жене Жене



страница18/25
Дата09.08.2019
Размер1.38 Mb.
#126995
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   25

Поспорили мы и о Распутине, которого также очень любят представлять исчадием. Но многое известно уже о его «двойниках», скандалящих в ресторациях и дискредитирующих царскую семью. Кому это было выгодно? Повесить на мужика-старца, молитвенного охранника наследника Российского престола самую грязную ложь? А потом еще и подло убить, как терзают мучеников, готовых принять венец? Безнаказанность этого злодейского преступления, да еще совершенного членами императорской фамилии, еще больше подорвало веру народа в своего царя, Помазанника Божия, и так расшатанную всевозможной клеветой и провокациями, подобно той, что учинил поп Гапон. Собственно, гибель «святого старца» — это был первый шаг к убийству самого Николая II.

Выгодно это, конечно, всем ненавистникам России и православия. От Маркса, который сказал, что русские — это варварская нация и с ними, со всем славянством необходима «беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть, на полное уничтожение и беспощадный террор». (Перший друг Энгельс добавил, что во всем мире не сможет быть достигнута окончательная победа, пока существует русское государство). До нынешних бжезинских, бушей-маленьких и черных кондолиз. А между ними снуют местные иудушки гайдарики, чубайсики и палочки коха, которые тоже заявляют в открытую, что Россия, как государство русских, не имеет исторической перспективы. Куда же нам деваться-то? На Луну, что ли, улетать?

Вспомнили мы тут и слова Бенджамина Дизраэли графа Биконсфильдского, который еще в конце девятнадцатого века проговорился о том, что вся Европа покрыта сетью тайных обществ подобно тому, как поверхность земного шара покрыта сетью железных дорог, и это главная политическая сила в мире, редко когда упоминаемая, стремящаяся к уничтожению всех церковных христианских установлений. Он был прав. Современная Европа — уже пустое место. Христианство в ней закончилось, скоро придет конец и вообще. Европейцы думают, что они объединяются в единую цивилизацию? Под строгим присмотром Америки? Будет у них «единая цивилизация». Но мусульмански. И Штаты со своим фашистским лозунгом: «Делай, как я! Не то заговорят пушки!» там же окажутся. То есть у разбитого корыта, как старуха из сказки Пушкина. Русские сказки — кладезь пророчеств и мудрости. Нет в них немецкого рационализма или французского нытья, а есть горшочек с неиссякаемой кашей, которой можно бесплатно накормить всех, есть воля и неуловимость Колобка, есть «щучье веление и мое хотение» и волшебное умение построить хрустальный мост через реку за одну ночь, не прикладывая к этому никаких сил. А другим «цивилизованным народам» этого не понять.

Поговорив о сказках, мы вспомнили и Нилуса с его «Протоколами» и согласились, что это уже быль, исполняющаяся наяву. Как и секретный доклад Аллена Даллеса, руководителя политической разведки США, заявившего, что «мы найдем своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России», посеем в ней хаос, подменим их ценности на фальшивые, будем прославлять самые низменные человеческие чувства, разовьем самодурство чиновников, взятничество, хамство, ложь, наглость, обман, пьянство, наркоманию, животный страх друг перед другом, предательство, национализм, вражду народов, и прежде всего — вражду и ненависть к русскому народу. Через пятьдесят лет после его слов такие «единомышленники» нашлись. Один из них, с кровавым пятном на лбу, начал перестройку, другой — пьяное туловище истукана — завершил дело, оставив после себя гору трупов в центре Москвы.

Но тут же нам обоим на ум и в беседу вошел святой проповедник и законоучитель Иларион, первый митрополит-русин. Когда он писал свое «Слово о Законе и Благодати», еще живы были воспоминания на Руси об ужасах хазарского ига. Иго это, как живучая блоха, скакнула в двадцатый век, прыгает и в двадцать первом. Но: «и Закона озеро пересохло, евангельский же источник наводнился». Прав он был, отмечая превосходство христианства над иудаистами-талмудистами, ибо вера Христова утверждает равенство всех народов перед Богом, а не одних избранных. Благодать и Истина — спасение всему миру, ибо «благо и щедро простирается на все края земли», и человечество, приняв Христа, уже не теснится в Законе, «а в Благодати свободно ходит».

Вот об этом-то бы и следовало прежде всего подумать нынешним «управителям мира»...

2

Долго мы еще беседовали и не могли наговориться, поскольку взгляды наши во многом совпадали, но из соседней комнаты вышла отдохнувшая и посвежевшая Маша.



— Едем в Новый Иерусалим, — сообщил я. — Алексей нашел ключ к шифрограмме.

— Я в этом не сомневалась, — ответила она. — А какой я сон видела!

— Какой?

— Не то смешной, не то страшный, так и не разобралась. Будто бежит по улицам столицы главный энергетик страны, а свет везде уже отключен. Он голый и в перьях, а повсюду толпы людей с кольями. Чубайс думает: «И чего это я не в Лихтенштейне родился? Там бунт более осмысленный и совсем даже не беспощадный!» Видит: на фонаре то ли Починок какой-то, то ли Греф висит. А на Грефе — грифы. Ухватился он за ноги и стал наверх карабкаться, но птицы его клюют, не пускают. И током почему-то бьет. Провода гудят. Весь сон гудели.

— Это какой-то сексуально-садистский сон, с внутренним электрическим напряжением, — заметил я.

— Слушайте дальше. Очнулся Чубайс в постели у Кондолизы Райс. Оказывается, ему все это тоже приснилось. А третьим там под одеялом лежал сам Путин, свернувшись калачиком, почти и незаметный. «Черная пантера» им и говорит: «Вы, ребята, совсем оборзели, что ли? Я вам какие депеши из обкома посылала? Вы уж там поскорее разбирайтесь с этим вашим быдлом, да и сами сваливайте, а то я завтра бомбить начинаю». Встали они, горем гонимые, и пошли по Рублево-Успенскому шоссе, куда глаза глядят. А глаза-то глядели в сторону газовой трубы. Которая тоже гудела. Хотели они напоследок вентиль открутить, запастись газом в пластиковые бутылки да рвануть куда-то на баллистической ракете, а остальной весь газ взорвать, чтобы даже хохлам не досталось.

— Масштабно мыслят, — сказал я. — По-государственному.

Алексей молчал. Он даже особенно и не слушал, а как всегда думал о чем-то своем. Иногда он настолько погружался в себя, что будто отторгался от внешнего мира стеклянной стеной. Но это была не холодная отчужденность, а какая-то извиняющая, мол, простите, что я не могу участвовать в ваших озорных играх, есть дела и поважнее. Конечно, есть. Но без веселого озорства и доброй шутки тоже не прожить. Вон, даже старец Паисий Святогорец со священной горы Афон говорил своим ученикам, когда у него спрашивали, скоро ли наступит конец света: «Ох, скоро! Мне Господь телеграфировал на днях, так что готовьтесь...» А что еще ответить на подобный вопрос?

— Короче, ракета приземлилась в раскаленной Сахаре, совсем не там, где они рассчитывали, — заканчивала Маша, сладко потягиваясь, — Ни тебе баварского пива под боком, ни любимого Жванецкого, чтобы хоть поржать перед засухой горла. Тут саранча слетелась. Опять гул пошел. И идет вдали человек в белых одеждах. Удаляется. Эти двое бросились за ним, спасаясь от саранчи, но стали в песке вязнуть. Тут я и проснулась. Не досмотрела сон до конца.

— Ничего, это кино еще повторят, — утешил ее я. — Оно — лучшее в фильмотеке Истории.

— Надо собираться, — произнес Алексей. — В электричках могут быть перерывы.

— А мы поедем на другом транспорте, — сказала Маша, подумав. — С комфортом.

Она стала набирать номер на мобильном и ушла обратно в комнату. Я вспомнил, что мне тоже надо позвонить и удалился в коридор, а потом и вовсе поднялся на четвертый этаж, подальше от всех. Потому что разговор предстоял серьезный и сугубо конфиденциальный. Тут нужно было быть предельно взвешенным и осторожным, как Рихард Зорге. Или уж Азеф, коли на то пошло...

Вначале я дозвонился до Олега Олеговича, со своего сотового.

— Ну и где вы пропадаете? — сердито спросил он. — Почему не информируете каждые два часа?

— А я спал. И что докладывать-то? Какие сны видел? Извольте: бежит по улицам Москвы главный энергетик, весь голый и в перьях, а света нет, зато есть люди с кольями...

— Не дребеденьте. Где Новоторжский?

— Здесь. Рядом. Ну, не у телефонной трубки, а метров за сорок. Мы на вокзале, он покупает билеты в кассе.

— Куда едете?

— Не говорит точно, но, кажется, в Лыткарино. Там есть Преображенская церковь, старинная. По-моему, у него в ней назначена с кем-то встреча. Важная. Словом, как приедем, все выясню и доложу.

— Только без самодеятельности, Александр Анатольевич.

— Хорошо. Все, отбой, он идет...

Я отключил сотовый и поздоровался с комендантом. Вид у него был опять очень озабоченный.

— Что на сей раз стряслось? — поинтересовался я.

— Да вот! — он ткнул пальцем в газету. — Прочитал только что. Ученые вживили ген паука в козу, и теперь она доится молоком с паутиной! Не ужас? А кто пить будет? И зачем, главное?

— А ради биологического совершенства, — отозвался я. — Будем улучшать коз, людей и тюленей. Не то компьютерные процессоры нас по уму к середине двадцать первого века обгонят. Они уже по интеллекту на уровне крыс, а это не самая глупая тварь. Напротив, очень даже сообразительная. Прогресс, Лев Юрьевич, это состязание с Богом. Правда, заведомо проигрышное. Вон, в Пентагоне объявили конкурс на исследование прионов. Большие гранты дают. Наши ученые, а они самые умные, рванулись исследовать. А прионы — это такая гадкая белковая инфекция, которая приводит к болезни Альцгеймера. К слабоумию, то есть. Ею еще ихний президент Рейган болел. Да и Ленин тоже. Зачем, спрашивается, это нужно именно Пентагону? Да это же замечательное биологическое оружие, куда там какому-то «птичьему гриппу»! И куда они его, по-вашему, направят?

— На страны-изгои и международных террористов, — ответил политически подкованный комендант.

— Международных террористов в природе не существует, — сказал я. — Это такая же занимательная выдумка, как и все другое, что исходит из США. Кому было выгодно взрывать их башни, чтобы начать передел мира? Самой Америке. А кому также было выгодно взорвать дома в Москве, чтобы начать вторую войну в Чечне? То-то. Но насчет стран-изгоев вы правы. Только под эту категорию прежде всего попадает Россия. Теперь представьте: огромная страна — и все население радостное как дети, со старческим слабоумием. Полный склероз и абсолютный маразм. На выбор. А наши ученые им еще в этом помогут. Вот вам и поединок с Богом в деле улучшения людей и коз.

— Я бы выбрал склероз. Тогда хоть не помнишь о маразме, — не без юмора ответил отставной майор. — А то уже пишут, что мужики должны регистрировать свой брак с собаками, а женщины — с шимпанзе, иначе животные ущемляются в своих правах и не могут претендовать юридически на свою долю в наследстве.

— Поменьше читайте россиянских газет, — дал я ему совет профессора Преображенского.

Комендант вздохнул и удалился, а я принялся звонить академику Кемеровскому.

— Ну? Че нового? — также сердито, как и куратор выставок, спросил он. Только «пи-пи-пи» добавил.

— Я нашел Машу Треплеву, — сообщил я не без гордости. — И Ольгу Ухтомскую тоже. Они вместе прячутся в Лыткарино, в Преображенской церкви.

— Молодец, бяша, хорошо, — похвалил меня Толян, словно за ухом почесал. — Сам к ним не суйся.

— Но тут возле храма какие-то подозрительные ребята крутятся, — предупредил я. — Поторопитесь.

— Разберемся, — ответил Кемеровский. — Как думаешь, крест при них?

— А я знаю? Я издалека наблюдал, через бинокль. Сейчас они снова из церкви вышли. Погляжу еще и перезвоню.

Передохнув с минуту, я опять стал набирать номер куратора.

— Олег Олегович? Я из тамбура говорю. Электричка сейчас тронется. У Алексея удалось выяснить самое главное: мы едем за каким-то сундучком. Возможно, это именно то, что вас интересует. Так что не теряйте времени.

— Отлично, Александр Анатольевич. Приятно иметь дело с творческой интеллигенцией. Постарайтесь пробыть в Лыткарино как можно дольше. Впрочем, надеюсь, что буду там даже раньше вас.

— По воздуху, что ли?

— Именно, дорогой мой, именно. И по воздуху и по морю, аки по суху. Мы тоже кое-что умеем, особенно если геликоптер под боком.

— Ну-ну. Вот только, кажется, за нами какие-то ребятки увязались. Не нравятся они мне что-то. Карманы оттопыриваются. Никак, с оружием.

— Не волнуйтесь. Ведите себя спокойно. В Лыткарино вас встретят.

Он отключился, а я стал звонить академику.

— Толяныч? — сказал я. — Ну, все в порядке, крест у них. Я сам видел. Сверкает на солнце. Они им полюбовались, потом опять спрятали и ушли в храм. Чего мне теперь-то делать?

— Найди какую-нибудь палатку и лакай пиво, — ответил Кемеровский. — Услышишь стрельбу — падай на землю и замри. Потом я тебя вознагражу.

«Ага, дыркой во лбу!» — подумал я, отключая сотовый. И поспешил вниз. Уже не как Азеф, а как Фигаро какой-то...

Алексей ждал меня в номере.

— Пошли, — сказал он. — Маша сейчас подгонит к общежитию машину.

Мы спустились и минут десять стояли возле подъезда. Наконец, появилось хорошо знакомое мне «пежо». Маша сидела за рулем.

— Угнала, что ли? — спросил я.

— Нет, сам одолжил, — ответила она. — Даже предупредил, что с тормозами неважно.

А Алексею, кажется, было все равно, откуда появился этот автомобиль.

3

Когда Маша стала выруливать на окружную дорогу, я поинтересовался:



— Надеюсь, ты не проболталась «у своего друга», что мы направляемся в Новый Иерусалим?

— Нет. Я сказала, что мы едем в другое место. В Лыткарино, — ответила она.

«Как занятно! — подумал я. — Мы мыслим в одном направлении».

— Там очень красивая и теплая Преображен­ская церковь, — заметил Алексей.

— Скоро возле нее будет еще теплее, — отозвался я. — Просто горячо, надеюсь.

Путь наш лежал к Истре, на другой конец Подмосковья от Лыткарино. Пятые сутки мы куда-то ехали, мчались, попадали то в одни, то в другие происшествия, но искомая цель приближалась все ближе и ближе. Однако оставалось и совсем немного времени до окончания того срока, который обозначил таинственный старец в заброшенном скиту Оптиной пустыни. Еще два дня. Кстати, я так и не узнал у Алексея, кто он? Но едва я собирался об этом спросить, как Алеша начал рассказывать:

— Никон задумал строить Новый Иерусалим в точном соответствии с его восточным образцом. Это было не просто гениальное и провидческое соображение. Это было начало пути России к Иерусалиму Небесному, к тому, что отрывает от земли, что всегда вдохновляло и поддерживало Святую Русь. И это глубочайшее понимание вечности, места в нем русского человека. Мало скопировать. Мало переименовать реку Истру в Иордан, назвать истринские холмы Синаем и Фавором, а Воскресенский собор создать как храм Гроба Господня в Иерусалиме. Нужно еще предвидеть русскую Голгофу. Свою в том числе тоже, — добавил он, помолчав.

— Где нас будет ждать Агафья Максимовна? — спросил я.

— Точно не знаю. Думаю, в одном из приделов Воскресенского собора, всего их двадцать девять. Может быть, там, где покоятся мощи патриарха Никона.

— Собор, кажется, обрушился после его смерти? — задала вопрос Маша, лихо ведя «пежо». Она обгоняла всех подряд. Скорость у нее в крови. Любит бегать и убегать.

— Ты о тормозах помни! — посоветовал я. — Не то сами «обрушимся».

— Новый Иерусалим и не был достроен при его жизни, — отозвался Алексей. — Еще бы! Тут работы на сто лет. Нужно было повторить все святые места с родины Христа. Гефсиманский сад, Вифлеем, Елеонскую гору, Саулов источник, словом, все. Специально ездили в Палестину и делали замеры. Сам Никон со всей своей страстностью копал и таскал кирпичи. А Воскресенский храм, между прочим, воздвигали белоруссы и украинцы, наши братья-славяне, во главе с Аверкием Мокеевым. Так что в Новом Иерусалиме — еще и единство нации. Но он все-таки вышел не совсем восточным. Центральная часть собора — совершенно русская, с большим барабаном и главой, а колокольня с юга и вовсе напоминает Ивана Великого. Да, лет через тридцать после смерти Никона шатер в круглом зале внезапно обрушился. Случилось это, как ни странно, когда Петр I умер. А может быть, в этом и нет ничего странного, — подумав, продолжил он. — Все имеет свой тайный смысл, я это не устану повторять. И еще лет двадцать пять церковь лежала в руинах, пока ее не восстановила самая благонравная императрица на троне Елизавета.

— Немцы в сорок первом тоже пробовали взорвать монастырь, да не очень-то получилось, — добавил я.

— Фашисты своих-то пасторов поубивали и пересажали, чего ж им с православными святынями церемониться? — отозвался он. — Гитлер на деле ставил задачу уничтожения христианства. Был у него всего один умный советник — Шойбнер-Рихтер, который призывал к воскрешению заветов Тройственного Священного Союза и дружбе с Россией, да и того убили якобы шальной пулей во время «мюнхенского пивного путча». А на его место идеологом пришел Розенберг. Ну, это известный певец превосходства «германской крови»... Как еврей, только наоборот. Плюсы и минусы совпадают, как сказал бы наш друг Владимир Ильич. Любопытно, что еще в 1918 году блаженный старец схимонах Аристоклий говорил в Москве пророческие слова, что, по велению Божию, немцы со временем войдут в Россию, наделают много бед, но уйдут, а тем самым спасут ее от безбожия. И ведь верно. Что творилось после Гражданской войны и позже, вплоть до нападения Гитлера? Преследования христиан можно сравнить только с эпохой Нерона, да и то мало.

Мы мчались вперед со скоростью больше ста двадцати километров в час, нарушая все правила, а Алексей продолжал рассказывать:

— Это был подлинный пир сатанистов. В Твери, кажется, поставили памятник Иуде Искариоту — от «освобожденного человечества», а хотели вначале самому Люциферу. В карательные органы хлынул весь маргинальный сброд, деградировавшие русские солдаты, матросы, крестьяне, местечковые евреи, поляки, латыши, китайцы, чехи, настоящие маньяки и садисты. Некая Роза Шварц в Одессе особенно любила сладострастно измываться над молоденькими юнкерами, в сфере половых органов, какие-то ритуальные мучения, от которых те умирали медленно и страшно, с искаженным до неузнаваемости лицом от боли. Таких «Шварц» было множество во всех отделениях ЧК. А другие сидели и любовались казнями, пили вино, курили и играли на фортепьяно.

— Да, Октябрьская революция завершилась небывалым иудейским триумфом и разгулом еврейской мести, — согласился я. — Это было явление, не имевшее прецедента в мировой истории. Хазарский каганат отдыхает. Даже нынешние времена более «тихие». Сейчас уничтожают «цивилизованно».

— А тогда — сотни тысяч, миллионы ученых, инженеров, врачей, писателей, профессоров, крестьян, самих же рабочих, я уж не говорю о духовенстве. Весь цвет и генофонд нации, народа. На одном полигоне в Бутово под Москвой расстреляли десятки тысяч священнослужителей. А Соловки? Митрополита Владимира в Киеве душили цепочкой от креста, а до этого из пушек обстреляли Печерскую лавру. Потом его искололи штыками, он плавал в луже крови. Престарелого протоиерея Петра Скипетрова убили прямо на паперти другой лавры — Александро-Невской. Даже над мощами невинного отрока Артемия, почившего в 1573 году, и то надругались, изрубили на куски и бросили в колодец. Вот какова сила злобы! В реке с камнем на шее утопили епископа Тобольского Гермогена, а с ним и всю делегацию верующих, пришедших просить за него. Владык Феофана Соликамского и Андроника Пермского связали за волосы, продели под узел жердь и обнаженными окунали в прорубь, пока тела их не покрылись льдом. Епископа Амвросия в Свияжске замучили, привязав к хвосту лошади и пустив ее вскачь. В Самарской губернии владыку Исидора предали самой мучительной смерти, посадив на кол. Епископа Никодима в Белгороде забили железными прутьями, а тело бросили в выгребную яму и не разрешили хоронить. Платона Ревельского, тоже епископа, обливали холодной водой на морозе, пока он не превратился в ледяной столб. Прямо в церкви на царских вратах повесили архиепископа Воронежского Тихона. А с ним вместе замучили еще до двухсот иереев. В Юрьеве топорами зарубили 17 священников.Раздавили жерновами пресвитера Андрея Зимина в Уссурийском крае. Духовника монастыря святой Магдалины схватили прямо в церкви во время богослужения и выстрелили прямо в рот, с криком: «вот тебе твое святое причастие!» Но у многих извергов при этом у самих мутился рассудок, сходили с ума или стреляли в своих же. В городе Богодухове всех монахинь согнали на кладбище к глубокой яме, надругались, вырезали груди, еще живых побросали вниз...

— Ну, хватит! — подала голос Маша. Она вдруг так резко вывернула руль, что мы едва не угодили под колеса встречного грузовика.

— Эй, мадемуазель, ты там поосторожнее, — похолодев, произнес я. — Самой жить надоело, так мне еще внуков нянчить.

— Ты сначала детей заведи, — огрызнулась Маша.

А Алексей вроде бы даже не заметил этого инцидента.

— Я просто хотел показать, что творилось в те годы, — спокойно отозвался он. — Троцкий признавался в своих мемуарах, что расправа над русским народом и царской семьей была нужна не просто для того, чтобы напугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что впереди полная победа или гибель. Они прекрасно знали, на что идут. И их ненависть имела какой-то явно мистический, иррациональный характер. Это противоречило не только христианским, но и всем человеческим принципам, морали и нравственности. Характерно, что у Ленина самые грязные ругательства обращены не к политическим противникам, а к Богу. Даже патриарха Тихона пытались постоянно убить, выпустили однажды пять пуль, но все они попали в его келейника Якова Полозова.

— Значит, и Яковы не всяковы, — заметил я.

— Ну, разумеется... А потом зашли с другой стороны, начали создавать под крылышком ГПУ всех этих обновленцев, сергианцев, «Союз воинствующих безбожников» и прочее. Не в лоб, так по лбу. Цель одна — уничтожить, вытравить православие. И вновь — раскол. Зарубежная церковь, «катакомб­ная»... А церковь — едина, это как корабль во время шторма, некоторые прыгают в воду, садятся в шлюпки, плывут куда-то. Но кормило патриарх Тихон держал твердо. Он не дал себя увлечь гражданской войной, не благословил братоубийственную смуту, ни «белых», ни тем более «красных». Он говорил народу, что для христианина идеал — Христос, не извлекающий меч в свою защиту, но утихомиривающий сынов грома, не дай посрамить цену твоих страданий от руки насильника и гонителя, не дай увлечь себя страстью отмщения. Его молитвенное служение — это своеобразная вершина русской святости, а все то время — массовый подвиг за Христа, слава и величие Русской православной церкви.

— Интересно, как бы повел себя патриарх Никон на его месте? — вслух произнес я. — Наверное, меч-то все-таки обнажил...

— Не знаю, не знаю, — ответил Алексей. — Так вот, в эти сатанинские годы было официально заявлено, что в течение второй пятилетки религия будет уничтожена вообще, а Москва станет самым безбожным городом мира. И дело к этому шло. Сам местоблюститель Сергий говорил протоиерею Виноградову, что, возможно, церковь доживает последние дни. Но... Началась Великая Священная война. И, по пророчеству схимонаха Аристоклия, немцы вошли в Россию. А ход истории круто изменился. Безбожие отступило. Сталин возвратил патриаршество. Вернулись из лагерей священники. Открылись храмы, семинарии, духовные академии. На Россию вновь снизошел Дух Святой. Само то, что война началась в День Всех Святых в земле российской просиявших, а закончилась в празднование Георгия Победоносца, уже имеет промыслительное значение. Как и то, что икона Казанской Божией Матери была обнесена вокруг Москвы и Ленинграда, и эти города выстояли. А ведь Волоколамское шоссе, например, было уже совершенно открыто, и немцы могли свободно промаршировать до столицы. Почему же они в панике бежали, гонимые ужасом, бросали военную технику и оружие? Сами гитлеровские генералы не могут этого объяснить. В Сталинграде иконы привозили на самые отдаленные участки фронта, то же было под Курском, на Прохоровском поле. И везде крепли вера и дух русского солдата, солдат всех наций, российских. А сколько мне приходилось слышать рассказов от фронтовиков о чудесных явлениях во время войны! Об этом еще книги не написаны. Нет, недаром бывший семинарист Сталин поднял после Победы тост за «великий русский народ!» Пути Господни поистине неисповедимы. Конечно, сейчас Россией опять правят богоборцы, космополиты и русоненавистники. Но Русь, ведомая непостижимым Промыслом Божиим, хранит в своей душе тот луч света, который не погасить всем силам зла. Русская православная церковь всякий раз спасала страну в годины самых смутных бед и несчастий. Корабль плывет. Корабль будет плыть, пока жива Христова вера в народе.

«Проповедник, вот он кто, — подумал я с легкой долей зависти. — Ему бы самому книги сочинять. Хотя... Кто умеет говорить, тот не умеет писать».

Мы сейчас проезжали мимо усадьбы Николь­ское-Урюпино. Половину пути уже проделали. Даже больше.

— А знаете что? — предложил вдруг Алексей. — Давайте заедем в местную Никольскую церковь. Тут есть удивительный источник с целебной благодатной водой. Подлинная агиасма!

— Святыня, — перевел я последнее слово для Маши.

— А то бы не догадалась! — фыркнула она и стала сворачивать к усадьбе.

4

Не знаю, каким образом мы смогли уцелеть после той страшной аварии, случившейся на самом подъезде к Новому Иерусалиму? Наверное, только потому, что останавливались в Никольское-Урюпино и по очереди омывались и окунались в священный источник, агиасму! Это была словно живая вода, придающая телесные и духовные силы, оберегающая от всяких житейских бед. Как та, которую дал Господь пришедшей к колодцу самаритянке. И сказал ей, что она не будет жаждать вовек. Он говорил о вере. И колодец тот стал после живоносным источником. И женщина эта — проповедницей Слова Божия — Фотиной. И икона есть чудотворная, которая так и называется — «Живоносный источник». А уж в России святых ключей и родников — не перечислить: и источник святого Никиты Столпника, и Никандров ключ, и чистые колодцы села Большое Нагаткино, и родник под Журавлиной горой в Пюхтинском женском монастыре, и в обители преподобного Давида Серпуховского, и Саввы Сторожевского, и конечно же Серафима Саровского в Дивеево, и на Валдае, и в Самарской, Рязанской, Псковской, Новгородской областях, — где только нет...



Действительно спасительная вода. Потому что ничем иным я это объяснить не могу: после таких автокатастроф не выживают. Соскребают по частям и увозят в пластиковых пакетах. А мы — все трое — нисколько не пострадали! И мальчишка, перебегавший дорогу. Я не представляю, каким был тормозной путь, наверное, очень длинным (Яков оказался прав, не сам ли и развинтил что-то, гад заморский?), но машину еще и крутило на шоссе, как юлу, она врезалась боком в фонарный столб, потом полетела в кювет и перевернулась раза два-три. Маша после утверждала, что пять. Но это не важно. Главное, когда мы выбрались, ни у кого не оказалось никаких серьезных травм, только небольшие синяки, шишки да царапины. А вот «пежо» можно было отправлять на кладбище автомобилей.

Оставив искореженную машину на обочине и чтобы не привлекать больше ничьего внимания, особенно гаишников, которые должны были появиться с минуты на минуту, мы, как партизаны, скрылись в лесу и добирались до Нового Иерусалима уже пешком, окольными путями. А настроение после аварии было не нервически-подавленным, как должно бы быть, а напротив, бодрым и боевым. Раз Господь сохранил нам жизни, то ради каких-то главных и высших целей, которые мы обязаны выполнить. Теперь уже ничего не страшно.

В Воскресенском соборе мы первым делом направились в тот придел, где под простым белокаменным надгробием покоились мощи патриарха Никона, а над ним — тяжелые вериги, которые он носил на себе двадцать пять лет. (Естественно, вначале помолившись в храме перед иконами и поставив свечи.) Агафьи Максимовны Сафоновой здесь не было. Но Алексей был уверен, что она где-то тут, рядом, если не в самом соборе, то на территории Нового Иерусалима. А обойти его — понадобится весь день, до вечера. А есть же еще подземные церкви...

Мы решили разделиться, так будет сподручнее. Встретиться же вновь договорились у входа в собор через два часа. Я направился в Гефсиманский сад, где среди вековых деревьев находилась Силоамская купель — еще один живительный источник. Разумеется, я не преминул воспользоваться и окунуться снова. Так будет надежнее, запас прочности не повредит. Чувствуя себя совершенно окрыленным, я с особым рвением пустился на поиски Агафьи Максимовны. Исходив весь Гефсиманский сад, я вышел к Елеонской горе, где столкнулся с Машей.

— Ну? — спросила она.

Я развел руками.

— Вот и у меня тоже.

— А Алексей?

— Был в Вифании, отправился в Капернаум. Пока безрезультатно.

— А может быть, мы напрасно ищем? — задал вопрос я. — И ее здесь не было и нет?

— Он никогда не ошибается, — заявила Маша.

Она была так уверена в правоте Алексея, что мне даже стало ее чуточку жаль. Слепая вера опасна. Особенно в человека.

— А тебе не кажется, что все это немного нереально? — спросил я.

— Что именно?

— Да все! — я обвел взглядом окружающее нас пространство. — Фавор, Иордан, Капернаум... Спаситель шел по святым местам дни и месяцы, а мы — за два-три часа. Как мотыльки. Фантастика.

— В мире вообще много чудесного, — высказалась Маша. — А уж таинственного, так даже через край. Чего тебе не нравится?

Я держал в запасе один сильный аргумент. Сейчас подошло время его выложить.

— У меня есть сведения, — начал я осторожно, — что Алексей — душевнобольной человек. Бежал из больницы. Его ищут. Может, маньяк.

Не понимаю, зачем я это сказал? Черт за язык дернул. Я подумал, что Маша сейчас мне в глаз вцепится. Но она, как ни странно, спокойно и холодно ответила:

— Я знаю. Ну, не маньяк, конечно, и не сумасшедший. Но хохлы держали его в лечебнице. Даже два раза. Сначала, еще при советской власти, когда он активно выступал против безбожников. Потом — уже нынешние самостийники. Поскольку Алексей за воссоединение Украины с Россией. И те и другие — изрядное дерьмо! — вынесла она свой вердикт. — А такие, как Алексей, им будут неугодны и опасны всегда.

— А дальше?

— Вступилась общественность, и его выпустили. А откуда у тебя эти сведения? — подозрительно спросила Маша. — Из газет? Об этом писали.

— Есть источники, от одного куратора синедриона, — смущенно ответил я, кляня себя за свое врожденное тупоумие.

И тут мы оба увидели, как с холма по тропинке к нам спускается Яков. При этом весело улыбается и даже распахивает руки, словно для объятий.

— Вот-те на! — воскликнула Маша. — Он что, из багажника, что ли, выпал?

Признаться, я подумал о том же самом. Иначе как объяснить его сверхстранное появление в Новом Иерусалиме? Но и сам Яков был, кажется, удивлен не меньше нас.

— Ты откуда, друг ситный? — спросила Маша.

— Я на экскурсии, — отозвался он. — А ты же сама в Лыткарино поехала? И что?

— Ехала-ехала, да не доехала.

«Они уже на „ты”, — подумал я. — Славно». Решил, что и мне нечего особенно церемониться.

— Что-то ты часто на экскурсии по святым местам шастаешь, — сказал я. — Задание такое?

— Хочу познать православие, — ответил он. — А ты против?

— Да нет. Валяй, познавай.

— У меня в планах давно было посещение Нового Иерусалима. Хотел сравнить с тем, Палестин­ским. И знаете, что я вам скажу? Этот ничуть не хуже. А в некотором роде даже еще и лучше. Мне нравится. Правда, я еще не все тут осмотрел. Но красиво! А главное, как саккамулированная история раннего христианства. Я имею в виду путь Христа. Тут многое открывается заново.

— А ты на чем прилетел? — вновь спросил я. — Не на истребителе?

— Нет, взял у друзей «мерс» и приехал. «Пежо»-то я Маше одолжил.

— Кстати, твоя машина вдребезги, — сказала она. — Но ты не волнуйся. Я позвоню маме, и она пришлет из Парижа деньги. Тогда отдам.

— Плевать. Так это свой «пежо» я видел у обочины? — он усмехнулся, подмигнул нам обоим и добавил с каким-то двойным смыслом: — Но это будет тебе дорого стоить...

А Маша лишь норовисто передернула плечиками.

— Вообще-то это ты нам должен еще приплатить за то, что подсунул такой гнилой автомобиль, — нахально заявил я. — За моральные переживания, лечение и все такое прочее.

— А ты сильно головой ушибся? — в ответ спросил он. — Тогда я готов тебе даже часть своего мозга отдать.

— Не надо. Обойдусь.

— Я же предупреждал, что тормоза плохие.

— Да обошлось все! И хватит, — сказала Маша. — Лучше помоги нам отыскать тут одну старушку.

Я стоял возле Маши, и мне не составило труда незаметно ущипнуть ее за локоть. Она поморщилась, но поняла, поскольку я еще и выразительно повращал глазами.

— Какую старушку? — охотно поинтересовался Яков.

— Так. Проехали, — ответила она.

— Это последствия аварии, — пояснил я. — Ей сейчас все какие-то старушки мерещатся. Посттравматический синдром. Мы еще тут погуляем немного, а потом я отвезу ее в Склиф.

— Можно на моем «мерсе», — предложил Яков. Он озабоченно приподнял Машин подбородок и стал изучать глазное яблоко. — Я сам врач, по первой профессии, — добавил он, манипулируя руками.

— А по второй? — спросил я.

— По второй — я спецагент «Моссада» и ЦРУ. Да ты и сам знаешь.

Маша брыкнула головой и прекратила врачебный осмотр.

— Да все вроде в порядке, — сказал Яков. — Жить будете долго и счастливо. Оба. Потому что родились заново. Примета такая. Так что это с вас причитается, а не с меня. Я вас, можно сказать, вновь породил и даже соединил.

— Ну, спасибо тебе, благодетель! — кисло усмехнулся я.

— А где Алексей? — он начал озираться. — Вы же неразлучная троица? Как Отец, Сын и Дух Святой.

— Плохо ты еще влез в православие, коли кощунствуешь, — заметила Маша. — Да еще у монастырских стен.

Яков засмеялся. Он поднял вверх обе руки:

— Виноват, исправлюсь.

Мы еще поговорили некоторое время, а потом разошлись. Все равно встретимся, никуда не деться. Яков присоединился к группке иностранных туристов, Маша пошла направо, а я — налево. В этот будний день народа в Новом Иерусалиме было не так уж и много. Ходили богомольцы, встречались монахи и священнослужители, попадались просто празд­ношатающиеся. Кто в одиночестве, кто семейными парами, с детьми, некоторые кучками, а один раз мимо меня прошла даже целая толпа, человек в тридцать. Должно быть, выездное мероприятие неофитов какой-нибудь префектуры Северного округа. Хорошо, конечно, когда люди этакой стаей идут в храм или обитель, тянутся ко Христу, но посещение подобных духовных мест все же требует некоего уединения, душевного затвора, чтобы мыслям твоим ничто мирское не мешало, не отвлекало. Все помыслы должны быть устремлены единственно к Богу, к вечности, к Его непреложной Истине. Впрочем, я ведь и сам тут не столько молился и скорбел душой, сколько торопливо сновал туда-сюда в поисках Агафьи Максимовны.

Осень в Новом Иерусалиме наступила раньше, чем в Москве. Желтые листья уже лежали на дорожках, а бордовые трепетали на ветках деревьев. Но теплота стояла необыкновенная. Даже ветерок был нежным и ласковым. И повсюду разливался покой, тишина и умиротворение...

СКВОЗЬ ВРЕМЯ — В ВЕЧНОСТЬ

...Блаженная Параскева Саровская еще не начала говорить, а государыня уже была бледна и почти близка к обмороку. Император же сохранял рассеянное спокойствие, смущенно оглядываясь: где бы присесть? Более всего тревожился за Алекс, поддерживая ее под руку. В келье была всего одна кровать и никаких стульев. Лицо у блаженной казалось чересчур хмурым, сумрачным, ничуть не просветленным, а напротив, будто грубо вырезанным из куска темного дерева, чуть склоненным набок.

— На пол, на пол садитесь! — сказала она. И добавила: — На дно, на дно самое.

Великие князья, три митрополита, игуменья и другие — все ожидали возле домика, у входа. Они не слышали того, о чем в течение двух часов говорила государю и государыне Параскева Ивановна. До этого матушка игуменья уже вручила Николаю Александровичу запечатанное мягким хлебом письмо от преподобного Серафима Саровского, на чье всероссийское прославление 20 июля 1903 года вся царская семья и приехала — к открытию его святых мощей. Царь успел прочесть. Он знал, что ждет его, династию, Россию, церковь. Два года назад о том же было записано и в рукописи монаха Авеля, которую вскрыли в Гатчинском дворце. Но вот и третье свидетельство, третье Откровение, уже живой провидицы, уже близкое — на расстоянии вытянутой руки. «Нельзя было только подвергать Алекс такому испытанию...» — подумал он, глядя на плачущую супругу. А ведь еще даже не рожден наследник...

Ему вдруг вспомнилось, как всего шесть с половиной месяцев назад, на Иордане у Зимнего дворца при салюте из пушек от Петропавловской крепости одно из орудий случайно оказалось заряжено картечью. Залп пришелся по окнам и по беседке, где находилось все духовенство и свита. Картечь просвистела совсем рядом, но — не чудо ли? — никого не задела. Только как топором срубило древко церковной хоругви над его головой. Хоругвь не упала, ее успел крепкой рукой подхватить протодиакон Новоторжский, и тотчас же могучим голосом запел: «Спаси-и, Господи, люди Твоя-а...» Пока все приходили в себя, он спросил ровным голосом:

— Кто командовал батареей?

Бросились выяснять. Офицер 11 го гренадерского Фанагорийского генералиссимуса князя Суворова полка Дмитрий Карцев сам был напуган до смерти. Жалко было смотреть, он решил не наказывать его: да ведь и не пострадал никто! Кроме городового Романова, получившего самое легкое ранение в руку. Вот ведь как: Романова заряд задел, но не того, не вышли еще времена и сроки — далеко еще до 1918 го года. А до тех пор бояться нечего. А уж там — тот крест, та жертва, которую возложит на него Господь... лишь бы спасти Россию.

Николай Александрович очнулся от тихого вскрика блаженной Параскевы, которая смотрела куда-то позади них и причитала:

— Царевен штыками! Царевен штыками, жиды проклятые!

И тотчас же вдруг другая картина совершенно ясно привиделась императору, словно пелена спала — или как в синематографе замелькало: не келья перед ним, а подвал с сырыми стенами, не Паша Саровская руку тянет, а какой-то черный и вертлявый, прячет пистолет за спину... И сразу же — грохот выстрелов, дым, крики, кровь, кровь всюду, на убийцах, на детях, но более всего — на высоком ужасном старике с длинной бородой и в круглой черной шляпе...

Николай Александрович смахнул прочь видение, перекрестившись. Услышал голос супруги:

— Я вам не верю, этого не может быть!

Чего больше было в этих словах: материнской муўки, женской слабости, отчаяния, надежды, упования на Господа, на народ российский, на него, Николая? Бедная, бедная Алекс... Господи Боже, все в руцех Твоих, как выдержать это?!

Параскева Ивановна достала откуда-то с кровати кусок красной материи, протянула ей:

— Это вот твоему сынишке на штанишки, а когда он через год родится, тогда и поверишь тому, о чем говорила...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Хорошо Алексею, он-то тут бывал раньше, и, судя по всему, довольно часто, я же всего пару раз, да и то в далекой студенческой молодости, когда самостоятельно изучал историю православия в России. В университете такого курса не было. Давили истматом. Поэтому я совсем заблудился, запутался и вышел чуть ли не к берегам Красного моря, а то и к Египетским пирамидам. По крайней мере, передо мной лежали кирпичные кладки, истощенное русло реки с желто-красной глиной и горы строительного мусора. А за всем этим лежала песчаная местность с редкой растительностью. Все это, при развитом воображении, можно было бы принять за ту злосчастную пустыню, по которой пророк Моисей сорок лет водил изгнанных фараоном евреев. Вот тебе и почти морское дно, с разъявшимися водами, вот и горящий на солнце куст дикого шиповника. А вот и бетонная плита со скрижалями, оставленными неведомым мастером едкого народного слова.



Наверное, я уже выбрался за пределы географического Нового Иерусалима. Редкий паломник за­бредет сюда по своей охоте. Хотя... Я увидел, как из-за строительных «пирамид» вышли два человека, о чем-то оживленно беседуя. Пожилая женщина и мужчина средних лет, очень крупного телосложения. Направлялись они в мою сторону. Я их узнал. Это была дочь Василия Пантелеевича Скатова, из Ашукинской, и доктор Брежнев, со станции «Правда». Сначала я даже обрадовался знакомым лицам. Потом подумал: «Почему они вместе, разве их что-то связывает?» Ну а почему бы и нет, тотчас решил я, живут они почти рядом, а кроме того, она ведь посещала своего отца в его больнице, так что ничего странного нет. Может быть, он даже присутствовал на похоронах. Но затем обозначилась еще одна загадка.

Когда они проходили мимо меня, я, естественно, поздоровался. Но ни доктор Брежнев, ни дочь Скатова никаким нормальным образом на это мое приветствие не среагировали. Они попросту меня не признали! Я еще понимаю, что женщина могла запамятовать: был я у нее всего один раз, и то не долго, да и возраст у нее приличный, и я — немного другой, с синяками да шишками, опирающийся на посох ее отца, словом, какое-то ходячее недоразумение... Она и поглядела на меня, как на пустое место или на каменное изваяние, которое вдруг открыло рот и сказало: «Здас-сьте!» Но доктор-то, доктор Брежнев! Он мне сам коленку вправлял и жгут накладывал. Голову бинтовал, а потом мы даже пили вместе. И на сеансе Грабовского, в антракте, сам к нам подошел. А тут что-то буркнул себе под нос и даже не посмотрел в мою сторону! Будто даже не изваяние, а вообще — кучка строительного мусора, осмелившаяся что-то вякнуть. Так и пошли дальше, не оборачиваясь. Странно. Все это очень странно.

Воображение у меня развито хорошо. Мысли сразу заработали в таком направлении: оба они тоже заняты теми же поисками, что и мы. Логика моя за­ключалась в следующем. Да, какое-то время, причем весьма длительное, святые мощи благоверного князя действительно пребывали у Василия Пантелеевича Скатова. Об этом прямо говорил Матвеей Иванович. Кремль, хотя бы перед смертью, сказал правду. (Опять двусмысленность получилась, но я не виноват: такая уж у него фамилия фиговая; но я сомневаюсь, что нынешний «Кремль» разродится правдой вообще когда-нибудь.) Но почему мы столь уверены, что они сейчас находятся именно у Ольги Ухтомской? Мало ли что у нее могло храниться в сундучке! Или же что об этой тайне непременно знает Агафья Максимовна и выведет нас на нужный след?

А ведь Василий Пантелеевич мог открыться своей дочери. Как самому близкому существу. И очень даже вполне. Она вроде тоже весьма набожная. Икона в доме мироточит. Не случайно же? А мог, чувствуя приближение своего конца, поведать о том доктору Брежневу. Если не специально, то, допустим, в беспамятстве? Тоже возможно. А если не в бреду, то, значит, выхода другого не было: дочь далеко, никого из близких рядом, один врач. А что он за фигура такая? И почему все-таки они вместе? Ищут святые мощи? Знают о тайнике? Или уже нашли? Загадка.

Вопросов было много, а ответов не прибавлялось. Я решил пройти немного вперед, к высохшему руслу речушки и заглянуть за строительные «пирамиды». Что там такого интересного, что привлекло внимание еще одних следопытов? Если, конечно, они не просто прогуливались в дальних окрестностях Нового Иерусалима, избегая посторонних глаз. Что тоже вполне естественно, когда требуется обсудить какой-то важный вопрос или проблему.

Я очутился на забетонированной площадке, где было полно всякого мусора. Залежи кирпичей, плиты, металлический хлам, помятые ржавые ведра, рваные рукавицы, черенки от лопат, даже кабина от грузовика, с открытой дверцей. Я подошел поближе и заглянул внутрь. Почему-то я был уверен, что обнаружу там нечто, что прольет свет на мои блуждания в потемках. И не ошибся, хотя едва не получил инфаркт...

В кабине лежал человек, заброшенный ватными телогрейками. То, что это действительно человек, я определил по высовывающимся из-под барахла ногам по щиколотки. И не просто «человек», а женщина, поскольку ноги были в дамских туфлях, правда очень стоптанных. «Агафья Максимовна!» — сразу же подумал я. И, разумеется, мертва, так как никаких видимых признаков жизни я не обнаружил. Так вот какое злодейство здесь произошло! Лоб мой покрылся испариной, а сердце билось столь отчаянно, словно готово было сломать прутья ребер и вы­рваться наружу. Я уже протянул руку, чтобы откинуть ватную телогрейку с лица жертвы, как чья-то «другая» рука легла мне на плечо.

И вот тут-то я едва не получил инфаркт, поскольку кто-то гаркнул мне в самое ухо:

— Ты чего это к моей бабе лезешь?!

Откинувшись в сторону, я увидел перед собой пропитую морду с щетиной и фонарем под глазом. Оживился и манекен, лежавший под рваными ватниками. Оттуда тоже высунулась весьма неприятная харя, да еще ярко размалеванная дешевой косметикой. Теперь оба они стали на меня орать, обвиняя во всех смертных грехах, но главное, в том, что это именно я спер у них только что бутылку портвейна.

— Ну здесь же она стояла, здесь! — кричал бомж, тыкая рукой в кабину грузовика. — Зараза, ты выпил?

Ему вторила его подруга:

— Он! Кто же еще? Не я же! Я не могла, детьми клянусь! Я тебе оставила, а он подкрался и вылакал! И меня ссильничал. Кажется.

— От, зараза! А я теперь че пить буду? Отойти нельзя. Ну как жить дальше?

На этот вопрос я ему ответить не мог, но протянул рублей сорок. В виде компенсации, как грант для развития философского учения о смысле бытия.

— Другие тут ошивались, они и сперли, — сказал я напоследок, с нехорошим злорадством подумав о докторе Брежневе и его спутнице.

— Благодарствую, барин! — тотчас же утихомирился бомж и поспешил в сторону видневшихся поселковых крыш. Подруга его кокетливо предложила обождать, пока он вернется, да выпить «мировую». Но я уже не менее торопливо зашагал обратно.

И все же меня не покидала уверенность, что я прав. Даже несмотря на эту досадную оплошность. Уверенность в том, что параллельно с нами поисками заняты не только «путинцы» и бандюганы, кураторы и академики, но и доктор Брежнев с дочерью Скатова, а также, вероятнее всего, и Яков. А может быть, и еще кто-то... Интересы слишком многих людей тут пересекались и сходились, как в точке Истины, на графическом полотне нынешнего времени. Одним нужен был драгоценный крест в его материальном значении, другим — сакральные святые мощи, как мистический символ властвования, третьим — возвращение их в лоно православной церкви, четвертым, возможно, полное их уничтожение, как опять же знаковое и окончательное разрушение России: убрав начало, положишь и конец всему.

Но кто и какую роль играет во всей этой голо­грамме? Кто враг явный, а кто скрытый, на кого можно опереться в качестве союзника, с кем заключить временное перемирие, кого опасаться в первую очередь? Если сама Ольга Ухтомская, доктор Брежнев и дочь Скатова вызывали у меня кое-какие сомнения и недоверчивость, то Яков и стоящие за ним «тени» были попросту страшны; кремлевские кураторы — непонятны, неопределенны, а академики изящной словесности — порой даже вызывали потешные чувства, хотя вполне могли наделать массу дырок во лбу и по всему телу. Ежели не по существу дела, то «по понятиям». Скорее всего, это именно они «разобрались» с тетушкой Ольги. Подругу Ажисантову убрали силовики-путинцы, их стиль, службистский. Кремля замочили «яковцы», ритуально. Все сходится даже по методике исполнения. В каждом случае работали в своем ключе.

Единственный человек, который вызывал у меня приязнь и доверие — была Агафья Максимовна Сафонова. Но ее еще саму предстояло найти. И хорошо, если живой. В чем я совершенно не был уверен. Особенно после того, как сам едва не получил инфаркт.

Все дальнейшие события, и в этот день и в два последующих, показали, что мыслил я в правильном направлении и был недалек от истины.

2

Минут через двадцать у меня произошла встреча с другой парой, которая носила не менее загадочный характер. А может быть, даже еще больший, поскольку тут уже вообще было нечто мистическое. Я возвращался к Воскресенскому монастырю, где меня должны были ждать Алексей с Машей, как на дорожке мне попались две быстро идущие девушки. Головы их были покрыты темными платками, а взгляды опущены. Словом, ничего особенного, обычные богомолицы, только что молодые. Я бы и не обратил внимания, если бы не натужное покашливание одной из них. Уже пройдя с несколько десятков метров, я вдруг вспомнил: откуда мне знаком этот кашель? Да и внешность обеих девушек... Ба! Да ведь это же сама столь долго искомая нам Ухтомская! Позвольте, но кто же рядом с ней? Тут у меня вновь забегали мурашки по телу. Как тогда, когда я заглядывал в кабину грузовика. Я отчетливо вспомнил фотографию и двух запечатленных на ней подруг. Ухтомскую и Ажисантову. Но она же погибла, ее сбила машина? И даже кремирована. Голова моя, надо признаться, пошла кругом. Не часто встретишь разгуливающих покойников, да еще восставших из пепла. Это будет почище Грабовского и покруче Фауста Гёте! Тут все наяву. Ежели я на сей раз не получил какой-нибудь инсульт, то только потому, что и инфаркта-то оказался недостоин. Оба эти злодея, со странными неславянскими фамилиями, презрительно отвернулись от меня.



А девушки тем временем удалялись все дальше и дальше. Самое скверное, что у меня почему-то из головы начисто вылетели их имена! Галя, Люда? Наташа-Маша? Нет, Маша — это моя-его невеста. Мне ничего не оставалось, как громко заорать вслед:

— Эй! Эу! А ну-ка! Эй, вы! Да стойте же!

Но девушки не оглядывались, даже пошли еще торопливее. А куда мне за ними гнаться с моей хромой ногой? Я попробовал, но они передвигались гораздо быстрее меня. Как ящерицы в сравнении с черепахой. Потом набрали такую скорость, что почти побежали.

— Стоять! — кричал я, ковыляя за ними. — Эй! Эй! Кому сказал?!

Наверное, они меня слышали, но напугались еще больше. В конце концов, девушки так рванули, что через несколько секунд буквально исчезли на горизонте. Не знаю как Ухтомская, но покойница Ажисантова столь резво бегать бы не должна. Не по правилам это. Особенно в отношении преследующих их калек. Не спортивно просто.

Обиженный и расстроенный, я прислонился к дереву. Хотел даже закурить, но у меня не было ни сигарет, ни спичек. Да и место неподходящее. Да и бросил все-таки. Но тут вдруг из-за какого-то другого дерева высунулся Яков.

— Ты чего орешь? — озабоченно спросил он, протягивая пачку «Мальборо». — Иду себе спокойно, слышу: крики! Ну, думаю, убивают кого. Как в Оптиной, когда трех монахов зарезали.

— А ты и об этом знаешь? — спросил я, отказываясь от сигарет.

— Я много чего... Так ты зачем орал-то? Здесь шуметь нельзя.

— Ну ты меня еще учить будешь!

— А что? Поучиться не грех. Вот я же учусь вашему православию. И не ору на весь Новый Иерусалим. Сохраняю душевный покой и равновесие. А у тебя это, должно быть, тоже посттравматический, послеаварийный синдром. Как у Маши. Та каких-то старушек ищет, а ты орешь благим матом. Вас надо обоих в Склиф. Я вас отвезу.

И он стал на сей раз внимательно изучать мои глазные яблоки.

— Да иди ты! — оттолкнулся от него я. — Еще один доктор выискался. Много вас.

«А и верно, — подумалось мне, — и Брежнев, и Алексей, и Яков — все медики, кто по первой, а кто, может быть, и по второй профессии... Куратор с академиком, наверное, во врачебных делах тоже толк смыслят, как там, допустим, зубы рвать или ногти».

— Ну, не хочешь, как хочешь, — отозвался он, нисколько не обидевшись. — А в Москву я вас все-таки отвезу. Обязан помогать ближним. Так Христос учит.

— Вот только не надо, — сказал я. — И... отстань, пожалуйста! Недосуг.

Я, насколько мог поспешно, пошел прочь, а он громко прокричал вслед:

— Встретимся у собора! И не ори больше! Соблюдай тишину!

Сам ведь «орет» как оглашенный, подумалось мне.

Теперь я уже не плутал, а шел в правильном направлении, к главному храму Нового Иерусалима. Плутали мои мысли. Это что же такое получается? Мертвецы воскресли и собираются в Гефсиманском саду? Не встречу ли я теперь и Василия Пантелеевича Скатова, и Матвея Ивановича, и своих дедушку с бабушкой, и тетушку Ольги Ухтомской, как прыткую Свету Ажисантову? (Вот ведь вспомнились их имена, когда и не надо!) Но мне было ясно, что дело тут, конечно, в чем-то другом. Что мы знали о подруге Ухтомской? То, что она была вертихвосткой (со слов Кремля) и шалавой (по выражению соседей). И что ее кремировали после наезда грузовика. Но и смерть и похороны могли оказаться умелой инсценировкой. А зачем? Тут, разумеется, не обошлось без самой Ольги. Но какую обе они преследовали цель в этом довольно жутковатом фарсе? Подобными вещами просто так не шутят. Даже шалавы. Должны быть очень серьезные причины. Или очень сильный страх. Который даже больше страха оказаться погребенным заживо, пусть и в переносном смысле. Девушки могли решиться на такое лишь в предельной степени отчаяния. Если только не из-за каких-то иных побуждений, что я тоже не отрицал.

Другой вопрос: что они тут делают? Не ищут ли, так же, как и мы, Агафью Максимовну Сафонову? Или у них назначена встреча с дочерью Скатова? Или с каким-то третьим лицом? Опять много вопросов — и нет ответов. Чем дольше мы занимаемся этим делом, тем все больше загадок. Но иные тайны человеческих судеб все же приоткрываются. Например, история личных взаимоотношений Скатова Кремля — Сафоновой, история более чем полувековой давности, имеющая свое драматическое завершение. Два главных персонажа в этой пьесе жизни уже мертвы. Остается третья героиня. Занавес еще не опущен, спектакль не кончен. Зрители сами становятся участниками. Финал — впереди.

Мне почему-то вдруг захотелось позвонить куратору и академику, узнать, как у них-то там дела, в Лыткарино? Поубивали они уже друг друга или еще нет? У них своя пьеса, свой веселенький сюжет, который хорошо бы закруглился по-шекспировски: горой трупов. Чтобы не мешали нормальным людям спокойно жить и трудиться. И я набрал номер сначала Олега Олеговича, а потом Толи Кемеровского. Но связь в Подмосковье работала плохо. У меня сотовый вообще не первой свежести. Слышалась какая-то трескотня да отборный мат. А может быть, это и не трескотня была, а пулеметные очереди. Но мат точно. Который только в академии изящной словесности да на интеллектуальной выставке нон-фикшн и услышишь. Мысленно пожелав им обоим «бороться и искать, найти и не сдаваться», я убрал мобильник в карман и подошел к Воскресенскому собору.

В условленном месте меня уже ожидали Алексей и Маша. Они беседовали со священнослужителем, который окинул меня внимательным, но доброжелательным взглядом. Он был выше среднего роста, лет пятидесяти, борода с сединой и василькового цвета глаза с пытливо веселыми искорками. Я сложил ладони и подошел к нему под благословение. Алексей нас представил.

— Так что Агафья Максимовна и вчера здесь была, и сегодня ее на утренней службе видел, — продолжил разговор отец Сергий. — Она вообще часто приезжает, раза два-три в неделю, не говоря уж о праздниках. А в последнее время — особенно. Я ведь ее давно знаю, лет двадцать, столько же, сколько и тебя, Алексей. Но прихожанкой она всегда была Свято-Данилова монастыря, хотя не может жить и без нашего храма. Хорошая женщина, благочестивая, — добавил он. — Когда стало возможным, в Святые Палестины чуть ли не пешком с котомкой отправилась, а ведь было ей уже далеко за шестьдесят. Представляете? Проделать такой путь, да почти на перекладных, не зная языков и без лишней копеечки — по стопам первого нашего святого паломника игумена Даниила. Ну да с Божией помощью все возможно. Это сейчас туда на самолетах летают, а Агафья Максимовна пешочком, своими ножками.

— Когда же это было? — спросил Алексей.

— А уже на исходе советской власти, — ответил иерей. — Самое забавное, что о путешествии старицы написали в той самой дурацкой Книге Гиннесса, дескать, своеобразный рекорд передвижения в столь почтенном возрасте — с одного края земли на другой. Но Агафья Максимовна посчитала это за оскорбление, вы с ней об этом даже не упоминайте. Обидится и расстроится. Какие же могут быть «рекорды» в духовных и подвижнических рвениях? Это же не поедание гамбургеров. Среди америкосов, на скорость.

— Где же она может быть? — задумчиво промолвил Алексей.

— А вам не встречалась, батюшка, еще такая прихожанка — Ухтомская? — спросила Маша. — Ольга или ее тетушка?

— Нет, не упомню, — покачал он головой. — Да ведь фамилию в храме не спрашивают. Может, в лицо и видел. Ладно, я в просфорную загляну, а вы на литургию не опаздывайте.

— Обязательно, — ответил за всех нас Алексей.

Когда священник ушел (в движениях он был быстр, а телом жилист и крепок, как я заметил), Маша, обращаясь ко мне, произнесла:

— Это тот самый знаменитый и почти легендарный отец Сергий Разумцев, о котором вся православная Москва шумит. О нем самом нужно в Книгу Гиннесса писать.

— Чем же он отличился?

— Прежде всего, яркий проповедник и публицист, — сказал Алексей. — Я его еще по Киеву знаю. Он и в Сербии воевал, и в Приднестровье, и в Абхазии.

— А во-вторых, — добавила Маша. — Гроза всех кришнаитов, неговистов и прочих сект. Заодно и тем, кто в ереси жидовствующих перепадает. Спуска никому не дает, пощады не жди. Он сам бывший десантник, и у него какой-то там пояс по каратэ. Рука тяжелая, вразумляет и словом и делом.

— У нас два таких воинственных священнослужителя, — продолжил Алексей, — на которых косо поглядывают в патриархии. Отец Анатолий Берестов, с Крутицкого подворья, — он сам доктор медицины, лечит наркоманов, изгоняет из обмороченных бесовские силы, возвращает из тоталитарных сект в лоно Православной церкви. И отец Сергий. Один раз мне самому довелось принимать участие в его акции. И смех и грех.

— Расскажи, — попросила Маша.

Мне тоже было любопытно.

— Дело было года три-четыре назад. К нему обратилась некая женщина, прихожанка. Сказала, что ее дочь, школьницу, обработали кришнаиты. Ходит теперь с обритой головой и побрякушками, дома не ночует, на уроки не ходит. А последние два месяца вообще живет в их кумирне, и ее там вроде бы пичкают наркотиками и насилуют. Отец Сергий очень скор в своих решениях и поступках. В тот же час мы на двух машинах отправились в это кришнаитское капище. Нас было семеро. А тех — десятка четыре или пять. Но мы-то на своей земле, на русской. Разумцев летел впереди всех, с развевающейся бородой и в рясе. Надо сказать, что главный кришнаит тоже имел какой-то каратистский пояс. Да еще встретил нас с железным костылем в руках. И оборону они поначалу держали крепко. Но сломались все-таки быстро. Когда вышибли двери, кришнаиты забегали по всему арендованному логову, как разноцветные тараканы. Только успевай давить подошвами. Батюшка и давил, от чистого сердца. Главного кришнаита загнал в унитаз, как он только там уместился! Словом, девицу забрали и возвратили матери. Потом ею уже иеромонах Анатолий Берестов занимался. А нам в отделении — милиция приехала только под конец трагикомедии — лишь спасибо сказали. Потому что сами ничего с этими кришнаитами поделать не могли.

— Н-да! — с уважением произнес я. — Впечатляет. Не перевелись, значит, еще на Руси Осляби и Пересветы. Да ты и сам, вон, господина Грабовского с лже-Даниилом не хило дубиной попотчевал.

— Иной раз — сил нет терпеть, — признался Алексей. — Вроде и не годится так, а другого выхода-то и нет. Не будем активно сопротивляться, совсем сомнут. И ноги о душу вытрут.

3

До начала литургии оставалось еще полтора часа. У нас было время, чтобы продолжить поиски. Не исключено, что Агафья Максимовна и сама придет в Воскресенский собор, к службе.



— А я опять видела Якова, но уже с двумя какими-то черненькими подозрительными типами, — сказала Маша. — Мне показалось, что он их отчитывает. А когда заметил меня, то быстренько отошел от них и начал ломаться. А на мой вопрос: «Что за люди?», ответил: «Какие? Разве это люди, это — сволочи». Словом, очень странно.

— А я встретил доктора Брежнева и дочь Скатова, — отозвался я. — И они меня постарались «не узнать». Кстати, как ее зовут?

— Лариса Васильевна, — произнес Алексей.

— Но и это еще не все. Самое странное, что мне попались на глаза Ольга Ухтомская и... Света Ажисантова. Живее всех живых, как Лениниана.

— Ошибка исключена? — спросила Маша. Алексей задумчиво молчал.

— Я даже гнался за ними, но они убежали.

— Тебе девушек никогда не догнать, — усмехнулась она. Не может не надерзить. — Ребус какой-то.

— Да и мне кое-кто встретился, — сказал наконец Алексей. — На окраине Нового Иерусалима. Не хотелось говорить. Высокий старик с длинной бородой и в черной шляпе. Тот самый...

Мы поняли, кого он имеет в виду.

— Еще один призрак, — промолвил я. — Путешественник по эпохам.

— Знаете, в чем дело? — произнес Алексей. — Почему у нас все пока что не так получается, как бы хотелось? То мешает что-то, то авария, то мимо цели проходим. Потому что мы спешим, торопимся, пытаемся поскорей найти, а о Боге-то и забыли. О литургии вспомнили только сейчас, да и то благодаря отцу Сергию. Не исповедовались, не причащались. А какое может быть «умное делание», какой результат без приобщения Святых Даров, Святых Таинств, без чистосердечной молитвы? Никакого. Все труды напрасны. Принимая Тело и Кровь Господа, мы соединяемся с Богом. Не зря священник восклицает во время литургии: «Христос посреде нас!» Сами ангелы стекаются в алтарь за Евхаристией. Потому что это истинный источник жизни, подлинная сокровищница веры. Первое средство против духовного зла и всяческих «призраков». И мы с ангелами и небесными силами составляем в служении этом единый хор, одну церковь, одно собрание. Вот что такое Херувимская песнь и Божественная литургия. А мы ищем не там, где надо. Вот потому и не находим.

— А если ты причастишься без веры, без покаяния? — спросил я, подумав почему-то о Якове: а ну как и он заявится на службу?

— У таких сам Господь уста замыкает, — ответил Алексей. — Сказано Христом: не давайте святыни псам. Они и не могут взять, потому что это для них как огненный уголь. Бывает, что даже нечестивый покойник, которому перед смертью священник по просьбе родственников вложил в рот Святые Дары, встает ночью и выплевывает их на землю. Жжет и после кончины. Зато от праведного христианина, чья причастившаяся душа переходит в загробный мир, бесы бегут, как от молнии, а сами ангелы открывают небесные врата и провожают до престола Пресвятой Троицы... Мария Египетская начала свой великий покаянный подвиг и многолетнюю борьбу со страстями именно с причащения Тела и Крови Христовых. А мы забыли о том, что нужно было сделать в первую очередь! Это я виноват. Глазами видел, а душой нет. И умом ослеп. Думал, что мы отыщем святые мощи благоверного Даниила Москов­ского по человеческому наитию, без приобщения Святых Даров. Слепец!

Я еще никогда не видел его столь расстроенным. Маша тоже заволновалась, а Алексей продолжил себя корить:

— Последнему дураку ясно, что без Бога — не до порога. А Тело и Кровь Господа придают человеческому разуму, всему организму самые чудесные свойства. Непостижимые и таинственные. Вот был такой случай во времена константинопольского патриарха Мины, в шестом веке. Один еврейский мальчик, сын стекольщика, вместе со своими сверстниками-христианами пришел в православный храм и причастился Христовых Таин. Вернувшись домой, он рассказал об этом своему отцу-иудею. Тот так разгневался, что в неистовстве бросил отрока в плавильную печь. Супруга стекольщика три дня искала сына по всему городу. Пока не пришла в мастерскую мужа. Здесь она сквозь собственные рыдания вдруг услышала голос сына. И с ужасом обнаружила мальчика в плавильне, среди раскаленных углей. Он был невредим, и она вытащила его из печи. Каким же образом это произошло? Мальчик сказал, что некая женщина в светлой одежде часто приносила ему воду для погашения горящего угля, а когда он просил есть, давала пищу. Об этом писали церковные историки Евагрий и Никифор. Тело и Кровь Христова спасли его и очистили. Потому что на голгофском кресте Господь сам принес Себя в жертву для спасения всего человечества и каждого из нас. Своей Кровью Он омыл наши грехи, Своими страданиями избавил нас от вечных мук, Своей смертью даровал нам жизнь вечную. И за каждой литургией искупительный подвиг Христа не просто вспоминается, всякий раз при ее совершении вновь и вновь приносится жертва, спасающая род человеческий. Любовь Христа к нам настолько велика, что Он постоянно отдает Себя на заклание, чтобы Своими Пречистыми Телом и Кровью освящать нас и возрождать... У новомученика Вениамина, митрополита Петроградского, расстрелянного большевиками, даже Божественный огонь во время литургии — огромный пучок огня — вращался и сходил в чашу! А какую благодатную силу испытывали в храме люди в эти минуты! А к какой великой и страшной Тайне приобщается сам священник, который невидимо соприкасается с огненной Божией благодатью, его служение в эти мгновения даже выше ангельского, потому что он несет Самого Христа и преподает его молящимся. А я-то, старый дуралей...

— А отец? — перебил его я, поскольку он был готов вновь заняться самобичеванием и даже теребил бороду. Пойдет еще рвать в клочки — не остановишь!

— Что — отец? — настороженно переспросил он. — Ну, отец мальчика, стекольщик. С ним-то что?

— А-а... Его самого по приказу императора бросили в плавильную печь. Как неисправимого злодея. А был еще случай. К преподобному Макарию Египетскому пришел в пустыню мужчина, который вел за собой лошадь. И говорит монахам, ученикам старца, что это его жена. Что за дикость такая? Он отвечает: она была нечестивой, а один распутный чародей и обратил ее в лошадь. Монахи подивились, но поверили. Надо заметить, что Древний Египет — это вообще колыбель всякой магии и чернокнижества. Так что вполне возможно. Монахи и человек с лошадью пришли к старцу Макарию. Он-то тоже был прославлен чудесами, только христианскими, получив дар от Господа, а не от сатаны. И авва, лишь взглянув на них, говорит: я не вижу в ней ничего скотского, ведь это не в теле ее, а в глазах смотрящих на нее — это обольщение демонов, а не истина вещей. Несчастье случилось оттого, что они оба уклонялись от приобщения Христовых Тайн, от Святых Даров, не приступали к причастию. И едва он, помолившись, окропил женщину святой водой, чары исчезли. Все вновь увидели вместо лошади человека. Это известный факт, о нем упоминает Палладий Еленопольский в Истории египетского монашества. Всего несколько недель или месяцев без причастия — и человек уже становится беззащитным перед колдовством и нападением демонов!

— Откуда ты все помнишь? — с некоторой завистью спросил я.

— Сам не знаю, — пожал он плечами. — Как-то ложится на ум, когда читаешь, вот и все.

— У меня такого не бывает.

— Для этого надо сначала самому ум иметь, — заметила Маша.

Язва, одно слово. Но и я в долгу не остался:

— К его раздаче я стоял хотя бы последним в очереди. Ты за мной вообще не занимала.

— Да что вы все время цапаетесь? — осерчал Алексей. — Как собака с кошкой. Давайте-ка лучше еще поищем Агафью Максимовну. Она где-то здесь, я чувствую.

И мы вновь разошлись в разных направлениях.

События последующего часа можно было определить, как некогда симфонию Шостаковича: сумбур вместо музыки. Мало того что область таинственного раздвинулась до невероятных пределов, но меня кто-то еще и кольнул в руку. Наверное, именно поэтому в голове моей все смешалось, «как в доме Облонских». Обитатели этого «дома» напоминали тасуемую перед глазами колоду. Тузы, шестерки, дамы, короли и джокеры. С хорошо знакомыми лицами. И если бы не литургия (как я оказался в храме? почему меня поддерживают Алексей и Маша? откуда там, слева, Яков?), если бы не звучный голос отца Сергия, если бы не ангельское пение вокруг, еще неизвестно, пришел бы я в себя вообще? А то бы, как вышел из телесной оболочки, так бы и не вернулся обратно.

Но по порядку. Прежде всего, это я обнаружил Агафью Максимовну. Хотя нет. Вначале, когда я шел от Голгофы к Гробнице царей, меня обогнал какой-то «черненький» и толкнул в плечо. Он извинился, проследовал дальше и исчез. Укола я даже не почувствовал. Это потом, спустя минут десять, в голове началась свистопляска. Половецкие танцы и железное болеро. А пока я продолжал себе спокойно идти и вдруг разглядел среди кущи деревьев с янтарно-изумрудной листвой едва заметную тропинку. Интересно, куда она может вести? Развинув ветви, я нырнул в чащу и пустился по неизведанному пути. Очень скоро я выбрался к уединенной беседке. «Вот замечательное место для духовного бдения и собирания мыслей!» — подумал еще я. Хотя у самого меня к этой минуте, напротив, мысли стали начинать разбегаться в разные стороны, а в глазах — двоиться. Кроме того, я отчетливо стал слышать голоса. Доносились ли они из беседки, или звучали уже в мозгу, не знаю. Разница невелика, потому что слов я все равно разобрать не мог.

Единственное, что сумел уловить, это имя: «Даниил Московский». Выходит, речь шла как раз о нем, святом благоверном князе. Затем из беседки появились двое. (А в моих глазах — четверо.) Два доктора Брежнева и две Ларисы Васильевны Скатовы. Вся группа была чем-то озабочена. Обе хрупкие женщины казались еще меньше рядом с парой врачей-гигантов. Но на сей раз они меня узнали и даже вежливо поздоровались.

— Виделись уже! — ответил я, услышав свой собственный голос словно издалека. Как будто кто-то вещал в радиоприемник, упрятанный в мою черепную коробку. Сквозь помехи в эфире.

Они торопливо прошли мимо, причем астральные двойники даже забегали вперед. «Что же я такое съел на завтрак?» — подумал я и начал тереть платком глаза. Я тогда еще не связывал свое состояние с толчком «черненького». Из истории мне было известно немало случаев, когда люди раздваивались или душа покидала тело и наблюдала за физической оболочкой со стороны. Например, в 1796 году, 2 ноября, Екатерина II ночью приказала фрейлинам себя одеть и направилась вместе с ними в тронный зал. Там им представилось следующее зрелище: в зеленоватом свете на троне сидела точно такая же императрица и ласково улыбалась. Екатерина I упала без чувств, а через два дня ее разбил апоплексический удар. Точно такая же картина наблюдалась и при Анне Иоанновне — две царицы, рядышком, на одном троне. Весело разговаривают и щебечут. Бирон, выбрав по своему усмотрению «правильную», приказал изумленному взводу гвардейцев стрелять в другую. Но солдаты настолько остолбенели, что не решились этого сделать. Две императрицы спокойно удалились в свои покои. Все это засвидетельствовано очевидцами. Возможно, тут имела место какая-то хитрая политическая игра с реальными физическими двойниками, но, скорее всего, фрейлины и Бирон с солдатами столкнулись с явлениями мистическими, из сакрально-таинственной области мира. И это лишь наиболее известные случаи с царствующими особами. А вот в 1845 году в Лифляндии, неподалеку от Риги, находился пансионат для благородных девиц. Сорок две воспитанницы этого заведения на протяжении трех лет неоднократно видели свою раздваивающуюся классную даму, Эмилию Саже, француженку из Дижона. Она могла одновременно вести урок в комнате и прогуливаться по саду, пить в столовой чай и отдыхать на веранде в кресле. Обе Эмилии, когда до них дотрагивались, имели материальную плотность. Потом одна из них исчезала. Оставшаяся Саже, настоящая, ничего не могла объяснить по этому поводу, смущенно пожимая плечами. Воспитанницы, в конце концов, настолько привыкли к этому двойничеству, что уже не обращали внимания, только порой ошибались, принимая астральное тело за реальную Эмилию Саже, а то имело привычку не отвечать ни на какие вопросы. Об этом подробно написала баронесса Гильденштуббе, одна из учениц пансионата. Не могло же быть такой массовой и столь длительной галлюцинации? Или они там одними лифляндскими мухоморами питались?

Я сегодня грибную пиццу с глюками на завтрак не ел, но когда вошел в беседку, то, не надо быть Гильденштуббе, разглядел двух Агафий Максимовн. И обе не подавали никаких признаков жизни.

4

Что же такое православная мистика? Это совершенно особенный духовный воздух, атмосфера Божественного мира, сверхчувственное и сверхразумное постижение его. Так Савл, по дороге в Дамаск, услышав и увидев Христа (который остался недоступен его спутникам), обратился в Павла, сделался Его ревностным апостолом. И подобными небесными видениями и откровениями исполнена вся жизнь православия. Это реальный христианский опыт миропонимания, богопознания, основанный на ирреальных фактах, недейственных с земной и научной, дольней точки зрения. Но есть горний смысл, проявляющийся во всех чудесах и знамениях. Ученые не могут объяснить ни сохраняющийся лик Спасителя на Туринской плащанице, ни чудо схождения Благодатного Огня в Иерусалиме, ни многое-многое другое. Тогда они начинают выдумывать теорию эволюции и происхождение человека от обезьяны, то есть, попросту говоря, от дьявола. А на «обезьяну» все спишется... Но у тех, кто имеет внутри себя Царство Божие, ум не блуждает в поисках рационального объяснения всего и всякого, а озаряется Фаворским светом Преображения, Софией Премудрости. Тогда весь мир и все творения видятся в этом свете. Тогда возможны любые православные чудеса. Когда Мотовилов, послушник Серафима Саровского, умолил его явить ему Духа Божия, в нем живущего, старец выполнил просьбу. Он вдруг облистал, как солнце, окруженный ослепительным сиянием. Мотовилов ощутил сладостную теплоту, благоухание и небесную радость. А когда явление окончилось, преподобный снова предстал перед ним в своем обычном виде. И такие образы духоносности можно наблюдать сейчас, в наши дни, например, среди монахов-исихастов с Афона. Да и в России тоже. Она ведь велика, чай, не одна Москва-блудница.



Обо всем этом нам говорил отец Сергий Разумцев, когда мы уже глубоким вечером сидели в его небольшом домике на окраине Нового Иерусалима. Матушка потчевала нас вкусной гречневой кашей с черносливом, пирогами с капустой и травяным чаем, а их пятеро детей спали в соседних комнатах.

— Сподобил меня нынешним летом Господь в поездку на Афон, к схимонаху Доримедонту, — неспешно продолжал батюшка. — Осталось там русских, на этой частичке Святой Руси, считанные единицы. А ведь первая наша обитель на Горе — Успенский монастырь — Ксилургу — известен еще с одиннадцатого века. Оттуда да с Пантелеймонова монастыря вышли и отцы русского монашества Антоний, Нил Сорский, Паисий Величковский... До революции тысяча церквей и больше десятка тысяч монахов там подвизались, и половина из них — из России. Сейчас — крупицы. Богоборцы вынашивают планы превратить Афон в туристический центр. И это то святое место, где даже идолы каменные вдруг возопили, когда Пресвятая Дева ступила на берег: «Люди, обольщенные Аполлоном, идите в Климентову пристань и приимите Марию, Матерь Великого Бога Иисуса!» А Богородица пред отъездом сказала: «Благодать Господа да пребудет на месте сем. Всего будет у них довольно при малом попечении и жизнь небесную они получат и не оскудеет милость Сына Моего от места сего до скончания века...» Стало быть, когда последний монах уйдет с Афона, наступит конец времен, Апокалипсис. Этого антихрист и добивается. Чтобы прервалась непрерывная молитва афонских исихастов. Чтобы поприще и училище святости исчезло. А там сейчас — животворящее начало для России и души русского народа.

Он замолчал, а потом добавил, обводя всех нас своим ясным васильковым взглядом:

— Афонский схимонах в скиту сказал мне в откровенной беседе, что в сентябре вновь откроются святые мощи Даниила Московского. На благо всей России. Я знаю, что вы в поисках. Но не вы одни ищете.

— А кто еще, батюшка? — спросила Маша.

— И другие православные люди. И безбожники. И авантюристы всякие. И прямые сатанисты, слуги дьявола, — отозвался он. — Кто по своей воле, кто по приказу, кто по зову сердца, кто по велению демонов. Да вы уже, наверное, с некоторыми из них сталкивались.

«А что есть „воля”, что есть „зов”?» — подумалось мне. Почему я здесь, с ними? Ведь я не такой уж верующий человек. Был, по крайней мере.

— Не вера рождается от чуда, а чудо от веры, — словно отвечая мне, произнес отец Сергий. — А человеку самому дано выбирать, в мире есть три воли: Божеская предлагающая, дьявольская искушающая и человеческая выбирающая. Сегодня перед литургией ты был совсем обморочен. А сейчас даже просветлел как-то.

— Расскажи-ка нам еще раз, что же там произошло, в беседке? — попросила Маша. — Я лично ничего не поняла. Сумбур какой-то вместо музыки.

Мы с ней все-таки одинаково мыслим. А что я мог им сказать толкового? Я, конечно, повторил историю, как мог, но легче от этого никому не стало, потому что мне самому было непонятно ничего. Я только-только начал приходить в себя. И то благодаря матушкиному целительному чаю, настоянному на разнотравье. Наверное, мне вкололи какой-то сильнодействующий наркотик-галлюциноген. А может быть, хотели убить. Или чтобы я сам покончил с собой. Потому что мысли такие у меня были. Я уже видел себя взбирающимся на какой-то откос, чтобы прыгнуть вниз. Смотрел откуда-то сверху, совершенно равнодушно и отрешенно. А человечек — я! — все карабкался и карабкался, ломая ногти о камни. Если бы меня не остановили неизвестно откуда появившиеся Маша и Алексей. И если бы не отвели в храм, где я сразу же успокоился...

А до этого, я помню, вошел в беседку, где увидел Агафью Максимовну (двух). Мое первое впечатление вновь оказалось обманчивым. Она была жива, просто пребывала в каком-то оцепенении. Может, отрешенно от всего беззвучно молилась? Я помню, она сказала, что надеялась увидеть не меня, а Алексея, но... Раз уж так вышло. Больше нет времени ждать. Ей надо торопиться. Становится опасно. Даже здесь, в Новом Иерусалиме.

Не знаю, сколько минут занял наш разговор. Но она сказала мне что-то очень важное. Что-то, касающееся святых мощей Даниила Московского. Где их надо искать, у кого. А где — хоть убей, не помню! Будто вырезали кусок мозга, отсекли часть памяти. Вскрыли паталогоанатомической пилой «джидли» черепную коробку, поковырялись внутри и вытащили самое важное. Я должен был передать ее слова Алексею. А что передавать-то? Обрывки мыслей, как пепел от сожженной соломы? Я даже не помню, как оказался у какого-то колодца. И куда делась Агафья Максимовна. Дна не было видно, но там что-то урчало и плескалось. И слышалось мое имя. Шепотом, словно призывали. Я заглядывал в пугающую бездну и хохотал. Вот это я помню.

Потом... мне вновь встретился Яков. Но уже не один, а с высоким стариком с длинной бородой и в черной круглой шляпе. Они куда-то тащили меня, но я, кажется, вырвался и убежал. Или мне кто-то помог? Какие-то встретившиеся монахи. Да, верно. Сам я представлял собой заряженный чужой волей манекен. Лишь изредка ко мне возвращался разум. Как будто включался свет, но потом вновь наступали потемки. Вот во время этих сумерек я и полез на склон горы.

— Монахи и сказали нам, где тебя искать, — промолвил Алексей.

— А что ты еще помнишь? — добавила Маша. — Видел снова Ольгу Ухтомскую?

— И не только ее! — огорченно ответил я. — Кажется, я видел всех. Всех, кто оставил какой-либо след в моей жизни. И хороших, и дурных людей. И живых, и мертвых. Они буквально ходили за мной косяками, как рыба в море. Только успевал отмахиваться. Я бежал, падал, поднимался и опять бежал. Но за посох держался крепко. Им-то я и лупил в морды.

— Заехал даже одному прихожанину, — покачал головой отец Сергий. — Совсем уж ни за что ни про что.

— Он был очень похож на доктора Грабовского, — вспомнил я.

— Наверное, ты вообразил себя этаким Бэтманом, — сказала Маша. — Летучей мышью, и весь в резине.

— Не знаю, кем уж я там себя воображал, но мне было очень скверно. А главное — пустота внутри. Как в том колодце. Совершенно пустой сосуд, ни капли влаги.

— Ничего, это катарсис, трагическое очищение, — вновь сказала Маша. Кое чему она у меня все-таки научилась.

— Сосуд не разбился, а это важнее всего, — заметил Алексей.

— А источник воды неиссякаем, — добавил отец Сергий.

— Но почему же я не помню того, что мне открыла Агафья Максимовна?

— Вспомнишь, — подала голос матушка, молчавшая все это время и уже убиравшая со стола. — Обязательно вспомнишь. Утро вечера мудренее.

СКВОЗЬ ВРЕМЯ — В ВЕЧНОСТЬ



...из стенограммы 27 июля 1918 года. Кремль. Присутствовало: 13 человек. Потом — еще двое.


Каталог: text
text -> Органические продукты. Сырье для органического синтеза на сас может быть получено несколькими способами
text -> Современные химические источники тока
text -> Оглавение
text -> Национальная медицинская ассоциация оториноларингологов
text -> Национальная медицинская ассоциация оториноларингологов
text -> «философия общего дела» Н
text -> Вопросы к экзамену по дисциплине «История государства и права зарубежных стран»
text -> Восстановление старых фотографий


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   25




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница