Посвящается жене Жене



страница23/25
Дата09.08.2019
Размер1.38 Mb.
#126995
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

— Боюсь, — честно признался я. — Что выпустим наружу?

Я просто физически ощущал, что держу в руках какую-то глубоко сокрытую мистическую тайну, хранящуюся в шкатулке, может быть, на протяжении многих веков. Нечто до того сакрально-промыслительное, что дано знать далеко не каждому. Меня даже стала бить нервная дрожь, а колени ослабли. И испарина на лбу проступила. Алексей также не решался притронуться к шкатулке. Наверное, он ощущал то же самое.

— Эх, мужчины!.. — сказала Маша.

Она отодвинула нас в сторонку, еще раз провернула в замке ключик и медленно открыла крышку.

Ничего видимого сверхъестественного не произошло, только луч солнца заиграл на темном пергаменте. Внутри находилась книга или рукопись в коленкоровом переплете. Скорее, рукопись, потому что она была свернута в трубочку. Листы плотной бумаги, сшитые в тетрадь. Маша осторожно вынула ее и передала Алексею. Тот еще более бережно раскрыл. Сразу бросились в глаза старославянские или древнецерковные буквы, наползающие одна на другую. Текст был убористый, неровный, немного кривой, словно человек, писавший это, либо сильно спешил, либо у него просто не было подходящих условий, чтобы удобно и спокойно сесть и выполнить свою работу. И вообще разобрать что-либо было невозможно.

В университете я проходил историческую грамматику, языкознание и старославянский, но уже давно все забыл. Это не моя специальность да и в те-то годы был не слишком радивым студентом. Предпочитал проводить время в кабаках. Алексей — врач, а что взять с Маши? Но ясно было только одно: рукопись очень древняя, не имеющая ни начала, ни конца (текст и там и тут обрывался) и, судя по всему, весьма важная, коли ее столько времени хранили в таком труднодоступном месте. А вот связана ли она каким-либо образом с нашими поисками? С тайной святых мощей благоверного князя Даниила Московского? Ответ конечно же заключался в самом тексте. Но постичь его мы были не в силах. Прояснить загадку мог только специалист-филолог, славист-языковед, человек, владеющий древнецерковной грамматикой. И к первому встречному не пойдешь: мало ли на кого нарвешься? Теперь все ушлые, все ставят на первое место выгоду, а не пользу, как телегу впереди лошади.

— Ну? Что скажешь? — обратился я к Алексею, который убрал рукопись обратно в шкатулку, заперев на ключ. Очевидно, мысли наши крутились в одном направлении.

— У меня есть человек, который сможет прочесть эту рукопись, отозвался он. — И ему можно доверять. Это друг отца, я его давно знаю. Почти родственник.

— А чем он занимается? — спросила Маша.

— Вот этим самым и занимается. — Алексей положил руку на шкатулку. — Древними славянскими книгами и манускриптами. Работает в Исторической библиотеке. Вернее, работал. Сейчас уже давно на пенсии. Если еще жив... — неуверенно добавил он.

— А живет где?

— В Скарятинском переулке. Рядом с ИМЛИ, К нему часто обращаются за консультациями. Обращались, — вновь поправился он. — Сейчас — не знаю. Боюсь, старика совсем забыли. Кому теперь все это нужно? Да и тогда-то... Как бы не умер. Такие люди, когда лишаются любимого дела, теряют смысл жить. И угасают очень быстро, как свеча в пустом храме. Тихо и незаметно. Он и был-то одинок. Ни жены, ни детей. Вся жизнь — в пыльных книгах и рукописях. С утра до вечера. Даже по ночам. Настоящий подвижник своего дела. Сергей Николаевич Кожин.

— Что-то, кажется, слышал, — пробормотал я.

— Один из авторов учебного пособия по исторической грамматике.

— Во-во.

«Не его ли книжку я в студенческие годы променял на „Киндзмараули” у одного очкарика? Правда, очень хорошее „Киндзмараули”, которого, впрочем, все равно тогда не хватило для полного счастья. И где оно теперь — то беззаботное юное „счастье”?»

— Идем. Немедленно, — решительно сказал я. — По дороге купим старику что-нибудь вкусненькое. Пожилые люди любят полакомиться деликатесами. Семгу там, икорку... Можно «Киндзмараули» взять. Под балычок. Хотя нет сейчас настоящего грузинского вина. Одна чернильная жижа из Тушино.

— Сергею Николаевичу никогда ничего не было нужно. Аскет по природе. Боюсь только, как бы уже не умер... — вновь заладил Алексей, неуверенно качая головой.

— Вот если мы будем так еще долго стоять и гадать, то он непременно скончается. Просто чтобы доставить тебе удовольствие, — сказал я, открывая дверцу. — Другого выхода у нас нет.

— Ты прав, едем! — словно очнулся он. — Только с предельной осторожностью. Не хватало нам еще попасть в аварию перед самым концом.

— Не беспокойся, не Маша ведь поведет, — ответил я. А сам подумал: «Перед каким «концом»? Ведь и смерть нельзя считать завершением человеческой жизни. Все только начинается. Начало — перед вечностью. А что там дальше — никто не знает».

Солнце ослепительно сияло сквозь грозовые тучи.

2

Сергей Николаевич оказался не только жив, но даже весьма бодр и весел, несмотря на свои восемьдесят с гаком лет, а уж приезду своего «двоюродно-внучатого племянника» (или кем он там ему приходился?) чрезвычайно обрадовался. Кстати пришлись и наши гостинцы, поскольку профессор Кожин сегодня отмечал свои именины. Правда, в одиночестве.



— Знал, знал, что ты обо мне вспомнишь, — повторял он, обнимая Алексея. — Не забудешь о моем дне ангела!

Покрасневшему от смущения внуко-племяннику пришла на выручку Маша. Она сказала, что Алексей только о нем и говорил всю дорогу. Так, впрочем, оно и было на самом деле. Даже добавила от себя, что никогда не сомневался в его железном здоровье, поскольку такие подлинные патриархи науки живут как ветхозаветные пророки — по триста и более лет. Старик совсем расчувствовался и обнял также и Машу. Меня — нет, только пожал руку. Ладошка у него была сухонькая, но крепкая. А сам он всем своим внешним обликом напоминал генералиссимуса Суворова, такой же быстрый в движениях, с живыми блестящими глазками и с седыми всклокоченными волосами. Роста он был даже чуть меньше Маши.

— На стол, на стол! — закричал он, указывая перстом на продукты. — Все, что в печи, — на стол мечи. О, «Киндзмараули»! Мое любимое. Маша, там у меня в буфете рюмки и фарфоровые тарелки. Пусть женщины займутся женским, а мужчины — по капельке коньяка? У меня армянский, еще с советских времен сохранился. Все ждал — вот и пришел срок. А?

— Отказываться — грех, — сказал я.

— Твой друг, Леша, не по годам умен, — похвалил меня старый профессор, будто бы только что преодолевший Альпы: так и светился радостью победы. — Ну, авось не последняя!

Мы выпили и закусили мелко нарезанным лимончиком. Тепло и уютно было в этой квартире, полной многих сотен книг — во всех комнатах, в коридоре и даже на кухне. Я бы столько не прочитал и за три срока. От них словно бы исходил особый дух разума, познания добра и зла. Но главную атмосферу создавал сам хозяин квартиры, напоминая чуть подсохшее, но бегающее древо жизни. Таких русских людей не то что убить — повалить трудно. В России они составляют ключевой ген, особую хромосому нации. И рождаются в каждом поколении: когда больше, когда меньше, но — всегда. Вынуть их из связующей цепочки попросту невозможно. Все равно что пытаться разъять руками воздух. Или вычерпать ладонями реку. Или украсть половину букв из алфавита. Есть в народе те природные и духовные силы, которые не выкачаешь, как нефть, и не переведешь в зарубежный банк. Оттого и бесятся неразумеющие этого.

Коньяк слегка притуманил мне голову. Я сидел в мягком кресле и прислушивался к их скачущему с одного на другое разговору. Хотя говорил больше Сергей Николаевич, вообще не умолкал, будто соскучившись по живой речи.

— Вот ты спрашиваешь, чего это я так изменился? Отвечу. Никаким я не стал другим, просто, уйдя из библиотеки и с кафедры, понял: ничуть жизнь не кончилась, только начинается. Иначе и по-новому, шире, созерцательнее.

— А для многих в России все крахом пошло, — вставил Алексей. — Разве не так?

— Так-то оно так, но это все от умственной лени идет, от слабости душевной. Ах, ах! Все — конец, денег нет, империя рухнула. А вот фигушки вам! По себе не меряйте. Хотя я тоже вначале так думал. И не понимал: почему народ, которого на глазах обворовывают, в лицо плюют, продолжает за тех же голосовать и выбирать — за Ельцина, Путина... И ведь действительно голосуют, прекрасно зная, что это коварная власть, вражья. Безумие? Нет. Это симулякр, образ отсутствующей действительности, правдоподобное подобие, лишенное подлинности. За ним нет какой-либо реальности. Люди живут в этом симулякре, в отрыве от истинного бытия. На Западе они пребывают в симулякре давно, а у нас только начинают. И делается все очень хитро. Там не дураки сидят.

— А где? — спросил я.

— В Караганде, — ответил шустрый старик. — Чего задаешь такие глупые вопросы? Где — не важно, главное, сидят и думают: как бы знаковую систему реальности деформировать и преломить, отлакировать до полной неузнаваемости с подлинником, сделать самодостаточным феноменом. И делают, и все у них пока получается. Потому что мы все действительно живем на стыке эпох, справедливого мира больше не будет никогда, о нем нужно забыть. Так они думают и так делают. Будет один только симулякр. Даже для избранных, но в своем виде. Вся эта интеллектуальная элита Запада прекрасно все понимает и приветствует, все, как один кричат: «Вперед, к черту!» И признаться, мне самому было очень не по себе — все эти девяностые годы, когда, казалось, уже все маски сброшены, когда зло торжественно шествовало и шествует по всему миру. Не только по России. Но потом я задумался в подлинности всего происходящего. Подлинно ли оно в самом деле? Подлинна ли эта навязанная нам лже-система, лже-демократия, подлинны ли ее ценности, ее идеология, ее носители? Подлинен ли этот мировой гегемон — Америка, которая сама уже находится в стадии психического надлома, пройдя точку фрустрации, неумолимо приближаясь к закономерному коллапсу, тупику, распаду? И я ответил себе, что весь этот их и наш теперь симулякр гораздо менее реален, чем сакральный град Китеж или Беловодье. Создаваемая ими конструкция настолько непрочна, эфемерна, строится на таких песках, что неминуемо рухнет — от одной лишь тоски по утраченным возможностям бытия. И произойдет это еще на наших глазах. Надеюсь и сам дожить до этого времени, потому и не умираю. А ты, Леша, меня вроде бы уже похоронил, признайся?

Сергей Николаевич лукаво засмеялся и потрепал Алексея по коленке.

— Ну, к столу, к столу! — тотчас же прокричал хозяин, поскольку все уже было готово. Маша даже умудрилась пожарить картошку с луком.

За обедом (или ранним ужином?) мы даже как-то подзабыли о цели нашего визита. Напомнил сам Сергей Николаевич, проницательности и уму которого могли бы позавидовать многие молодые с покрытыми жирком да плесенью мозгами.

— Выкладывайте, — произнес он после очередной филиппики. — Что вас привело в мою берложью келью? И уж ответьте заодно: чья Маша невеста? Никак не пойму.

— Ничья, — ответила сама Маша, что прозвучало несколько неожиданно и вызывающе, но в тот момент мы как-то не обратили на это должного внимания.

Алексей достал шкатулку, поставил ее на антикварный ломберный столик, открыл и показал рукопись. Коротко, без лишних слов пояснил, как она к нам попала. Сергей Николаевич нацепил на нос очки, стал рассматривать. При этом что-то бубнил себе под нос, либо издавал междометия и восклицания. Так продолжалось минут десять. Казалось, о нас он и вовсе забыл. Мы сидели тихо, молча, лишь переглядывались, даже не прикасались к пище. Я почему-то думал о своей герани, которая скучала без меня в общежитии и которую я уже не поливал несколько дней.

— А? — спросил, наконец старик, уставившись на нас так, словно впервые увидел. — А вы чего тут торчите-то? Шли бы да погуляли. Я еще долго буду работать. И вообще. Не терплю, когда мне мешают.

— Дядя Сережа, ну, а когда вернуться-то? — задал вопрос Алексей несколько обескураженным голосом.

— Часа через два. Не раньше. Пока ничего говорить не буду. Идите, идите, топайте отсюда. Тут рядом ЦДЛ, кофейку попейте. Деньги в коридоре, на тумбочке.

— А можно я останусь? — попросила Маша. Ей, видимо, по какой-то причине не хотелось сейчас находиться вместе с нами. Второй сигнал, который мы также не заметили.

— Нет, радость моя, — непреклонно ответил вдруг посуровевший старик профессор. — И ты исчезни. Тут дело очень серьезное. В таких случаях я вообще запираюсь на десять замков и отключаю все телефоны и даже воду, чтобы не смела капать. Мухи в это время замертво падают на пол, а мгновения замирают. Все, уходите.

Мы покорно встали и гуськом вышли из квартиры. Дверь за нами с лязгом закрылась. Сергей Николаевич Кожин остался наедине с загадочной рукописью. А что было теперь делать нам?

— А пойдемте действительно в ЦДЛ пить кофе, — предложил я. — Я там кое-кого знаю из писателей. Все лучше, чем бродить вокруг дома.

— Беспокоюсь я за старика, — промолвил Алексей. — Видели, как у него лицо менялось, когда он начал читать? Что-то и в самом деле редкое. И серьезное.

— Но не украдут же его вместе с рукописью? — сказал я.

— Может, мне остаться да подежурить? — предложила на сей раз Маша. — Возле двери. На коврике.

— Глупости, — возразил Алексей. Он даже взял ее под руку, словно боясь, что она так и сделает: уляжется сейчас на половике, как собака, и станет ждать возвращения хозяина. Кто только этот «хозяин» и есть ли он у нее? — подумалось мне. Глаза у нее точно были какие-то потерявшиеся. С чего бы вдруг? Что за внутренняя борьба ее одолевает? Я уже начал присматриваться к ней более внимательно. Но тут она сама тряхнула кудрями и почти беззаботно произнесла:

— Ладно, пошли в ЦДЛ пить кофе. Время еще есть. «Какое „время”? У кого оно „есть”? Почему — „еще”?» — хотелось задать мне все эти вопросы, но она уже горной козочкой поскакала вниз по лестнице. И мы, два сорокалетних мужика, почесав затылки, отправились следом. Никогда не связывайтесь с молодыми, когда чувствуете себя старым. Не догоните. Любите на расстоянии.

Впрочем, вообще ни с кем не связывайтесь, только соединяйтесь. А это две большие разницы, как хозяйская цепь на поясе или цепочка с крестом на шее.

3

От Скарятинского переулка до Центрального Дома литераторов — два шага, но мы преодолели эту дистанцию с рекордно низкой скоростью, минут за тридцать. Потому что постоянно останавливались, отвлекались, пускались в какие-то беседы, спорили. Между нами будто бы крутилась черная кошка, мешая идти и о которую мы стали спотыкаться. Разлад подкрался как-то незаметно и коварно. Понятно, что нервы у всех были уже давно напряжены до предела. Мы нормально не отдыхали несколько суток, собственно, с двенадцатого сентября, когда в моей квартире среди ночи появились Маша и Алексей, И вся последующая череда событий... И все прочее. Словом, не Куршавель.



А тут еще эта атмосфера в Москве. Причем, в буквальном смысле, воздух в столице был пропитан какими-то ядовито-токсическими испарениями, миазмами, дышать было трудно и противно, люди шли, затыкая платками носы. И не шли даже, а бегали, как тараканы, суетливо носились туда-сюда. Складывалось такое впечатление, что без цели, без смысла, наугад. Мы только сейчас обратили внимание на эту странную обстановку в городе. Где-то на юго-западе поднимались клубы дыма, стягивались к грозовым тучам, закрывавшим над Москвой все небо. Пожар, наверное, был очень серьезным, поскольку неумолкающий сигнальный вой слышался даже здесь, в центре.

А вот милиции на улицах видно не было, вся она как-то испарилась или переоблачилась в штатское. Почти все продуктовые и хозяйственные магазины оказались закрыты, с опущенными на окнах жалюзями. Охранников возле них тоже не было, либо они прятались внутри. Наземный городской транспорт не работал, автобусы и троллейбусы стояли брошенные, с открытым дверцами. (Мы специально прошли на Садовое кольцо, чтобы посмотреть.) Машин вообще было мало, а мчались они с ужасающей скоростью, нарушая все правила дорожного движения. Некоторые легковушки уже «отъездились» и пребывали сейчас в искореженном виде. Из отдельных открытых окон неслась безумная музыка, состязаясь в громкости: где-то гремел рок, где-то — немецкие марши, где-то — «Прощание Славянки», где-то — хрипел Высоцкий.

Было много пьяных. Кажется, почти все, кто нам встретился, находились в состоянии «грогги». Ну, а о тех, кто уже лежал на тротуаре, и говорить нечего. Чувствовалось, что нарастает агрессивность. Нам уже без всякой причины крикнули вслед что-то резкое и обидное, но мы благоразумно решили не связываться с группой половозрелых юнцов. Повернули с Садового кольца обратно к ЦДЛ. И услышали где-то далеко какую-то частую трескотню, похожую на звуки выхлопной трубы в автомобиле. Но это было совсем иное. Это была стрельба.

— Начинается, — сказал я. — Не знаю что, но прежней жизни приходит конец. Нам лучше укрыться в ЦДЛ, пока не вернемся к Сергею Николаевичу.

— Преподобный Серафим Саровский предупреждал об этом, — промолвил Алексей. — Сроки на исходе. Остается всего один день.

Нам ясно было, о чем он говорит. Святые мощи благоверного Даниила Московского должны быть вновь обретены и открыты завтра, не позже. Но об этом знали не только мы — и другие, занятые их поисками, кто с благой, а кто и с нечистой целью. А нить к ним казалась нам сейчас утраченной. Только рукопись в квартире старика профессора. Единственный шанс. Но имеют ли они отношение друг к другу? Эх, если бы мы смогли найти Ольгу Ухтом­скую! Если бы это было возможным...

— Хотя бы одну молитву в своей жизни человек сотворить в силах, — произнес Алексей, будто рассуждая сам с собой да и говоря куда-то в сторону. — Пусть она обкатывается в голове, как прибрежные морские камешки, очищается от лишних слов, принимает законченную форму. Пускай она пока звучит в твоем сознании, вспыхивает от сердечной искры и душевной радости. Придет время — и ты произнесешь ее вслух. Не только для себя, для других. В храме. Может быть, когда-то она приблизится к каноническим. У Гоголя была такая молитва. Наверное, и у Достоевского тоже. У каждого должна быть. И «писать» ее нужно всю жизнь. Держать в голове эти «камешки». Ежедневно омывать теплой волной собственной души.

— Никогда об этом не задумывался, — сказал я. — А ты — что же...

— Да, — отозвался он, не глядя на нас. — Вот уже лет пятнадцать, а то и больше. И там всего-то несколько слов-просьб. Всего одна фраза. Одно моление. Но как долго я к нему шел.

— И открыть нам не можешь? — спросила Маша, как-то утвердительно, едва ли не с вызовом.

— Могу, — просто ответил Алексей. — Слушайте: «Господи, дай мне силы, разума, веры и любви, чтобы я служил Тебе душой и сердцем, верой и правдой, на едином дыхании, всем естеством своим, до конца дней моих. Аминь!»

Сказав, он посмотрел нам обоим в глаза, словно ищя что-то важное, обретаемое в тяжелую минуту. А мы молчали, потому что — что говорить? Алексей смущенно и ободряюще улыбнулся. Мы уже стояли около входа в ЦДЛ.

— Тебе не следует жить в миру, — произнесла почему-то Маша. Она открыла дверь и первой вошла внутрь.

— Не слушай ее, — сказал я стоявшему в нерешительности Алексею. — Иди тем путем, который выбрал.

— Я и иду, — негромко ответил он. — Только терять больно. Кажется, я понял, что он имел в виду. Вернее — кого. Ту, что уже скрылась за дверью. Значит, он тоже все чувствовал, предугадывал и предвидел, может быть, еще более ясно и острее, чем я. И я знал, что он может простить все. Всех, причиняющих боль ему, но не врагов Христа и России. Потому что жил по словам Иоанна Лествичника, что памятозлобие — есть исполнение гнева, хранение согрешений, ненависть к правде, пагуба добродетелей, ржавчина души, червь ума, гвоздь, вонзенный в сердце. И сам восходил по этой духовной лестнице вверх, по ступеням, на которых сам я спотыкался не раз. А то и скатывался вниз, к подножию.

Почему-то мне сейчас показалось, что я вижу его в последний раз, что Алексей удаляется, исчезает, хотя продолжал стоять рядом. Его отрешенный взгляд искал опоры — и не находил. Мне хотелось сказать ему что-то ободряющее, важное, но я не знал, какими словами выразить свою собственную боль и тревогу. Как просто бывает положить жизнь за други своя и как трудно, оказывается, сказать об этом. Я лишь молча пожал ему руку, и мы вошли в холл.

Маша стояла возле афиши и разговаривала с кем-то по мобильному телефону. Увидев нас, отвернулась. Даже по ее спине было заметно какое-то отчуждение. Мы не стали мешать, лишь терпеливо ждали в сторонке. Мимо прошли прозаик Сегень и поэт Артемов, с которыми я учился в университете, опорожнив цистерну «Киндзмараули». Поздоровались, договорились встретиться в буфете. Появились почти классики Крупин и Личутин, о чем-то споря, подразнивая друг друга. Пробежал растерянный литературный вождь Коноплянников, не зная, на кого опереться в эти грозовые часы. Ввалился пьяный вдрабадан Шавкута, которому было как всегда все «по фаллосу». Прокрался в темных очках заумный Сибирцев, налетел на тумбу и где-то исчез. Прошествовали очень возбужденные Зубавин, Пронский и Алексеев, звеня бутылками. Заглянул Миша Попов, сказал что-то хлесткое и растаял. Материализовался Аршак Тер-Маркарьян, на ходу читая свои стихи. Вальяжно проступил Замшев. Вихрем промчался лауреат всех существующих премий Котюков. А там и другие — Воронцов, Шишкин, Кожедуб, Силкин, Казначеев... Всех я знал, со всеми не раз выпивал и закусывал. Но сейчас, судя по всему, предстоял какой-то особый вид «празднества»: пир во время чумы.

Когда Маша закончила свой разговор, мы все вместе спустились вниз, в буфет, где в табачном чаду гудели творцы книг — властители дум. Хотя думы и книги были уже давно никому не нужны, российский народ в последние годы пробавлялся лишь литературными комиксами да мыльными телесериалами. Всех серьезных и более-менее нормальных писателей власть выдворила на обочину жизни, инстинктивно побаиваясь их слова. А ну как обыватель прочтет нечто дельное, очнется, встряхнется, сбросит морок и спросит сам у себя: «А что это тут в России творится, пока я спал?» Вот потому-то самые любимые литераторы у Путина — это одесский хохмач Жванецкий да матерщинник Ерофеев. Эти не подведут. Как и расплодившиеся словно инфузории-туфельки писучие дамочки.

Собственно, об этом и шла речь за несколькими сдвинутыми столиками, когда мы сели с краешку, на свободные стулья. Я взял кофе и, не удержавшись, вступил в беседу:

— Из какого болотца пьешь, в такого козла и превращаешься. Старая истина. Если бы книги вдруг стали писать ежи, то и читатели постепенно начали бы превращаться в ежей. Закон метафизики. Это как гипноз слов, медитативный транс современных авторов, сон разума, если вы имеете в виду Маринину, Акунина, Пелевина и прочих.

— Их, их, — поддержал Коноплянников. — Самых гонорарных и гонорейных.

— Забвение — вот, пожалуй, наиболее точное определение всех этих текстов, — сказал Попов. — Они могут иметь какие-то конкретные черты времени, но не имеют отражаемой сути событий, тем более чувств. Или признаков возрождающегося смысла. Когда словам тесно, а мыслям просторно, это означает только одно: значит, много слов и мало мыслей. Впрочем, все это мы уже проходили, и в прошлом, и в позапрошлом веке. А надо бы не только во второй раз не наступать на грабли, да и первый-то для разумного человека ни к чему. Но в том-то и дело, что «разумный человек» — это, как правило, подлец. Он смело выбирает самый удобный момент, чтобы встать на сторону правды. И здоров уже хотя бы тем, что не задумывается, от какой болезни умрет. Чаще всего именно во сне, в забвении.

— А не выпить ли нам водки после таких слов? — предложил Зубавин. — Я, как бывший врач и чернобылец, настоятельно рекомендую: поглядите, что творится на улицах! Мне уже сказали по секрету, что Москву окутало радиоактивное облако. Надо срочно выводить стронций из органона. Иначе всем — экзитус леталис!

Алексеев вытащил из сумки еще несколько бутылок и сказал:

— Не надо никуда бегать. Все схвачено. И никогда не покупайте водку прямо здесь, берите за углом. Директор буфета не только травит тут русских писателей паленкой, но еще и наживается при этом. Очень удобно, с его точки зрения. А насчет забвения ума, то есть сна разума, доложу вам так. Еще известный психоаналитик Лаберж говорил, что можно «быть в сновидении, но нельзя становиться сновидением». А это в России уже стало массовым заболеванием.


Каталог: text
text -> Органические продукты. Сырье для органического синтеза на сас может быть получено несколькими способами
text -> Современные химические источники тока
text -> Оглавение
text -> Национальная медицинская ассоциация оториноларингологов
text -> Национальная медицинская ассоциация оториноларингологов
text -> «философия общего дела» Н
text -> Вопросы к экзамену по дисциплине «История государства и права зарубежных стран»
text -> Восстановление старых фотографий


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница