Принципы и методы описания языковой картины мира



страница1/11
Дата19.07.2019
Размер0.91 Mb.
#122678
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11



ПРИНЦИПЫ И МЕТОДЫ ОПИСАНИЯ
ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА



В.И. Теркулов1

Лингвистическая теория: особенности верификации

Особенность современного подхода к верификации лингвистической теории достаточно четко определил О. Лещак, отмечавший: «Зачастую лингвисты вообще не задаются вопросом о методологической базе своего исследования, полагая, очевидно, что простое строгое следование фактам или традиционным (и оттого кажущимся очевидными, единственно верными и незыблемыми) постулатам обеспечит необходимый уровень “научности” и “объективности” их работы» [Лещак, 2002, с. 46]. В тех же случаях, когда тот или иной факт не может быть однозначно трактован с точки зрения традиционных постулатов, исследователи пускаются в пространные размышления о том, что:

а) язык – это сложная система, у которой есть центр и периферия; при этом на периферии отмечаются переходные явления, в какой-то мере не подпадающие под действие тех закономерностей, которые являются обязательными для центра системы;

б) язык – это система, в которой главенствующими являются антропоцентрические тенденции; в силу же того, что человек – существо, мало поддающееся систематизации, научной трактовке, и язык – система лабильная, допускающая отступления от правил, мотивированные особенностями поведения его носителей.

Как первый, так и второй аргумент трудно признать убедительными.

Первое. Любая система, какой бы сложной она не была, в любой своей части отражает себя. Если какой-то факт противоречит нашему представлению о системе, виновата в этом не она, а именно наше представление. Тезис о существовании центра и периферии системы является ничем иным, как индульгенцией для любой «теории», какой бы абсурдной она не была, поскольку любое ее противоречие можно списать на «периферийность» и «переходность» не поддающихся верификации явлений. Но такой подход ставит под сомнение научность лингвистики. Если можно доказать все, а то, что не доказывается, объявить переходным и периферийным явлением, то все правы, а значит не прав никто.

Второе. Деятельность, психика, физические особенности человека, хоть и действительно сложны, но все же реализуют некие стереотипы, достаточно четко, как показали исследования психологов, социологов и т.д., классифицируемые и описываемые. Если какое-то психосостояние индивидуума выпадает из описанных, например, психологией моделей, то она (психология) отказывается от признания данной модели правильной и ищет новую модель, адекватно описывающую ситуацию. Лингвистика же, я имею в виду традиционную описательную лингвистику, в таких случаях просто опускает руки и оправдывает свое существование тезисами о центре и периферии и сложности антропоцентричного языка.

На наш взгляд, нужно раз и навсегда отказаться как от первого, так и от второго оправдания. Система языка непротиворечива, а человек, как факт языка, входит в эту систему, обеспечивая гармонию ее существования. Следует согласиться с Л. Ельмслевом, который в «Пролегоменах теории языка» абсолютно справедливо утвердил три основных признака истинности теории. Это принципы непротиворечивого и исчерпывающего описания и принцип простоты описания. При этом именно последний принцип становится, так сказать, мерилом окончательного выбора. Л. Ельмслев отмечал, что возможна ситуация, когда два и более описания являются непротиворечивыми и исчерпывающими. В этом случае именно простота обеспечивает выбор правильной теории: «Если несколько методов представляют в равной степени простые описания, должен быть выбран тот метод, который приводит к конечным результатам путем наипростейшей процедуры. Этот принцип, выводимый из нашего так называемого “эмпирического принципа”, мы назовем принципом простоты» [Ельмслев, 1960, с. 278].

На наш взгляд, все три принципа абсолютно поддерживают нашу уверенность в возможности одинаковой трактовки тех или иных однотипных языковых явлений. Непротиворечивость теории формирует невозможность формулировок, которые не находят своего воплощения в языковых / речевых фактах. Исчерпываемость предполагает отсутствие фактов, не подпадающих под действие формулировок. Иными словами, теория находит свое воплощение и «в центре» системы, и на ее «периферии», и не допускает никаких гибридных явлений, исключений из себя. Обнаружение исключений является сигналом либо неправильности трактовки языкового факта, либо неправильности самой теории. Отсутствие исключений и необходимости объяснения / интерпретации последних позволяет сформулировать теорию с использованием минимального числа аргументов, что и обеспечивает ее простоту.

Единственное, что вызывает у нас сомнения, – отсутствие в теории глоссематики собственно языкового критерия истинности. Все перечисленное касается только гносеологических техник. На наш взгляд, необходимо отграничить эти техники от того параметра существования языка, который и проверяет правильность пути использования указанных техник, становится доминантой выбора из нескольких непротиворечивых, исчерпывающих и простых теорий. Критерий «простота» тут абсолютно неприменим, поскольку, пользуясь им в совокупности с непротиворечивостью и исчерпываемостью, мы должны были бы согласиться с тем, что Солнце кружит вокруг Земли, а не наоборот, поскольку такой вывод не противоречит нашим зрительным ощущениям, исчерпывает все случаи нашего прямого наблюдения и является простым.

Мы предполагаем, что любое явление будет объясняться правильно, если указанные гносеологические принципы, примененные при его трактовке, будут поддержаны непротиворечивостью, исчерпываемостью и простотой его когнитивно-ономасиоло-гического описания. Иными словами, предтеорией для любого лингвистического построения должна быть теория номинации / когниции, определяющая базовые параметры процесса и результата означивания.

Мы выстраиваем верификацию языковых фактов на теории номинатемы как основной номинативной единицы языка и определяем три параметра верификации исследуемого явления: 1) параметр определения его места в дихотомии «языковая номинация – речевая номинация»; 2) параметр определения его участия в схеме тема-рематической интерпретации ситуации; 3) параметр определения его статуса в мотивационных процессах (внешняя – внутренняя мотивация).

Такую методологию исследования мы называем когнитивно-ономасиологи-ческой глоссематикой (неоглоссематикой). И в первую очередь она должна быть проверена на теории номинатемы как основной когнитивно-номинативной единицы языка. Если отвлечься от некоторых частностей, можно констатировать: традиционная лингвистика основывает свои изыскания на том, что базовой номинативной единицей считается слово. Однако опыт многочисленных попыток толкования понятия «слово» показал, что «как только речь заходит об определении этой единицы, многое сразу же становится сомнительным и спорным» [Шмелев, 1973, с. 53]. Как известно, в отличие от других языковых единиц, слово реализовано в эмпирических представлениях говорящих. Эта эмпиричность и является фактором априорного признания «фундаментальности», первостепенной значимости слова для языка, признания того, что именно оно является первой, основной, а для некоторых лингвистов и единственной единицей языка. Традиция предполагает, что слово – это «живой психологический факт, и он может, даже вопреки действительности, представляться как первосущность» [Пешковский, 1959, с. 94]. Но в то же время именно эта простая и ясная эмпирическая, индуктивная «очевидность» слова становится преградой для его полноценной дефиниции. Неслучайно еще в 1925 г. М.Н. Петерсон писал: «Вообще удовлетворительного определения слова нет, да и едва ли можно его дать (выделено нами. – В.Т.) <…> слово – такое простое понятие, которому нельзя дать логического определения, а поэтому приходится пользоваться простым указанием или описанием» [Петерсон, 1925, с. 23]. Как видим, в определении слова наглядно реализуется принцип, о котором писал О. Лещак. Это, в сущности, даже не определение, а «простое строгое следование фактам или традиционным (и оттого кажущимся очевидными, единственно верными и незыблемыми) постулатам».

Если подходить к слову с точки зрения неоглоссематики, следует констатировать, что оно может быть определено только как одно из речевых воплощений базовой номинативной единицы.

1. В базовой номинативной единице должно найти конкретное воплощение глобальное противопоставление языковой и речевой номинаций. Номинация в этом случае понимается нами как выбор из возможных модификаций языковой номинативной единицы для реализации интенций конкретной речевой ситуации именования.

Модель номинации представляется нам следующим образом. На уровне языка, осознанном нами в пределах Ельмслевской дихотомии схемы (навыка, модели) и нормы (реестра), существует некая инвариантная единица, которая реализуется и актуализируется в речи – узусе. Наше исследование приводит нас к довольно парадоксальному выводу: определение статуса слова как статуса самостоятельной инвариантной, базовой языковой сущности не соответствует действительности. Семантическое тождество и формальная взаимосвязанность – основа актуального тождества слова – закономерно расширяют зону его варьирования (модифицирования) надсловными модификациями – сочетаниями знаменательных слов со служебными и словосочетаниями разного типа. Это позволяет предположить, что обозначение базовой номинативной единицы термином, который указывает на ее моновербальный характер, то есть термином «слово», «лексема» и т.п., не совсем правильно, поскольку факт противоречивости статуса той или иной единицы в языке не позволяет терминологически отождествлять этот приписываемый ей в некоторых концепциях статус с ее названием. Мы используем для ее обозначения термин «номинатема».

Нужно обратить особое внимание на то, что объединение глосс в лексему или, шире, номинатему традиционно осуществляется на основе методологически необоснованного априорного ограничения реализаций последней только однословными единицами. Как аксиома звучит утверждение о том, что «единица словаря не тождественна словоформе, но совпадает с ней в протяженности» (выделено нами. – В.Т.) [Алпатов, 1982, с. 69]. Однако даже для словоцентрического подхода к установлению системы модификаций единой номинации это утверждение достаточно противоречиво – существуют, например, большие сомнения в возможности трактовки как совпадающих по протяженности супплетивных форм слова, например, форм слова человек (человеклюди).

Ограничение манифестаций одной номинатемы только словами представляется нам неубедительным еще и потому, что в речи границы семантического тождества единой номинативной единицы преодолевают пределы реестра слов-синтагм, которые с ней эмпирически связываются в сознании носителей языка. Отождествление языковой «унифицирующей» единицы со словом есть не что иное, как дань эмпирической очевидности слова. Видимо, именно осознанная «недостаточность» словной интерпретации номинативной базы языка привела к тому, что некоторые исследователи вынужденно приходят к выводу, что «все единицы языка и речи, кроме предложений, обладают только свойством номинативности» [выделено нами. – В.Т.] [Солнцев, 1987, с. 133], то есть являются только реализаторами номинативной функции. Это позволяет предположить, что ни одна из разновидностей синтагм – слово, сочетание слов, словосочетание – не может считаться ее основным носителем. Основная номинативная единица всегда находится на границе между собой и не собой. Она может быть и словом, и словосочетанием, и сочетанием слов. Другими словами, номинативный инвариант должен трактоваться как некая абстрактная сущность, отвлеченная от своих реализаций, но одновременно с этим представляющая собой то общее, что в той или иной степени в них присутствует.

2. Участие номинативной единицы в схеме тема-рематической интерпретации ситуации. Тема-рематичность предполагает различие исходного знания и знания нового – актуализированного. В нашем случае тема находится на уровне семантического инварианта, а рема – на уровне узуса.

Мы исходим из представления о том, что основой тождества номинатемы является тождество ее лексического значения, реализованное по следующей схеме: «инвариантное общее значение» – «актуализированное общее значение» («частное значение»). Инвариантное общее значение номинатемы определяется нами как концепт, в том понимании, которое предлагается Л.П. Бабушкиным, рассматривавшим его «не в виде когнитивных процессов, а в качестве основного содержания тех или иных семем», которые, в сущности, являются «содержанием слова» (в нашей терминологии – номинатемы) [Бабушкин, 1996, с. 30]. Самое важное в трактовке концепта – то, что он реализуется в сознании как комбинированный онтологически-индивидуально-этнический «квант знаний».

Процесс речевого означивания на базе языкового инвариантного значения всегда имеет вид рематической актуализации последнего в связи с целями номинации. Именно различие целей и формирует лексико-семантическую вариативность. Существует два типа актуализации инвариантного концептуального значения номинатемы в ее лексико-семантических вариантах: семная актуализация при сохранении тождества денотата / референта и абсолютизированная семная актуализация, приводящая к замещению денотата / референта.

Сущность семной актуализации состоит в том, что «поскольку проявления могут быть у объекта обозначения самыми разнообразными, так как он “поворачивается” к воспринимающему лицу своими разными сторонами, то за одним и тем же обозначением могут скрываться различные аспекты поведения данного объекта» [Ахманова, 1957, с. 87]. Эти «аспекты поведения объекта» реализуются в процессе номинации в виде так называемого «актуального смысла номинатемы», под которым понимается «актуально значимая часть системного значения языкового знака, актуализировавшаяся (через актуализацию коммуникативно значимых сем инварианта. – В.Т.) в данных коммуникативных условиях» [Васильев, 1990, с. 14]. Например, значение слова иголка ‘заостренный металлический стержень с ушком для вдевания нити, употребляемый для шитья’ может быть реализовано в конкретных контекстах и с актуализацией семы ‘употребляемый для шитья’ (дай мне иголку, мне надо пришить пуговицу), и с актуализацией семы ‘заостренный металлический стержень (представляющий опасность)’ (смотрите, ваш ребенок взял иголку) и т.д.

С другой стороны, в тех ситуациях, «когда слово, не теряя прежней связи с денотатом, получает и новую связь, с новым денотатом» [Вандриес, 2004, с. 19], речь идет о замещении денотата (референта). Это отмечается, например, в случае сосуществования значений ‘животное семейства ластоногих’ и ‘человек, занимающийся зимним купанием’ у слова морж. Как известно, «концепт – это многомерное смысловое образование, имеющее образное (фреймовое), описательное (понятийно-дефиниционное) и ценностное измерение» [Дмитриева, 1997, с. 148]. Однако образ «дает знание не об отдельных изолированных сторонах (свойствах) действительности, а представляет собой целостную мысленную картину отдельного участка действительности» [Образное, URL]. Иначе говоря, образ возникает как представление, созданное путем замещения, при котором один из отрезков действительности (в нашем случае – ‘человек, занимающийся зимним купанием’) воспринимается как другой отрезок действительности (в нашем случае – как ‘северное животное’) целостно – он не в реальности, но в нашем сознании, детерминированном нашим образным мышлением, как бы морж. Конечно же, такое образное отождествление осуществляется в результате актуализации семы ‘купающийся зимой’, однако это не перенос по сходству функций, декларируемый семантическим словообразованием, а образное осознание одного через другого, представление одного другим, мотивированное семной актуализацией с замещением денотата (референта).

Ситуации актуализации сем без замещения денотата (референта) мы будем называть денотацией, имеющей своей целью определить коммуникативно значимые аспекты существования и функционирования обозначенного номинатемой через глоссу референта, а с замещением – коннотацией, представляющей собой коммуникативно значимое образное отождествление референтов. Инвариантное значение номинатемы реально настроено на денотацию и фактурно, целостно отождествляемо с денотатом. Коннотация же заложена в нем потенциально и проявляется в глоссах только в определенных речевых ситуациях.

Семантическое тождество номинатемы поддерживается ее формальным тождеством, выступающим в виде формальной связанности глосс, которые реализуют семантическое тождество во всех его разновидностях, и будут считаться нами субстантными разновидностями номинатемы. Форма и содержание при такой трактовке находятся в диалектическом единстве. Любая глоссовая реализация должна отражать в себе существенные признаки инварианта как в плане выражения, так и в плане содержания.

3. Статус в мотивационных процессах (внешняя – внутренняя мотивация). Когнитивно-ономасиологический подход позволяет описать явление мотивированности с точки зрения тех механизмов, которые обеспечивают акт номинации, с точки зрения того, чем он является – формированием нового номинативного комплекса с присущим именно ему новым номинативным инвариантом или реализацией номинативного инварианта в его речевых модификациях. Необходимо различать два типа мотивации (мотивированности) – внутреннюю, речевую, выступающую как фактор модифицирования единого номинативного инварианта – номинатемы в речи в ее глоссах, и внешнюю, языковую, выступающую как фактор образования новых номинативных единиц. Именно внутренняя мотивированность всех глосс одной номинатемы и обеспечивает ее тождество самой себе во всех своих реализациях. Любая глосса номинатемы, актуализирующая в речи инвариантный концепт и находящаяся в рамках формальной взаимосвязанности с другими воплощениями данного концепта, внутренне мотивирована номинатемой. В этом случае мы можем говорить, что номинатема может быть реализована, в первую очередь, в слове, которое в данном случае определяется только как минимальная речевая модификация номинатемы, способная самостоятельно реализовать ее инвариантное значение. Кроме слова статус реализации номинатемы может иметь еще и словосочетание, и сочетание полнозначного слова со служебным.

Как известно, «если в отдельной лексеме ощущается ее сигнификативная связь с определенным предметом, будь то наименование конкретных или абстрактных предметов (дом, число, время и т.д.), то словосочетание служит конкретным описанием того или иного денотата (высотный дом, астрономическое число и т.д.)» [Азнаурова, 1977, с. 123]. При этом, как писал И.Е. Аничков, «ни одно слово не может вступать в сочетания с каким-нибудь другим словом; каждое слово сочетается с ограниченным количеством других слов, и в каждом случае границы могут и должны быть нащупаны и установлены» [Аничков, 1997, с. 108]. Реестр этих сочетаний определяется особенностями семантики главного слова. Продуцирование словосочетаний имеет в своей основе актуализацию тех или иных семантических множителей последнего в зависимом слове, которое при такой трактовке становится вербализованным компонентом семантики главной лексемы. Например, в словосочетаниях зеленый дом, трехэтажный дом, дом у обочины, каменный дом и т.п., имеющих тождественный референт, слова зеленый, трехэтажный, у обочины, каменный, указывающие только на различные характеристики этого референта, являются, по сути, реализаторами семного наполнения семантических множителей ‘цвет’, ‘размер’, ‘местоположение’, ‘материал’ значения слова дом как базовой в этом случае единицы номинации. Это и позволяет предположить, что указанные словосочетания являются многословными аналитическими лексико-семантическими вариантами номинатемы дом, а не самостоятельными языковыми сущностями. Актуализация сем номинативного центра абсолютно адекватна здесь актуализации сем монолексемных реализаций номинатемы при денотации. Другими словами, свободное словосочетание находится в сфере семантического тождества номинатемы со словесной доминантой, потому что его значение представляет собой именно уточненную семантику исходной лексемы, а это значит, что границы семантического тождества единой номинативной единицы находятся за пределами реестра однословных синтагм, которые с ней эмпирически связываются в сознании носителей языка. Свободное словосочетание трактуется нами как аналитический денотативный лексико-семантический вариант номинатемы со словесной доминантой, существующий в пределах тождества последней.

Абсолютно справедливо мнение В.В. Виноградова о том, что «служебные слова лишены номинативной функции и относятся к миру действительности через посредничество слов-названий» [Виноградов, 1944, с. 40]. Но в этом случае мы должны констатировать монолитность номинативной функции сочетания знаменательного слова (слова-названия) со служебным. Иначе говоря, предлог, например, за самостоятельно не выполняет номинативной функции. Он становится номинативной единицей лишь в сочетании со знаменательной лексемой, например, в сочетании за домом, за спичками и др. Если мы соглашаемся с тем, что «служебное слово самостоятельно или вместе с аффиксом знаменательного отражает грамматическое значение знаменательного», мы и должны определить сочетание такого служебного и такого знаменательного слова не как сочетание самостоятельных слов, но лишь как аналитический грамматический вариант знаменательного слова.

Таким образом, определение номинатемы в качестве основной номинативной единицы языка полностью подпадает под все приведенные выше принципы неоглоссематики, почему и должно считаться правильным.

Библиографический список

Азнаурова Э.С. Стилистический аспект номинации словом как единицей речи // Языковая номинация: виды наименований. М., 1977.

Алпатов В.М. О двух подходах к выделению основных единиц языка // Вопросы языкознания. 1982. № 6.

Аничков И.Е. Труды по языкознанию. СПб., 1997.

Ахманова О.С. Очерки по общей и русской лексикологии. М., 1957.

Бабушкин А.П. Типы концептов в лексико-фразеологической семантике языка. Воронеж, 1996.

Вандриес Ж. Язык. Лингвистическое введение в историю / пер. с франц. П.С. Кузнецова. М., 2004.

Васильев Л.М. Современная лингвистическая семантика: учеб. пособие. М., 1990.

Виноградов В.В. О формах слова // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1944. Т. 3. Вып. 1.

Дмитриева О.А. Культурно-языковые характеристики пословиц и афоризмов (на материале французского и русского языков): дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 1997.

Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка / пер. с англ. Ю.К. Лекомцева // Новое в лингвистике. Вып. 1 / сост., ред. и вступ. ст. В.А. Звегинцева. М., 1960.

Лещак О.В. Очерки по функциональному прагматизму: методология – онтология – эпистемология. Тернополь; Кельце, 2002.

Образное мышление // Социально-гуманитарное и политологическое образование. URL: http://www.humanities.edu.ru/db/msg/70066.



Петерсон М.Н. Русский язык: пособие для преподавателей. М.; Л., 1925.

Пешковский А.М. В чем, наконец, сущность формальной грамматики // Пешковский А.М. Избр. труды. М., 1959.

Солнцев А.В. Виды номинативных единиц // Вопросы языкознания. 1987. № 2.

Шмелев Д.Н. Проблемы семантического анализа лексики. М., 1973.
О.В. Шаталова2

Семантика экзистенциальности понятий «бытие» и «небытие»

в современном русском языке

Экзистенциальность – это выражение языковыми средствами значения существования предметов, процессов, признаков, явлений в действительности. «Экзистенциальность связана с качественностью и пространственностью, кроме того, отметим и сопряженность ее со сферой темпоральных, модальных и персональных значений» [Востоков, 2003, с. 45].

Используя понятие «бытие», человек фиксирует наличие того, что есть в его целостности. «Бытие» представляет собой категорию, на базе которой строится картина мира, обозначающая, прежде всего, существование, бытие. Понятие «бытие» является одним из основных философских понятий и предполагает не только выявление разных видов действительного бытия, в основе которого лежит переход мысли от всеобщего к частному, но и раскрытие разных аспектов содержания этого понятия. Данному понятию свойственна временнáя и пространственная характеристика.

Понятие «небытие» в истории философии рассматривается как абстракция, обозначающая отсутствие бытия вообще. Безусловно, можно представить отсутствие какого-либо частного бытия, но никто не может представить полное отсутствие бытия. В этом случае необходимо представить то, что не является реальностью вообще. А может ли наша мысль выйти за пределы реальности как таковой? Если бы ей это удалось, она лишилась бы своего предметного содержания и тем самым прекратила бы свое существование. Отсутствие бытия не есть некая абсолютная пустота, а есть процесс отрицания бытия, который представляет собой переход в иное существование. Рациональное понимание небытия возможно только лишь в качестве отрицания, которое является необходимым моментом бытия. Посредством понятий «бытие» и «небытие» отражается отрицание бытия как процесса перехода в иное состояние.

Понятия «бытие» и «небытие» связаны с целым рядом других понятий: «существование», «пространство», «время», «материя», «становление», «качество», «количество», «мера» и др.

Переход бытия в небытие и наоборот реализуется в процессе изменения вещей. Чистой формой этого перехода является время, то есть смена прошлого (того, чего уже нет) настоящим (тем, что есть), а настоящего будущим (тем, чего еще нет). В этом плане всякое единичное существование развертывается в виде перехода от небытия, которого уже нет, к небытию, которого еще нет, так что данное конкретное бытие заключает в себе небытие в двух его аспектах.

Семантика экзистенциальности понятий «бытие» – «небытие» проявляется на уровне художественного текста. Один из существенных фрагментов семантического пространства «Человек – Жизнь» связан с представлением людей о бытии – небытии (жизни – смерти). На наш взгляд, описание общепоэтического представления об окружающей картине мира являет собой не индивидуальную, а национальную специфику образного познания, поэтому основным направлением при изучении принципов эстетического познания действительности является выделение отдельных фрагментов мира, существенных как для обыденного, так и для художественного познания.

Художественный текст – это сложное языковое пространство, в котором воплощается психология автора, это уникальное явление человеческого сознания, где соединяются деятельность, творчество и культура поколений, которое содержит речевое сообщение человеческой личности о каком-либо фрагменте его мыслимого мира.

Слово в художественном тексте предстает как реализованная единица языка и в этом качестве позволяет подойти к более высоким уровням организации текста, коснуться вопросов мировоззрения автора, его творческого сознания, слово является своеобразным организатором материала и проводником интенций автора [Леденева, 2000, с. 6]. Слово писателя или поэта эксплицирует открытое или завуалированное отношение к миру, которое может быть как позитивным, так и негативным, то есть оно может выражать отчуждение, духовное одиночество, смерть. «Проблема бытия включает в себя систему доминант, которые материализуются в индивидуализированном интуитивном художественном мышлении поэта – категории, соотносимой с типом художественного сознания эпохи и замыкающей эти реалии в структуре поэтического произведения» [Гречаник, 2004, с. 4].

Категория бытия отражается в поэтическом языке во всей своей полноте, целостности, во всем многообразии своего проявления и формального выражения. Многообразие моделей, созданных в поэтическом творчестве, подразумевает существование в них приоритетных, ядерных схем, воплощенных в лучших образцах художественной литературы и совпадающих с традиционными поэтическими единицами, имеющими культурологическое значение в жизни и творчестве русского народа.

В русской лирике лексема бытие сочетается с субстантивами, которые представляют собой разные лексико-семантические группы (ЛСГ). Выделим основные:

1. Группа с общей семой ‘радость’, как правило, позитивного характера, выражает значение душевного удовлетворения, поэтому лексема бытие семантически в условиях контекста сближается с такими отвлеченными словами, как надежда, счастье, блаженство, прелесть, сладость, радость, полнота, покой, например: В разрыве облаков / Был виден холм и три креста – Голгофа – / Последняя надежда бытия (М. Волошин); Я волновался страстно и мятежно. / Ты говорил о счастье бытия (А. Белый); Во имя общего блаженства бытия! (Ф. Тютчев); Я бытия все прелести разрушу, / Но ум наставлю твой (Е. Баратынский); Но то, в чем сладость бытия, / Должно ли быть ему отравой? (В. Жуковский); Душа в борьбе и муках извергала / Отстоенную радость бытия / И полноту языческого мира (М. Волошин); Но я верю, расступится бездна! / И во всей полноте бытия – / Всенародно, всемирно, всезвездно – / Просияет правда твоя. (М. Волошин); В желтых колосьях покой бытия, / Ласковость в розах атласных (К. Бальмонт) и т.п.

2. Группа с общей семой ‘холод’ сообщает лексеме бытие значение несовершенства мира, в котором царят одиночество, мрак, холод. В этом случае отмечается семантическое окружение таких слов, как сумрак, хладхолод, страх, пытки, отрава и т.п., например: Там золотые волны света / Плывут сквозь сумрак бытия (Н. Заболоцкий): Чтоб тайная струя страданья / Согрела холод бытия (Б. Пастернак); Так и в груди осиротелой, / Убитой хладом бытия (Ф. Тютчев); И вот не вынес страха бытия… (В. Набоков); И нам нельзя коснуться / Немного острия, / Иначе вдруг проснутся / Все пытки бытия (К. Бальмонт); Меж тем от прихоти судьбины / Меж тем от медленной отравы бытия (Е. Баратынский) и т.п.

3. Группа с общей семой ‘звук’ развивает в слове бытие значение звучащего пространств: Какой-то отголосок бытия / Еще имел я для существованья (Н. Заболоцкий); И он ушел, разборчивый творец, / На голоса прозрачные деливший / гул бытия (В. Набоков); Кто, Неслышимый, услышит / Каждый ропот бытия (К. Бальмонт); И в мартовских снах клокочет Неистовый зов бытия (Л. Щипахина) и т.п.

4. Группа с общей семой ‘свет’ дополняет семантическое поле субстантива бытие оттенком чистого, беспорочного существования в противовес темной, грешной жизни, к примеру: Отныне будем в космосе безмерном: / Ты первозванным светом бытия. (А. Белый); Ты весь живой звездою бытия (А. Белый) и т.п.

5. Группа с общей семой ‘пространство’ сообщает словоформе бытие значение бесконечно развивающегося пространства, которое характеризуется протяженностью и объемом. В лирике лексическую категорию бытия формируют такие параметры, как глубина, высота, плоскость. Глубинное пространство репрезентируется словами глубина, недра, бездна, пучина, например: Но, если дорога есть к Раю, / Кто скажет, быть может, и Я / Безмерно, бездонно страдаю / В немой глубине бытия (К. Бальмонт); Когда преодолеет разложенье / Греха и смерти в недрах бытия (М. Волошин); И вот над бездной бытия / Туманы темные повисли (А. Белый); Смысл наших малых распрь в пучине бытия! (Ф. Тютчев).

Если речь идет о высоте, то лексема бытие сочетается с лексемами вышина и небо: Так, ночью, в вышине воздушной бытия (В. Набоков); Чтоб стать звездой падучей / На небе бытия? (В. Брюсов). Плоское пространство репрезентируется субстантивами, передающими бесконечность бытия, например, пустыня, мир: Или вовек его не обрету я / В пустыне бытия? (Е. Баратынский); Радость последняя радость предчувствий, / Знать, что за смертью есть мир бытия (В. Брюсов) и т.п.

В этом огромном пространстве есть ядро бытия, которое репрезентируется лексемами типа сердцевина, центр, например: Посох мой моя свобода, / Сердцевина бытия! (О. Мандельштам); Их мудрецы, свой мир бескрайный / Поставив центром бытия (Ф. Тютчев).

6. Группа с общей семой ‘время’: Бесконечны пути совершенства, / О, храни каждый миг бытия! (В. Брюсов); И не тебе ль всегда она внимала / В чистейшие минуты бытия (В. Жуковский); Он лишь в чистые мгновенья / Бытия бывает к нам / И приносит откровенья, / Благотворные сердцам (В. Жуковский) и т.п.

7. Группа с общей семой ‘черта, которая отделяет одно от другого’ разграничивает две формы бытия, в нее входят такие лексемы, как грань, сгиб, дверь: Боялся я, что тайну вдруг открою / за гранью бытия (А. Белый); Мне ли ревновать его к былому, / Коль во сне и нынче вижу я: Сизый дом, червонную солому / И звезду на грани бытия (Л. Щипахина); Я лег на сгибе бытия (В. Высоцкий); Из всех узлов и вязей жизни узел / Сыновности и материнства он / Теснее всех и туже напряжен, / Дверь к бытию Водитель жизни сузил (М. Волошин)) и т.п.

8. Группа с общей семой ‘нечто неразгаданное, скрытая причина чего-либо, то, что нужно разгадать, познать’ формирует у субстантива бытие значение таинственности: И буду заклинать простым и вещим словом / Все тайны бытия! (В. Брюсов); Как темная загадка бытия! (Н. Теплова); Много лет провел я во мраке, / Постигая смысл бытия (Н. Гумилев) и т.п.

Для художественного текста характерно стремление изображать бытие в единстве противоположных начал, но не во взаимном отрицании, а во взаимодействии и взаимопереходе. Черта, которая разделяет два начала, является невидимой и неведомой. В этом все многообразие и многосложность бытия: Так из вечного исходит мировое – / Многосложность и единство бытия (К. Бальмонт).

Лексическая категория бытия включает в себя понятие «небытие». Эти понятия воспринимаются как единое целое, существующее во времени и пространстве. «В бесконечном и безначальном движении времени концы оборачиваются началами, восходящими к одному Началу, а начала – концами, сходящимися в одном Конце» [Арутюнова, 2002, с. 3].

Бытие Небытие – это процесс, который можно рассматривать в двух вариантах. В первом случае процесс бытие небытие представляется в виде отрезка, в котором есть начало (начало бытия) – продолжительность (бытие) – конец (небытие). В этом случае небытие рассматривается как смерть, несуществование, конец процесса. Во втором случае процесс бытие небытие представляется в виде спирали, незамкнутого кольца, у которого нет конца и нет начала; при этом небытие – это не возвращение к прежнему состоянию, не движение вспять, а движение вперед, в новую форму бытия. Идея начала после конца, возвращение к жизни после смерти представляет в настоящее время одну из тех любопытных областей, где языковые наивные представления намного опережают собой научные [Апресян, 2002, с. 19].

В ходе лингвистического анализа семантического окружения понятия «небытие» установлено, что эта лексема преимущественно сочетается с глагольными и именными формами, при этом главной остается идея взаимосвязи времени и пространства.

Мы выделим несколько основных ЛСГ с доминантой небытие.

1. Группа с общей семой ‘конец’ (а именно – действия в отношении небытия и приводящие к нему). Для семантического развития субстантива небытие в истории русского языка главной стала идея «конца»: на основе понятийной связи движения со временем развилось значение ‘истечь, окончиться’, которое, в свою очередь, стало базовым для обозначения конца бытия по ассоциации окончания, завершения временного периода с прекращением существования. В этом случае мы наблюдаем сочетание данного слова с глагольными формами утонуть, погрузиться, исчезнуть, раствориться и т.п. Например: Вздыхая, спину клонит; / Зевая над листом, / В небытие утонет / Затянет вечным сном / Пространство, время, Бога / И жизнь, и жизни цель – / Железная дорога, Холодная постель (А. Белый); Ты погружаешься в родное, / В холодное небытие. (А. Белый). Глаголы утонуть, погрузиться содержат в себе идею конца, последней грани, за которой нет ничего. Понятие конца – одно из самых весомых для человека, оно участвует в онтологических, логических, богословских построениях.

2. В основе семантики второй группы лежит идея движения, которая реализуется в первичном и основном значении ‘уйти, оставляя что-либо позади’. На наш взгляд, небытие – это не конец, у которого нет продолжения, это своеобразный край, переход в другое существование. Понятия «конец» и «край» в художественном тексте дифференцируются, так как первое имеет временной, а второе – пространственный характер: И на краю небытия / скажу: где были огорченья? / Я пел, а если плакал я – / так лишь слезами восхищенья... (В. Набоков); Вы побеждали и любили / Любовь и сабли острие – / И весело переходили / В небытие (М. Цветаева); Очей тех нет и мне не страшны гробы, / Завидно мне безмолвие твое, / И, не судя ни тупости, ни злобы, / Скорей, скорей в твое небытие (А. Фет).

Понятие «смерть» изначально для русского человека являлось логическим продолжением понятия «жизнь»; смерть – это достижение человеком его жизненной цели, свершение всех его земных деяний, а потому окончание его жизненного пути [Вендина, 2002, с. 223]: Для чего так поздно понял я, / Что в борьбе и смуте мирозданья / Цель одна покой небытия? (С. Надсон).

3. Третья группа с общей семой ‘переход из одного состояния в другое’, то есть прекращение существования, завершающееся переходом во что-либо иное. Верующий человек верит в бессмертие души, которая продолжает существовать в ином мире, поэтому в его представлениях человек не умирает, а лишь навечно засыпает. Отражение темы «небытие-сон» мы находим в современной поэзии, например: Когда с небес на этот берег дикий / роняет ночь свой траурный платок, / полушутя, дает мне Сон безликий / небытия таинственный урок (В. Набоков). Между бытием и небытием существует определенная грань в мыслимом пространственном, временном и абстрактном плане. «Грань» не обязательно точка и не обязательно мала, но она обязательно включает в себя мысль о продолжении, перспективе. Небытие – это не последняя точка, а продолжение чего-либо, продолжение тайного, неизведанного, непознанного.

4. Группа с общей семой ‘ночь’. Для русского человека ночь – это холод, мрак, мгла: Бушует рожь. Восходит день. / И ночь, как тень небытия. / С тобой Она. Она, как тень. / Как тень твоя. Твоя, твоя (А. Белый); Ночная даль теперь казалась краем / Уничтоженья и небытия (Б. Пастернак).

Пространственные рамки небытия не обозначены, а если и указываются, то это некая пропасть, недра, глубина, мгла: И как из недр небытия / Вдруг просияло это я? (В. Кюхельбекер); Туда, во мглу Небытия, / Ты безвременным, мертвым комом / Катилась, мертвая земля, / Над собирающимся громом (А. Белый).

Таким образом, семантика экзистенциальности понятий «бытие» – «небытие» представлена на всех уровнях языка. В русской поэзии через лексемы бытие, небытие передается вся жизнь человека: рождение – жизнь – смерть, то есть небытие – бытие – небытие, ср.: Так вот когда мы вздумали родиться / И, безошибочно отмерив время, / Чтоб ничего не пропустить из зрелищ / Невиданных, простились с небытьем (А. Ахматова); И отвечала мне душа моя, / Как будто арфы дальние пропели: / Зачем открыла я для бытия / Глаза в презренном человечьем теле (Н. Гумилев); Вы побеждали и любили / Любовь и сабли острие – / И весело переходили / В небытие (М. Цветаева).



Библиографический список

Апресян В.Ю. Начало после конца: глаголы оживать и воскресать // Логический анализ языка. Семантика начала и конца / сост. и отв. ред. Н.Д. Арутюнова. М., 2002.

Арутюнова Н.Д. В целом о целом. Время и пространство в концептуализации действительности // Логический анализ языка. Семантика начала и конца / сост. и отв. ред. Н.Д. Арутюнова. М., 2002.

Вендина Т.И. Средневековый человек в зеркале старославянского языка. М., 2002.

Востоков В.В. Семантика экзистенциальности в бытийных и реляционно-характеризую-щих предложениях // Русское слово: синхронический и диахронический аспекты. Орехово-Зуево, 2003.

Гречаник И.В. Художественная концепция бытия в русской лирике первой трети XX века: автореф. …. д-ра филол. наук. М., 2004.

Леденева В.В. Особенности идиолекта Н.С. Лескова. М., 2000.

Л.П. Водясова3



Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница