Посвящается жене Жене


Войков. Я кончил. Каменев



страница19/25
Дата09.08.2019
Размер1.38 Mb.
#126995
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   25
Войков. Я кончил.

Каменев. Убедительно.

Ульянов-Ленин. Жаль только, что торжественный исторический акт превратился в работу мясников.

Войков. Не моя вина. Эта скотина Юровский так спешил, что даже не дал мне зачитать постановление. Только мальчика-поваренка оставил, и то по моей просьбе.

Бухарин. К черту вашего поваренка, не о нем речь. Его ли это голова в колбе? Нам нельзя ошибиться. А то еще подсунули черт-те кого!

Свердлов. Это верно. Нам надо представить доказательство Господа, кто знал Николашку лично?

Лацис. А какого дьявола надо везти голову в Америку?

Крестинский. Тем более что момент казни зафиксирован Шнеерсоном. И, насколько я понимаю, он уже в Штатах.

Войков. Да, Яков с нашим японским товарищем Хакамадой отправился вместе с обеими кистями рук через Дальний Восток к Шиффу.

Зиновьев. А то, что это именно он, царь, сомнений у меня нет. Удивляюсь только, что он так рано поседел. Смотрите: волосы и на голове и в бороде все белые.

Эйдук. Я сам уже поседел со всей этой свисто­пляской. Ночами стал плохо спать.

Радек. Прими желудочные капли.

Эйдук. Не помогает. А отчего у него лоб разворочен?

Дзержинский. Вы какими пулями пользовались?

Войков. Разрывными, калибра 7.65. Ну и... штыками.

Ульянов-Ленин. Не надо подробностей. Мы за­слушали архиважный отчет товарища Войкова и теперь должны решить, что делать с головой последнего тирана России.

Свердлов. Да брось ты! Тирана выискал. Ничтожный, слабый человечишка. Да будь на его месте кто другой... да любой из нас, хоть этот подлец Коба... Кстати, почему его нет?

Петерс. В Царицине.

Свердлов. Так вот. Россией можно управлять лишь предельно жесткого, без соплей, с кровью, с массовым избиением и террором. Русский народ заслужил все свои страдания в настоящем, заслуживает их и в будущем. Это ему — суровая месть за все еврейские погромы. Прощения нет и не будет. Мы должны посеять здесь такой хаос и ужас, чтобы сто поколений не оправилось.

Бухарин. И православие вырвать с корнем. К чертям собачьим.

Эйдук. Как бы нас самих с вами не вырвали. Думаете, долго будут терпеть? Евреев-то.

Свердлов. Вот потому во главе правительства и должен стоять Ульянов. Или на худой конец Калинин.

Калинин. Я что. Я не возражаю.

Свердлов. Заткнись. Если во главе встанет Троцкий, то антисемитские настроения моментально усилятся и сметут всех. Время для открытого каганата еще не пришло.

Троцкий. Я прекрасно помню, как 25 октября, лежа на полу в Смольном, Владимир Ильич сказал мне: «Товарищ Троцкий, мы вас сделаем нарком­внуделом, вы будете давить буржуазию и дворянство». А я и против этого поста возражал. Я говорил, что, по моему мнению, нельзя давать такого козыря в руки нашим врагам, я считал, что будет гораздо лучше, если в первом революционном Советском правительстве не будет ни одного еврея. Владимир Ильич отвечал: «Ерунда. Все это пустяки». Помните, Владимир Ильич?

Ульянов-Ленин. Прекрасно помню.

Троцкий. И мои доводы оказались сильнее. Если бы я стал единоличным замом, зампредсовнаркома, я, может быть, смог бы сделать гораздо больше, чем на посту руководителя нашей иностранной политикой, но все наши враги утверждали бы, что страной правит еврей, поскольку нет ни одного антисемит­ского воззвания, ни одной статьи, где бы ни упоминалось мое имя. Как персонифицирующее собою всю советскую власть.

Ульянов-Ленин. Согласен. Хотя во мне и в самом течет еврейская кровь.

Каменев. Простым массам об этом знать вовсе не обязательно.

Луначарский. Трудно жить в России, господа, трудно. Никакой ни культуры, ни цивилизации.

Бухарин. Надо скорее закрывать все церкви, монастыри, лавры. В первую очередь — Свято-Данилов, Чудов, Успенский соборы. Мощи безжалостно выбрасывать, а еще лучше — свозить в одно место и обливать серной кислотой или негашеной известью. Войков химик, он знает, как это делается. Да и опыт есть.

Войков. Увольте. Я в Екатеринбурге-то чуть умом не тронулся, когда глядел на все это...

Дзержинский. А надо иметь железные нервы, не распускать нюни. Вот на прошлой неделе мы раскрыли заговор некоего полковника Новоторжского. Не хотел, сволочь, сознаваться. Так что вы думали? Поручили вести допрос Землячке. А у нее мертвые начинают языком болтать. И...

Ульянов-Ленин. Ну хватит, хватит. Мы здесь не за тем собрались. Полночь уже. Давайте решать по существу.

Зиновьев. Предлагаю голову последнего русского императора сохранить в спирте и оставить в музее в назидание будущим поколениям.

Бухарин. Я — за.

Каменев. Категорически против. А вы не подумали о том, что нежелательные элементы станут поклоняться ей как святыне? Что это посеет в простых умах смуту?

Крестинский. Верно.

Радек. Я бы ее отдал этим... которые в мяч играют.

Лацис. Тогда — что же? Сжечь?

Свердлов. Все главные жертвоприношения по иудейской традиции совершаются в виде сожжения. Холокост.

Эйдук. Согласен.

Петерс. Это самый лучший вариант.

Дзержинский. Не возражаю.

Ульянов-Ленин. Будем голосовать. Кто за сакральный холокост последнего императора? Тринадцать — за, двое — против. Решение принято. Предлагаю поручить исполнение этого акта возмездия товарищу Троцкому.

Троцкий. Только все присутствующие должны обязательно расписаться под протоколом.

Радек. Да хоть кровью...

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Утро вечера оказалось не мудренее, а мудрёнее, по крайней мере, самого главного я так и не вспомнил: что велела мне передать Алексею Агафья Максимовна? Но ведь и он сам, как признался нам три дня назад, ничего не помнил из той ночной задушевной беседы у костерка с отзывчивым странником и заступником с торбочкой на спине двадцать лет назад, принятым им за Николая Угодника. А кто еще может бродить по дорогам России, скоро помогая в нужде человеческой? И когда русский человек не нуждался, не горевал, в какие такие сказочные времена? И нет на земле иного народа, кто бы так безмерно любил и славил святителя Николая. В каждом городе есть храм или придел его имени, а то и не один. Да и первая православная церковь на могиле убиенного язычниками Аскольда в Киеве в конце II века — в его честь, а в самой Москве до революции их было тридцать из сорока сороков, в Новгороде же Великом — и вовсе столько, сколько дней в году... А за что сам святитель любит Русь, народ наш, грехами замутненный, молится за него неустанно, помогает?



Об этом у нас и шла речь в «жигуленке», который нам одолжил отец Сергий. Путь наш лежал в Черусти, опять на другой конец Подмосковья. Машину теперь вел я, хватит нам дорожных происшествий. Маша подремывала на заднем сиденье, а Алексей расположился рядом со мной.

— За что? — произнес он. — Отвечу словами замечательного вятского писателя Никифорова-Волгина, растерзанного энкавэдэшниками: «Дитя она — Русь. Цвет тихий, благоуханный, кроткая дума Господня, любимое Его дитя. Хоть и неразумное. А кто же не возлюбит дитя, кто не умилится цветиком?»

— С блюдечком земляники, — подала голос Маша.

Я-то думал, что она спит. Все утро ругала меня, что я ничего не могу вспомнить. Зато не нарушаю правил дорожного движения.

— Но и с ядерными боеголовками, — добавил я. — На всякий-то случай. Земляника и Тополь-М: это впечатляет. Звучит, как музыка.

— А в этом нет ничего странного, — заспорил Алексей. — Сама Россия никогда не угрожала Западу, напротив, именно она была всегда для него как кость поперек горла. Да тот же Аскольд. Он хоть и напал на православный Константинополь по наущению хазар, но риза Божией Матери из Влахернской церкви, погруженная в море, явила чудесную помощь защитникам города — шторм разметал корабли руссов. Пораженные этим небесным знамением, Аскольд и Дир прислали в Константинополь посольство с просьбой о крещении их с войском. Где еще видно подобное в мировой истории, даже с военной точки зрения? Военачальники, князья, у которых было еще достаточно сил, вместо злобы и мести обретают разум идти на поклон и смиренно просят просвещения в чуждой им доселе веры Христовой? А поражение становится победой Руси — в духоносном смысле! Аскольд, кстати, принял в крещении имя Николай. Первое, Аскольдово, Крещение Руси спасло ее от распада, заложило главную основу создания будущего великого государства. И даже его мученическая смерть стала первым же цареубийством на Руси, причем не от внешних врагов, а от собственного народа, что тоже страшно промыслительно и связано через века с гибелью последнего русского царя Николая II. Так что земляника земляникой, а врагов у России всегда хватало. И если бы язычник Святослав не нанес своими «боеголовками» сокрушительный удар по Хазарскому каганату, главному врагу православия, то изучали бы мы сейчас Талмуд, а не Священное Писание.

— Ну, бациллы-то хазарской чумы никуда не делись, — сказал я, осторожно ведя машину. — Вспомни пятнадцатый век, шестнадцатый, Иосифа Волоцкого, Схарию. Когда даже митрополит Зосима и высший государственный дьяк Федор Курицын впали в ересь жидовствующую. Раковая опухоль вползла даже в царские чертоги. Да и сейчас...

— Метастазы по всему миру, — ответил Алексей. — Это и есть глобализм. Пустые слова о гуманизме, о свободе, о личности, о правах. Сейчас нас лишают национального сознания, потом лишат государственности. Исторические события обессмысливаются. Намеренно создаваемый хаос в мозгах ведет к космическому хаосу в будущем. К небытию. К хаокосмосу. Вот уж действительно самый глобальный проект в ведомстве антихриста.

— Бьют не только по православию, — заметил я. — По Исламу еще хлеще.

— Это-то ясно. В надежде, что мы расчистим поле, поубивав друг друга. Сейчас события в мире сменяются с огромной скоростью. Просто невозможно представить, что можно ожидать на следующий день? Завтра.

— Завтра мы должны наконец найти то, что ищем, — вновь подала голос Маша.

— Это да. Но я и о другом тоже. О том, что смысл и осознание отстают от происходящих событий, скорее всего намеренно, искусственно, опять же ради грядущего хаоса. Они не успевают осесть и приводят к общечеловеческой «зауми». Тогда уже не нужна никакая религия. Сплошное неверие. А если смысла лишают события, то события обессмысливают смыслы. Словом, полная чехарда в мозгах. Конец истории.

— Зачем только это нужно? — спросил я.

— Штурм неба, — коротко отозвался Алексей.

Мы ехали по МКАДу. Было около восьми утра. Должны успеть к тому времени, когда в Черустях в детском приюте появится Ольга Ухтомская. Директрисса сказала, что она ни разу не пропускала своих дежурств и занятий с подопечными. Будем надеяться. Тем не менее Маша вновь начала меня подгонять.

— Ты не можешь быстрее? — говорила она, то и дело толкая меня в спину, словно я был молодым осликом, а она сидела в повозке.

— Леша, скажи ей, чтобы отстала, — попросил я.

— Маша, отстань от водителя, не будь такой бес­толковой, — выполнил он мою просьбу. Все-таки, тоже кое-чему у меня научился, по крайней мере, обращению с девушками.

Затем Алексей вновь свернул на разговор о Николае Угоднике.

— В России даже в наши дни столько свидетельств его чудесного хождения в народе, что диву даешься. Кого из проруби вытаскивает, кому не дает замерзнуть, кого от разбоя спасает. Конечно, если обращаешься к нему с мольбой и просьбой. Даже в самом малом помогает. Во время войны, под Смоленском, идет женщина с мешком картошки, домой несет, малым детям, совсем обессилела, села и плачет. Из-за кустов выходит незнакомый старичок. «Чего плачешь? Давай помогу!» Взял мешок и — прямиком к ее домику, хотя женщина не сказала куда идти. Принес, а хозяйка даже не успела его отблагодарить. Потом только поняла: кто этот «скорый помощник», когда поглядела на иконку святителя Николая. Там же, в селе Милюково, в маленьком храме стоит резная фигура Николая Угодника. А на ступнях его — мягкие войлочные тапочки. Так прислужницы шьют эти тапочки ежегодно, поскольку они постоянно изнашиваются. Говорят, что именно в них святитель уходит из храма — помогать страждущим.

— Вот бы поглядеть на эти чудесные тапочки! — произнесла Маша. Больше она не толкалась. Вразумилась.

— Другой случай, — продолжил Алексей. — У женщины был прекрасный сад, но оттуда кто-то все время воровал яблоки. Взмолилась она Николаю Угоднику. Через неделю приходит к ней сосед и говорит: «Прости меня! Сколько раз пытался залезть к тебе в сад за яблоками, но постоянно вижу какого-то старичка-сторожа — и такой на меня страх нападает! Кто это?» Ясно кто. А вот еще: одна христианка омрачилась и решила перейти в секту баптистов. Из дома вынесла все иконы, в том числе и святителя Николая. Побросала в мусорный бак. Возвращается как-то от баптистов, смотрит — у порога ее дома промокший и озябший старичок стоит. «Дедушка, что же вы под дождем? Идите в избу, погрейтесь». «Не могу: хозяйка этого дома меня вы­гнала». Присмотрелась женщина внимательнее и узнала в нем Николая Чудотворца. Заплакала, раскаялась и вернула потом все иконы обратно... А у другой женщины был муж коммунист — безбожник. Сама-то она верующая. Захотел он тоже избавиться от икон и сунул их в сырую печь. Думает: придет жена, дрова разожжет, ее-то руками иконы и сгорят. Хоть и дурак, а понимает, не хочет на себя грех брать. Жена пришла, стала растапливать печь. А дрова не горят! Сколько ни билась, ни в какую. Тогда она начала их вытаскивать, а там — икона святителя Николая... Опять же во время войны. Шесть солдат выходили из окружения, на Западной Украине. По колено в снегу, мороз лютый. Видят — в поле крошечная избушка. «Ну, слава Богу, не замерзнем!» Вошли, там сидит старичок, подшивает валенки. Повалились они на пол, в тепло, и уснули. Просыпаются — утро. Но не на полу они лежат, а на земле, уже слегка припорошенные снегом. И над ними — не крыша, а ясное небо, и благовест где-то слышится. Пошли они на колокольные звоны и пришли в храм, а там кто-то из солдат и сказал, указывая на икону святителя Николая: «Вот наш хозяин ночной!» Я ведь, если бы не набрел тогда на костерок, тоже мог окоченеть к утру, — добавил Алексей. — И как сейчас вижу его ласковые глаза и улыбку в бороде.

— Мне бабушка тоже рассказывала один случай, — вспомнила вдруг Маша. — Она была верующей, меня крестила, но втайне. А в молодости — время было хрущевское — в церковь украдкой ходила. И постов не соблюдала, потому что на работе над ней смеялись и издевались. «Не буду поститься! — сказала она себе. — Что людям, то и мне». И стала есть всякие там бутерброды с колбасой перед Пасхой. Так мне потом рассказывала. Однажды уснула, во сне подходит к ней старичок, крепко берет за руку и говорит: «Пойдем со мной». Ведет по узкой тропинке, кругом мрачно и страшно. Подводит к пропасти. А оттуда — какие-то вопли, стоны, бурление. «Прыгай! — говорит старичок. — Ты же сама хотела: „что людям, то и мне”. Вот видишь — что людям...» Бабушка моя взмолилась и заплакала. С тех пор все посты соблюдала, даже несмотря на насмешки моей матери. А след от пальцев старичка на ее руке остался на всю жизнь, она мне всегда показывала, когда я в детстве озорничала. И историю эту раз сто повторяла.

— Но озорничать меньше ты от этого не стала, даже до сих пор, — вставил я. За что получил еще один толчок в спину.

Я заметил, что нам то и дело попадаются оставленные у обочины машины, преимущественно легковые. Некоторые были пусты, возле других копошились водители. Странно. Погода нормальная, шоссе более-менее свободно, только ехать и ехать. Двигатели, что ли, у всех заглохли? И в основном это были иномарки. Что вызывало меньшую тревогу, поскольку наш жигуленок пахал медленно, но исправно.

— Самый интересный случай произошел в 1956 году, опять же во времена Хрущева, — продолжил Алексей. — Он известен как «Зоино стояние», и потряс весь православный мир. Хотя об этом ни­где и никогда не писали. Но свидетелей были тысячи. А случилось это в Самаре, тогда еще Куйбышеве.

У меня вдруг запиликал сотовый. А перед нами еще одна «тойота» зафырчала и съехала к обочине. Чуть сбавив скорость, я поднес трубку к уху, уже догадываясь, кто это может мне звонить.

2

Я не ошибся. Как не узнать шепоток Олега Олеговича, куратора, похожий на вкрадчивый голос Горбатого из знаменитого фильма про «черную кошку»:



— Саша? Сашуля, ты где? Ты что от меня прячешься? Ответь. Я же тебя слышу. И вижу. Дурачок-маячок, я же тебя зубами порву...

Пришлось отключить мобильник.

— Кто? — настороженно спросила Маша.

— Путин! — хохотнул я.

А сотовый зазвонил снова.

И вновь не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Они, как две хорошие собаки-ищейки, шли параллельным курсом.

— Сучий потрох, гнида потная, козел нубий­ский, да я ж тебя... — сразу начал лаяться Толя Кемеровский.

Пришлось выбросить мобильник в окно, под колеса встречной «хонды».

— А это кто? — снова спросила Маша. — Тони Блэр, что ли? Или сам Буш-младший?

— Старшой, — отозвался я. — Академик Велихов. На симпозиум зовет. Пришлось отказаться.

— Радикально ты это делаешь, — с уважением заметил Алексей, словно выброшенная сотовая трубка была и для него тоже не ценнее окурка.

Я обратил внимание, что и «хонда» затормозила и съехала в кювет. Но не по моей же вине?

— Интересно, что это с машинами творится? — вслух произнесла Маша. — Вдоль трассы — сплошные «бумеры» да «мерседесы» стоят. К чему бы это? Может, вирус какой в карбюраторах?

— Почему бы и нет? — отозвался я. — Бывают же компьютерные вирусы, а этот — какой-нибудь карданный. Поражает исключительно запчасти к иномаркам.

Другого объяснения я подобрать не мог. Даже гаишник, возле которого я специально притормозил, лишь горестно пожал плечами: сколько «добра» до него не доехало! А что взять с «жигуленка» десятилетней давности? И мы отправились дальше. Прямиком в Черусти.

— Так вот, — продолжил Алексей. — О «Зоином стоянии». Девушка эта работала на трубном заводе. Решила вместе с друзьями весело отметить Новый год. Родители ее были верующие и возражали — Рождественский пост все-таки, но она не послушалась. Все собрались, а Зоин жених, Николай, где-то задержался. Молодежь веселится, танцует, только у Зои нет пары. Обидевшись, она сняла с божницы икону святителя Николая и говорит: «Если нет моего Николая, потанцую с Угодником, тезкой». Подруги сами испугались, хотели остановить, но она еще более дерзко ответила: «Если Бог есть, пусть Он меня накажет!» И с этими словами пошла в танце по кругу. Потом, как рассказывали очевидцы, комната наполнилась каким-то вихрем, вспыхнул ослепительно яркий свет. Все в страхе выбежали вон. Осталась лишь одна Зоя с прижатой к груди иконкой святителя — окаменевшая и холодная, как мрамор.

— И что дальше? — спросила Маша.

— Ее не могли сдвинуть с места, ноги будто приросли к полу. Стояла как статуя, но при отсутствии внешних признаков жизни была жива: сердце билось. Это наблюдали врачи. Но она не могла ни есть, ни пить. И каких бы усилий медики ни прилагали, в чувство ее привести не могли. А весть об этом «Зоином стоянии» быстро разнеслась по всему Куйбышеву. Впервые два-три дня многие ходили посмотреть на это странное явление. Однако и власти очень скоро опомнились. Подходы к дому были все перекрыты милицией и дружинниками. А приезжим отвечали, что никакого чуда тут нет и никогда не было. Зачем же тогда столько охраны нагнали? Да и ночью из дома слышались крики Зои: «Мама! Молись! В грехах погибаем! Молись!» Тем временем врачи констатировали окаменение тканей у девушки. Невозможно было даже сделать укол — иглы ломались. Что делать? Власти пошли на попятную. Не снимая охраны, пригласили священников. Но и те не смогли вывести ее из этого состояния или хотя бы взять икону из застывших рук. И только в праздник Рождества Христова отец Серафим Тяпочкин, который позже служил в Белгороде и был там по ложному обвинению заключен в тюрьму, освятив комнату с водосвятным молебном, сумел отъять из пальцев Зои икону Николая Угодника. Но сама она оставалась неподвижной. Отец Серафим сказал, что теперь надо ждать знамения в Великий день, в Пасху. Еще. Мимо охраны, сквозь которую и мышь не проскочит, несколько раз проходил некий благообразный старец. Он спрашивал у Зои: «Ну что, не устала стоять-то?» Потом также незаметно и необъяснимо уходил. Догадываетесь, кто это был?

Я лишь молча взглянул на иконку святителя Николая на ветровом стекле. Почему-то рядом с портретом Сталина. И семейным фотоснимком отца Сергия Разумцева со всеми пятью детьми.

— «Зоино стояние» продолжалось 128 дней, — рассказывал Алексей. — За это время множество жителей Куйбышева и окрестностей обратились к вере. Спешили с покаянием в церкви, некрещеные крестились, для просящих не хватало даже нательных крестиков. А некоторые милиционеры из охраны совершенно поседели, стали белыми как лунь. Дружинники говорили, что им было страшно смотреть на эту застывшую девушку, но рассказывать им было запрещено. Давали подписку, словно это государственная тайна. А паломники все стекались и стекались, тысячи, десятки тысяч людей. Отряды милиции, комсомольцев, их разгоняли, но потом сами из них многие стали верующими, а другие каким-то образом и пострадали. Как нечестивцы, касающиеся святыни или противящиеся чуду. Ведь известны случаи, когда человек сбрасывал на землю колокол, а вместе с колоколом и сам летел вниз. Или как Аффоний в Иерусалиме, на заре христианства, который хотел при погребении Богородицы опрокинуть Ее гроб, и на виду у всех ангел Господень отсек ему руки... Да, во все времена у людей большая потребность в чуде. Но чудеса являются тогда, когда они нужны для народа, когда сам Господь определит.

— Так что же с Зоей-то? — спросила наша Маша, поскольку Алексей замолчал. А я рулил дальше.

— В ночь на Светлое Христово Воскресение она ожила, — сказал он. — При этом громко взывала: «Молитесь! Страшно, земля горит! Весь мир в грехах гибнет!» Ее уложили в постель, постепенно к ней вернулась телесная мягкость. А когда спрашивали: «Как же ты жила? Кто тебя кормил?», она отвечала одно: «Голуби, голуби меня кормили...» Молитвами святителя Николая Господь помиловал ее, принял покаяние и простил грехи. Она прожила еще долго. А вот эта икона чудотворная находится сейчас в селе Ракитном Белгородской области, в Никольском храме, и возле нее уже пятый десяток лет горят неугасимые лампадки. Я был там, сам видел и прикладывался. А обо всем этом мне рассказывал еще в 1989 году игумен Герман, насельник Оптиной пустыни, который во время «Зоиного стояния» служил в кафедральном соборе Куйбышева. Советские газеты если и упоминали об этом в крохотных заметках, то как об очередном «обмане попов».

Мы подъезжали к Черустям. Я остановил машину и стал разминать мышцы, словно и сам за то время, что мы ехали, слегка окаменел.

— Зоя! — сказал я. — Тьфу, Маша. Пересаживайся за руль, дальше поведешь сама — я не знаю, где этот приют.

— Слушаюсь, Яша, — ответила она.

Еще через десять минут мы уже были возле ветхого двухэтажного особнячка с колоннами и мансардой. Вывески никакой нет. На окнах решетки. Сразу и не поймешь: то ли приют, то ли исправительное заведение. В последней стадии запустения. На самом отшибе да еще рядом с какой-то помойкой, от которой поднимался зловонный пар. Но детишки бегали и возле этого строения, и на мусорных кучах. Вместе с крысами, которые кишмя кишели. А само здание неизвестно на чем держалось: все скособоченное и перекошенное, колонны готовы были того и гляди рухнуть. Так мне, по крайней мере, показалось на первый взгляд. Мы вышли из машины.

— Хорошо, что директриса не признала во мне ту журналистку, которая к ней приезжала год назад, — негромко произнесла Маша.

— А почему? — спросил я. Алексей лишь горест­но оглядывался вокруг.


Каталог: text
text -> Органические продукты. Сырье для органического синтеза на сас может быть получено несколькими способами
text -> Современные химические источники тока
text -> Оглавение
text -> Национальная медицинская ассоциация оториноларингологов
text -> Национальная медицинская ассоциация оториноларингологов
text -> «философия общего дела» Н
text -> Вопросы к экзамену по дисциплине «История государства и права зарубежных стран»
text -> Восстановление старых фотографий


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   25




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница