Пробираемся через будто слитые воедино, с минимальными интервалами, вросших намертво в асфальт ожидающих – автобуса, тролле



страница1/3
Дата09.05.2018
Размер0.66 Mb.
  1   2   3

Сетевым друзьям по Livejounal.com и не

только – посвящается.
I
Пробираемся через будто слитые воедино, с минимальными интервалами, вросших намертво в асфальт ожидающих – автобуса, троллейбуса, маршрутки. Они даже не переминаются с ноги на ногу, как это положено в февральское утро, разве что – курят. Некоторые. Медленное, ленивое, сонное скольжение правой, или левой руки в воздухе, затяжка, секунда проникновения дыма в лёгкие, выдох. Полный автоматизм. Мы тоже работаем в этом режиме: у меня совершенно механическая походка, даже недавний перелом берцовой кости (и, как следствие – хромота на ближайшие полгода) программирует мне ступать в расщелинах между ожидающими, чуть вывернув вбок левую ступню, при этом я хожу быстрее, чем положено. Позади следует другой программированный, мой друг и почти – коллега, теперь уже, бывший, хотя род деятельности некогда был схож – мы, художники, теперь уже забывшие, как держать правильно карандаш в руке перед мольбертом, как всегда – не в ногу со временем и с движущимися сквозь время пространствами. Теперь основными нашими инструментами стали мышь и клавиатура. А мой друг и вовсе отвык держать кисть, программирование и организация ему всегда удавались лучше. Параллельная карьера, принявшая ответственность и значимость доминанты.

Его шаг сильно отличается от моего, он ступает медлительно, решая в течении доли секунды, как и куда ему поставить подошву, размеренно, аккуратно, чуть неуверенно. Возможно, он задумывается ещё и о предыдущих шагах, «тридцать метров назад я весьма неловко шагнул в сторону колонны, етс». В такую погоду и в такой ранний час прохожий только и способен, что задумываться о подобном, автоматически преодолевая расстояния от метро до остановки наземного транспорта, от остановки до места работы. До восхода солнца ещё около полутора часов, кстати. Это, во всяком случае, для моего товарища относительно приятное обстоятельство: около трёх часов безделья на рабочем месте гарантировано, необходимость лишь в самом присутствии сотрудника, которое должен зафиксировать вахтёр.

Стоп, замираем вместе со всеми прочими ожидающими, пропуская вперёд идущих следом, ищущих. Двадцать-тридцать квадратных сантиметра сырого асфальта, свой номер автобуса, троллейбуса или маршрутки, некоторые – свою сущность. Пока они ищут, я попробую описать уже найденное, повторюсь – мой бывший коллега, с которым меня мало что связывает в этой сфере бытия, зато хорошо известный мне по ресурсам российской зоны глобальной сети. Там мы познакомились, там же, в процессе общения при посредстве «ловкости рук» обнаружилось, что мы работаем в одном и том же учреждении, в последствии закрытом, но в разных отделах. На разных этажах. С различным контингентом и начальством, то есть – без мотива пересечься в этом громадном здании с бесчисленными кабинетами, полных безразличных и индифферентных ко всему происходящему снаружи сотрудников. Корпоративная этика, отдел превыше всего, но речь не об этом: как выяснилось позже, качественный корпоративный сервер и лень системного администратора позволяла нам в любое время рабочего дня посещать любого толка сайты, не беспокоясь об ответственности. Свой трудовой долг мы оба выполняли на совесть, не на страх, и вышли из дела с увольнительными по собственному желанию: я искал подходящее место применению способностей (и не нашёл до сих пор), мой коллега решился на работу более выгодную в соотношении энергозатрат и прибыли, для которой потребовалось законченное высшее, результат – аспирантура, разбитая вдребезги личная жизнь, затем отреставрированная за счёт сетевого общения, и тому подобные капризы судьбы, а что могло ещё быть? Сейчас вспомню, как его зовут… но в растрёпанному сном мозгу смешиваются и распадаются совершенно посторонние имена и фамилии, к тому же – заведомо вымышленные, литературных персонажей. Обилие «ников» с интернет-форумов, где я был авторизирован и что-то писал. Всплыло на поверхность памяти одно имя, по которому я почти никогда не обращался к Мальтусу, таковым он именовался на двух регулярно посещаемых им форумах – Вячеслав. Фамилии его я не слышал, и прочесть нигде не мог, как и подробностей биографии, не особо скрываемых, но и не особо запрашиваемых кем-либо, в конце концов, нас всех, членов маленького элитарного сообщества форума dialogy.ru интересовала биография вымышленная, в создании которой мы все преуспевали более, чем в реальной. Мальтус, как впоследствии я буду его именовать, особым преуспеянием в этой сфере не отличался, за что многими был, в некоторой степени, уважаем. Он был практически единственным из «обитателей» форумов, ни разу не солгавший никому. Особенно – себе самому, что чаще всего и случалось.

Все остальные лгали с феноменальной частотой, простительно, потому что невольно, не осознавая значения этой лжи, и уже через неделю становилось очевидным беспомощность и оправданий, и обличений, забывающихся слишком скоро самими блюстителями чести и узниками совести. Впрочем, о какой совести можно всерьёз рассуждать в отношении сети? Мальтус утверждал уже не первый год, что безнаказанность побуждает человека к нарушению, что бы ему не запретить. Он был сторонником введения цензуры в сети, за что снискал сомнительную славу, его засыпали письмами не содержащими ничего, кроме двух-трёх оскорбительных фраз, не требующих ответа. Но бывалые полемисты отчасти поддержали его, заимствуя в различных вариациях его афоризм: «Ответственность за каждое написанное слово является поводом к прогрессу мышления и навыков письма». Вероятно, Мальтус никогда не терял надежды, что его идею приостановления развития коммуникации в пределах электронной сети, не способной компенсировать отчуждённость человека в современном обществе. А раздел «публикаций» на форуме тем временем полнился ещё большим количеством сочинений на тему одиночества. Никто не прельстился теорией объединения, оставшись наедине с клавиатурой и монитором.

Нет, я не потерял нить повествования, просто обладаю вредной во многих отношениях привычкой забегать вперёд, а затем возвращаться к пройденному, «второй характер», заимствованный, опять-таки, у литературы, причём преодолеть её кажется уже невозможным. Линейное повествование мне всегда казалось скучным, лишённым выразительности «форм», тем более, что в данный момент я не подготовлен к письму, лишь обрабатывая, перетасовывая, классифицируя свои воспоминания. Сложность структуры, допустимая для текста непригодна для памяти, более всего из всех элементов человеческого сознания требующая порядка. Жёсткой дисциплины, повиновения, строгости.

Пока что взглянём на самого Мальтуса. Составим его слегка упрощённый портрет, что бы не утруждать читателя излишними подробностями. Мальтус достаточно высок, что бы ударяться головой о верхний поручень в автобусах, но не достаточно, что бы делать то же самое в метро. Лицом схож с Луи Арагоном той поры, когда автор «Гибели всерьёз» состоял в ФКП, телосложение – среднее, очень среднее, спорт был ему чужд с рождения. Перейдём к более характерным чертам. Очень внимательный взгляд, проницающий окружающие предметы, чётко улавливающий любое движение. Такой взгляд некоторые называют «щекочущим» - когда он впивается именно в тебя, что случалось редко, но своевременно, ты импульсивно начинаешь ёрзать, искать повод отвести глаза, сменить тему разговора, вообще прервать диалог, не давая объяснений, покинуть помещение. Вспомнил, что в беседах с начальством, в некоторых ситуациях приводящих к скандалу с последующим увольнением, Вячеславу способность схватывать одним взглядом и манипулировать чувствами собеседника, не смотря, тем не менее, ему прямо в глаза, пригодилась не раз. Мальтус был бледен, загар к нему не приставал в тридцатиградусный зной под прямыми солнечными лучами, его кожа лучше отражала, чем впитывала свет, к тому же, он много курил, и пропорционально чтению, печатанию, беседам в кругу друзей мало времени тратил на сон.

Он обратился ко мне первым, продолжив тему, длящуюся не первый день в сети, и не только:

- Объясни, в таком случае, мотивы твоего скандала с Литпроцессом. Что их заставляет продолжать распространять все эти сплетни?

- Я уже неоднократно писал о своих отношениях с контингентом этого ресурса, и все знают, что произошло между мной, и тамошним админом. Давай ещё раз рассмотрим подробности, если хочешь: два месяца назад я публично высказался о том, что имущие локальную власть на форумах и в тематических разделах ресурса провоцируют многих пользователей на добровольный уход. Только по одной причине – они имеют некоторое, весьма ограниченное представление о том, каковой должна быть литература, в первую очередь – сетература, сетевой текст, и о том, каковой она быть не может. Не может, заметь, не потому что некоторые не способны писать именно так, как велит администратор или модераторы, скажем, как Ален Роб-Грийе или Клода Симона, которым подражали невольно, не прочтя и строчки из их романов. Эпигоны…

- А что, собственно, переписчикам, - перебил Мальтус нетерпеливо, - они сами дискредитируют себя, и, как мне всегда казалось, рады дискредитации, у них в самих текстах присутствует подозрительность и стыдливость, немой вопрос – а если?... Только что ты упомянул Грийе и Симона, ты слишком часто употребляешь слова, которые разъясняют тебе одному – всё, и оставляют остальных лишь в ещё более недоумении. Мы ошиблись. Не стоит требовать, вообще не стоит быть взыскательным к тем, кто воспитан в иное время, слишком отдалённое от литературы шестидесятых годов. А те, кто начали с нуля, с пустот, образовывающихся по вине неведения, обладают куда большими перспективами, даже в сравнении с тобой. Ты безошибочно переписываешь Ботюра. Они ошибаются, но их ошибки – несравненно оригинальнее твоих. Такое тоже вполне возможно, помниться, ещё года полтора назад некто Z. Был способен разве что истерично огрызаться на каждое критическое замечание, но, поднакопил опыта, непривередливо поглощал сведенья, в том числе – данные тобой, и, быть может очень скоро, вырвется из замкнутых кругов сетевой литературы…

- Мечтатель!, - беспристрастным тоном оборвал я его фразы. – Ты слишком малого от них требуешь, и слишком многого от тех, кому они обязаны своей сетевой репутацией. Зэт был популяризирован именно мной, ты знаешь, как обеспечивается успех в закрытых группах форума. Я говорю о неофитах, которые не желают, а может – не способны воспользоваться чужим опытом, по крайней мере, не совершать ошибок, указанных в разделе «неофитам». И ты знаешь, кто был инициатором создания этого раздела.

- Так что же с переписчиками?

- Их многие не терпят даже на дистанции, - ответил с выдохом табачного дыма - Но модератор может рассудить иначе: юная курсистка слегка преобразила перевод Верлена второй пробы, и выдаёт его за своё стихотворение. Ей – позволено, потому что до вынесения вердикта критикой понабежали экзальтированные курсистки и гимназисты, все до единого желающие стать надсонами и анненскими, выразили свой восторг в односложных постингах, а то и вовсе – двумя-тремя эмотиконами, рейтинг автора, разумеется, не Верлена, резко подкидывает вверх, потому что курсисточка машинально отвечает на каждый благосклонный кивок, одним словом – она ангажирована. Ей можно ещё дюжину стишат накропать, проскребя в Библиотеке Мошкова, а вот уличить её в подкрадывании, да ещё и категорично заявить о её подкрадывании – нет, нельзя, модератор не позволит, посчитав это «переходом на личность». Модераторам ничего не оставалось делать, как выдавать своё попущение за «шутку мецената». Знал бы ты, что Аверченко ныне один из самых востребованных авторов в сети.

- И в результате весь авторский коллектив дружно развернулся и вышел, «хлопнув дверью»? Ресурс похоронен?



- Закопан. А другого никто и не просил. Вероятно, именно к этому создатели ресурса и стремились, каждый из них уже спустя несколько дней занялся собственным рассадником, в собственной теплице выращивая неведомые растения. Потому их поведение и стратегию в общении с пользователями я и расценил как планомерное, целесообразное расшатывание почвы ресурса – от большего к малому, от крохотного к великому, до тех пор, пока…
Маршрутка подъезжает, слегка кренясь влево, тормозит, скрипнув нутром, скрипнув наружностью, лязгнув дверью, приглашает пассажиров. Мне достаточно проехать всего одну остановку, но промежуток времени движения между этими пунктами, несоизмеримо велик с последующими, Мальтусу ехать дольше, но доберётся он всё равно скорее – маршрутка лязгнет боковой пастью почти у самых дверей здания, где расположена его контора. Путь пешком мне действительно неблизкий, не будь виновна моя хромота, в том, что я быстро устаю, шёл бы от самого метро, хаотично разбросанными по всему району дворами, по узким полосам тротуара, вдоль оголённой земли газонов, вдоль оград, гаражей-ракушек и детских площадок. Но – гудящая, нестерпимая монотонностью своей, боль в ноге, вынуждает сокращать путь ценой десяти-двенадцати рублей и около пятнадцати минут марша против ветра, круглый год в этих улицах хлещущий по лицу прохожих, ветер, которому ни с кем не по пути, ринулся мне за шиворот, затолкнув туда несколько редких снежинок. После тёплого рукопожатия, такого, как бывало всякое утро, когда мы встречались на остановке. Вспомнилась эта рука, с выделившимися рано, не по возрасту зеленоватыми (при желтоватом оттенке кожи, они кажутся бледно-зелёными, титановые белила пополам с окисью хрома, наследство художественного ВУЗа), изломанными линиями вены. Он улыбнулся напоследок, как обычно улыбался, растягивая губы, не показав ряды зубов, содержащихся, следует сказать, в образцовом порядке, чищенных дважды в сутки уже два с половиной десятилетия. И сразу же после улыбки Мальтус зябко поёжился, растёр руки, дрогнула, лязгнула, глухо сердито хлопнула дверь маршрутки, завертелись колёса, что бы ровно через полторы минуты…
…В течении которых я пытался, безуспешно по причине широких щелей между пальцами, прикурить на ветру. Знаете, как тяжело прикрыть ладонью огонёк зажигалки, если меж пальцев просачиваются леденящие, длинные, назойливые спицы ветра, и страшают робкий огонёк, боязливый по малости своей. Хорошо ещё, что воротник бушлата достаточно высок, что бы прикрыть и лицо, и защитить робкое пламя. Затем с кончика сигареты всё же порывисто потянулись струйки дыма, на ветру сигарета тлеет быстрее, чем в штиль, перехожу на свой привычный, будто бы прихрамывающий шаг, тем временем как…
…водитель трейлера едва различал то, что творилось на дороге. Нестерпимо щипало глаза, словно под веки набилась пыль, ресницы, практически незаметные, короткие, цеплялись друг за друга как крючья, стоило ему только моргнуть. Изнутри головы вибрировал треск расстроенного радио, передававшего какие-то запоздалые известия – это память сквозила сквозь боль, отяготившею череп, сочащуюся сквозь швы, сквозь поры на коже, между редеющими уже волосами, вместе с её подвижностью полз вверх ртутный штрих термометра, если бы он смог измерить температуру на рабочем месте – за рулём. Вот она, нередкая, участившаяся за последние десятилетия ситуация: доверие человека к самому себе противоречит доверию к технической силе, не слишком деликатной к возможным порокам человеческим. Техника совершенно равнодушна к тому, что человек не в состоянии осуществлять контроль и управление, ещё более сурова, когда человек одну за другой совершает ошибки, техника злорадно, не без некоторого презрения, констатирует: так тебе и надо, неумеха! А человеку ничего не остаётся, кроме как признать собственное бессилие, допущенную слабость, расцененную техникой как глупость, кто из вас, владельцы автомобилей, не чувствовал своё самолюбие владельца уязвлённым, когда ваш подчинённый, автомобиль, капризно отказывался повиноваться, мотивируя отказ вашими же нарушениями правил эксплуатации?

Ломота во суставах – той степени интенсивности боли, при которой каждое движение совершаешь с опаской – как бы твои руки не рассыпались на фрагменты, как бы кости не надломились, потому и манипулируешь всем телом осторожно, бережно, вежливо, услужливо, молчаливо вопрошая о его согласии причинить ему меньшую боль, что бы избежать большей. Это страшное состояние, когда человеку приходится ежесекундно выбирать, как канатоходцу под куполом цирка, знающего, что сетка не натянута и пояс не пристёгнут: стоит ли слегка повернуть голову, если шейные позвонки, все семеро, готовы треснуть вдоль и поперёк, не буквально, разумеется, но потеря сознания обеспечена, предугадывается, прогнозируется? А потерявши сознание…


…будешь ли знать, попытается ли твой коллега по наземному транспорту проскочить в несколько десятых секунды через несколько метров стёртых за десятилетия частых и широких полос на проезжей части, за те десятые секунды, когда бледно-зелёное, блеклое пятнышко, мутноватое от разбитого стекла око неисправного светофора, моргает перед тем, как уступить место отчётливо, ровно и уверенно горящего красного. Маршрутка за те мгновения обороны пламени зажигалки от ветра успела набрать максимальную допустимую скорость, неправдоподобную скорость, скорость заведомо вымышленную литератором, но позволившую себе быть истиной неопровержимой. Я видел, как у обочины скомпоновались фигуры ожидающих своего транспорта, некоторые шагнули с тротуара на проезжую часть, что бы не склонять позвоночники, не повёртывать голов, разглядеть во всех подробностях смятые корпуса трейлера «Вольво» и «Газели», мириады осколков стёкол, скомканные и изогнутые со всею злобой, на которую способна вышедшая из повиновения механика, обломки. Маршрутка перевернулась сразу же, не отрывая колёс от асфальта, несколько метров скользила по трассе, раздирая обшивку. Кабина трейлера смята о фонарный столб, безжалостно, со всей, возможной технике ударной силой, но, всё же, сохранила водителю жизнь.
А к моему сознанию, к моей каждой случайной и контролируемой мысли прицепилась угрюмая песенка, под стонущую гитару и апатичную флейту:

… В каждой душе есть игла востра, режет аж до кости;

В каждом порту меня ждет сестра, хочет меня спасти -

А я схожу на берег пень-пнём и на них не гляжу,



И надо мной держит черный плащ Тот, кто... И я понимаю, что мозг не будет добросовестно, усердно функционировать до часа дня, до обеденного перерыва. Поделом мне, вместе с другими случайными прохожими, с теми, кто присвоил себе титул очевидца, с теми, кто выстраивался произвольно или с расчётом оказаться первым перед дверью с «электронным кондуктором» на остановке, и разбавлял текст песни одной рефренной фразой после каждых двух строк: «Если он пересел на ближнее к двери место… Если он пересел на ближнее к двери место… Если он пересел на ближнее к двери место…». Но повторение то и дело спотыкалось, образуя завал словесного мусора, что то вроде «каждой душе, если, востра, режет аж, на ближнее, я схожу на берег пень-пнём, к двери, можно ли будет спросить разрешения, что за вопрос, но мной держит черный…». Разрешения спрашивать не пришлось, обступившие зрители были не так многочисленны, как показалось издали, но различить, кто остался в живых, а кого повезут сразу в морг, было невозможно. Передняя часть «Газели» была скомкана, как обычный картонный лист, на асфальте, в лужицах замеса из крови, масла и бензина блестели детали мотора, ветер слегка, вежливо, словно успокоительно шевелил обрывки ткани, кожи, резины. Изнутри перевёрнутого автомобиля не подавали признаков жизни. А свидетели и очевидцы уже покидали проезжую часть. По обе стороны «подмостков» выстроились недлинные очереди автомобилей, громоздился за ними бело-зелёный автобус, мелькнула оранжевая жилетка водителя, справляющегося о положении дел. Время было потрачено вхолостую. Я не услышал плаксивого воя сирен скорой, хотя больница, кажется, клиническая, находилась всего в нескольких сотнях метров от места аварии.
Запись в Живом Журнале 4 февраля 200… года. 13.47
Оглядываясь в прошлое, рассматривая при помощи оптического прибора собственную память, понимаешь бессилие письма, передающего информацию о событии, о ситуации, о мысли, которые застали врасплох эти события и ситуации. Достаточно нескольких секунд, что бы твоё мышление, твое восприятие, твоя память обработала поступившую информацию, составили твоё представление о произошедшем, но никогда не смеющих воспроизвести событие, ситуацию, случай, каковыми они были тобой восприняты в режиме реального времени. Ни одна запись в этом журнале, ни один художественный текст не способен быть репортажем в прямом эфире. Если я что-либо «воспринял, принял к сведенью», я уже не могу оставаться прежним пишущим, пишущем до переживаемого, пишущего до эмпирического опыта, инициировавшего это письмо.

Значит, всё же я успеваю изменяться, изменить самому себе, изменить своему письму, преодолеть собственные силы, модифицировать результат письма и модернизировать метод написания, пересмотрев собственные взаимоотношения, субъекта пишущего с окружающим миром. И ничего не заметить. Не заметить того, что без кого-нибудь опустела земля, не разглядеть того, что кто-нибудь становиться лишним. Игнорировать эти образующиеся необратимо пустоты, оставаться равнодушным к избыточным ощущениям, к чужому бытию, норовящим вмешиваться в твоё.
Я не способен переписать историю собственной жизни, с импровизацией согрешив против истины, допустив погрешность в исчислении времени, в коммуникации, в передаче сведений, уже многим кажущихся заведомо ложными. Это свидетельствует о том, что на меня, столь малым значением для чьих-либо судеб имеющего, большее значение оказывает событие или ситуация, при всей моей имманентной зависимости от письма, от текста, от речи.
II.
До обеденного перерыва я беспрестанно попадал указательным пальцем по клавише «ц» вместо «у» и путал мягкий знак со знаком «б», превысив лимитированное пользование спасительным Backspace. Это был один из немногих дней, когда я мог себе позволить не утруждать себя самоограничением, но мысль, мысль… преследовала меня, о нарушении норм, требуя извинений от меня, единственному в отделе рекламы, кто был обязан не пропустить ни лишней запятой, ни отсутствующего твёрдого знака в слове «объективность».

Не стоит и говорить, что я ненамного опоздал в этот день, каких то пятнадцать минут вычеркнутых из рабочего графика, да моего опоздания никто и не заметил, даже секъюрити, с испорченным настроением до обеденного перерыва, по истечению которого должны принести свежую прессу, по причине неспособности безошибочно разгадывать кроссворд в потрёпанном журнале. Для нашего отдела, как и для всей конторы в целом, обеденный перерыв был аналогом перемирия после напряжённой осады: в обеденный перерыв на весь оставшийся срок удалялось начальство, замыкалось в своих кабинетах, никого не тревожа, никого не интересуя и никем не интересуясь. В обеденный перерыв сотрудники даже здоровались друг с другом, совершали неуклюжие попытки разговориться между собой, хотя, как правило, все они предпочитали уединяться с компьютером, выйти в сеть и «без умолку» долбить по клавишам, набирая сообщения неизвестным никому кроме них собеседникам.

О, какое единодушие в негодовании мы проявили бы, если бы начальство запретило пользование интернет-пейджерами ICQ, всеми клиентами для этой программы, пожирающей, между прочим, немалую долю трафика, и позволяющей сохранить некое подобие интимного общения в полной изоляции от собеседника, в абсолютном одиночестве. Могу аргументировать суждение об одиночестве тем, что до распоряжения начальства наделить каждого сотрудника персональным бейджиком с именем и фамилией, большинство из нас обращалось друг к другу на «вы», и только в кадровом отделе, пожалуй, знали наши имена и отчества. Ещё один неправдоподобный, из категории «литературных» факт: многие были уже немолоды, и контингент сорокалетних в этой конторе сохранял особенную, по стеснительности и робости, дистанцию с остальными сотрудниками. Сорокалетние, в большинстве своём, в нашей конторе обретали вторую молодость, но это была безотрадная молодость одиночеств, замкнутых во внешнем пространстве, и скованных сетевым этикетом во внутреннем. Переквалифицировавшись в том возрасте, который не особо востребован на рынке труда, сорокалетние вновь почувствовали себя неопытными, неподготовленными, и, - потерянными, потерявшимися по собственной воле, принявшими ответственность за инициативы, только на первый, поверхностный взгляд казавшихся непосильными.

Было приятно сознавать, что наш отдел был лишён обязательных для каждого функционального механизма солидного коммерческого учреждения интриг, коварства внутренней конкуренции, безмятежным и стабильным островком, изолированным от вторжения, защищённым от нападений. Каждый из сотрудников был заинтересован лишь в общем прогрессе, каждый старался с наибольшей эффективностью приложить свои усилия, никого не посвящая в своё сокровенное, частное, индивидуальное. Да что там лишённая выразительности литературного текста констатация факта: я не знал, чем во время работы, или, вернее выражаясь, неизбежного безделья на рабочем месте, между отправкой электронной корреспонденции и получением её же, занят мой визави по правому дальнему углу помещения. Взглянув на руки этого левши, владеющего четырьмя иностранными языками, и обладающего незаурядными… галстуками, вы подумали бы: - да он женат! Как будто это было чем-то необыкновенным. Но, приглядевшись, вы различили бы, что кольцо на безымянном пальце вовсе не обручальное, да и сам Игорь ничем не выдаст вам своего семейного положения. А чуть позже вы узнаете, что он многодетный отец, дважды разведён, и отказывается выплачивать алименты. А кольцо, сжавшее безымянный палец так, что без мыла не снять – именное, подаренное сослуживцами армейской части в Карелии. И все эти сведенья были почёрпнуты мной из его же, Игоря, реплик, изливающимися непрерывно, будто компенсирующих то чудовищное количество алкоголя, которое он вливал в желудок на предыдущей корпоративной вечеринке. К горечи его – совпавшей с годовщиной его первой свадьбы. На последней же неофициальной встрече сотрудников он спиртного ко рту не подносил, сердито проглатывая сок с фруктовой мякотью.

Мобильный телефон онемел до позднего вечера.
Скобкам в последующем эпизоде будет отведена особая функция: они будут передавать содержание мыслей, возникающих параллельно с набором текста на клавиатуре. Иного способа передавать их я так и не выдумал. Нищее воображение. Но – приходиться требовать невозможного, будучи реалистом – оправдание бессилию письма я уже изобрел. Осталось изобрести оправдание знакам пунктуации.

Сейчас мне предстоит нелёгкий разговор. Диалог Беранже с Дэзи и Дюдаром в одном лице. Неловко замечать, что талантом организатора и рационализатора завладевают женщины, точнее, одна из них, обладавшая этими талантами от рожденья, и где, сели не в сети, проявлявшая их с наибольшей эффективностью. Она могла быть реакционной, предельно рационализованной, ультрапрагматичной ипостасью Инессы Арманд, но история, да история, завершена, таким бурно инициативным женщинам остаётся разве что реализовывать свою властность и свою волю в пределах сети. Виртуализованная власть, эфемерная безграничная свобода, но – это лучше, чем ничего.


- Бип! Индикатор сигналит!

- Привет!

- Омела, слушай, (превентивную форму глагола я постоянно использую в сетевом общении, как если бы произносил свои реплики в телефонную трубку). Вячеслав (Мальтуса после аварии не смел назвать иначе, как по имени), попал в ДТП, возможно – мёртв, возможно жив.

- Какой Вячеслав? И что за ДТП?

- Я Мальтуса имел в виду. Маршрутка, на которой он ехал на работу, столкнулась с грузовиком.

- Мальтуса зовут Виктором. Это во-первых. А во-вторых, ты сам откуда узнал?

- Я сам ехал на этой маршрутке вместе с ним (я начинаю раздражаться, потому что интуитивно чувствую нежелание Омелы, да и своё тоже, обсуждать эту тему. Но Мальтус – наш общий друг. Более, чем друг, более чем сетевой безличный друг).

- Так откуда ты сигналишь?

- Я на работе! (печатал окончательно раздражившись, а Игорь взглянул на моё лицо поверх своего монитора, вероятно, я состроил особенно гнусную физиономию). Я в курсе, где это произошло, мы же почти каждый день ездили на одной, и той же маршрутке, понимаешь? Но я не знаю, в какой клинике и с каким диагнозом он пребывает сейчас, маршрутка буквально всмятку (я не успеваю напечатать реплику, ненароком ударив по клавише Enter, отправляющей сообщение. Омела, она же Елена, тут же воспользовалась моментом)

- И ты сделал вид, что будто бы не причём, как ни в чём не бывало, пошёл на работу, я тебя правильно поняла?

- Да

- Что да? (Омела если и раздражается, то становиться невыносима. И её понимают, потому что ТАК редко раздражаться современному человеку не удаётся)



- Я, как ни в чём ни бывало, пошёл на работу. А что я мог сделать? Там же рядом больница, там народ собрался…

- Извини, но ты – дурак, даже глупости своей не способный оправдаться (как будто я этого сам не сознавал). А дождаться приезда скорой ты не мог, разумеется? И вообще, зачем ты сообщаешь мне это всё?

- Мог. Но я был не в том состоянии.

- Похмелье?

- Я не пью по воскресеньям, ты же знаешь. Я вообще бросил.

- Ладно. Значит так, мне нужно знать, где это произошло. Это во-первых. Во-вторых, мы вместе едем туда, в ближайшую больницу, в местное отделение милиции, выясняем, в как и что. Понял?

- Понял. В 19.00 жду тебя на Тимирязевской.

- И не в 19.00 а раньше.

- А вот раньше не смогу.

- Если не сможешь, нам придётся ждать до завтра, и терять время попусту, тебе самому то не совестно, а? Приёмные часы во всех больницах заканчиваются в 18-30, в 19 часов.


Я на необычайной скорости набираю адрес, с обещанием встретить Омелу-Елену у выхода из метро. Нет, не на выходе из метро, там переход на обе стороны проспекта, поправляет Омела-Елена, встретишь на остановке автобуса. Она подъедет на «Опеле»». Личном. Оставшиеся несколько часов были потрачены на изобретение повода уйти из конторы раньше обычного. Проклятый офисный автоматизм! Это он увлёк меня от событий, в которых я был обязан был участвовать, а теперь я зафиксирован жёсткими скобами трудового договора на этом конвейере, каждый новый этап обработки упрочняет эти скобы, сжимает мои руки, мой разум, мой характер, не особо стремящихся высвободиться, да и вообще – ничего уже не желающих так, как покоя и безволия, известных каждому из моих сотрудников, даже Игорю, невозмутимо выковыривающему частицы ветчины между зубов, после того как начальство обрушивает на него шквал обвинений в нецелесообразном расходе ресурсов. И мне – завидно.
Запись в Живом Журнале 5 февраля 200… года 11.22. Only for friend.
Внимание! Прискорбное известие, в котором фигурирует все нам известный под ником maltus сетевой активист, Вчера утром он стал жертвой дорожно-транспортного происшествия, в результате которого остался жив. Сочувствие просьба выражать не в данном журнале, но непосредственно – Омеле, всем заинтересованным предложено звонить по телефону… (даётся телефон клинической больницы № 51)
За прошедшие сутки не появилось ни одного комментария. Верное решение.

Почту я ещё не проверял. Но и в больницу, скорее всего, никто не удосуживался звонить.


Редукция к нескольким часам, истёкшим слишком быстро. Омела была старше меня на десять лет, она принадлежала к той категории женщин, которые скоротечно взрослеют, в предопределённый заботой о здоровье момент фиксируют свой возраст, и замедляют старение, ровно на сколько это возможно. И невозможно. Но за фиксированный в двадцать семь лет возраст тоже приходилось расплачиваться. Припоминая образ женщины, известной сетевым активистам как Омела, я не признаю неспособность подобрать универсальные эпитеты, подходящие для описания её внешности. А если уж подобрать из ассортимента трюизмов, то получается сродни «среднему арифметическому», релятивизм в описании, в котором каждый элемент конфликтует с другим, или противоречит общему впечатлению. Можно употребить и более ясное выражение: незапоминающееся лицо, незапоминающееся тело, незапоминающаяся оболочка, одежда, обувь, аксессуары, собранные воедино, органично сочетающиеся друг с другом. Серые, чуткие и внимательные глаза. Как бы выгодно отличные от других составляющих. Но таких глаз – сотни, тысячи, миллионы, бесчисленное множество взглядов, захватывающих тебя, и не желающих, не влекущих, не раздражающих, слишком уж много скапливается не в одном абзаце… взглядов.

С Омелой мы всегда обменивались рукопожатием. Не припомню, афишировала ли она когда-либо своё замужество, я бы шапочно знаком с её мужем, молчаливым, суровым, чуть надменного вида предпринимателем, проницательно вглядывающегося в каждого знакомого Омеле человека, зарекомендовавшего себя как друга. Распознавая по их смущённому или отвлечённому выражению лиц, в каких именно отношениях он состоит с Омелой. Похоже, что друзей и знакомых у этой необычайно общительной чёты не осталось вне сети: партнёры не в счёт, круг знакомств и контактов был заплетён внутри сети, от ресурса к ресурсу тянулись нити локальной славы, доброжелательности, пренебрежения и откровенной ненависти, в первую очередь – принадлежащие Омеле, и муж беспрекословно одобрял каждые её связи, порой переходившие в фазу интимных отношений, одобрял, потому что сам обладал свободой выбора и знакомых, и взаимоотношений с ними. Любых.

Мне же никогда не приходилось смущаться или изображать излишнее отвлечение от чувств человеческих одной мимикой. Потому как наши отношения с Омелой напоминали взаимный паразитизм: в некоторых ситуациях она использовала меня как интеллектуального донора, неисчерпаемый резерв идей, слишком хорошо оформленных, отшлифованных, выдержанных, с вложенным чувством, выверенным стилем, что бы оставлять их такому бесхозяйственному человеку как я. Мои тексты исчезали, растворялись, раскалывались на дискретные частицы сразу же после того, как были отправлены с текстового редактора на базу данных, одним нажатием правой клавиши мыши. Я был благодарен тем немногим пользователям сети, которые оставляли за собой право заимствовать осколки этих фраз, показавшимся им лучшими, чем представлялось мне.

Когда-то Омела говорила мне, что пишет для «упитанных» журналов, этим и мотивировался её интерес к тексту, им же и ограничивался. Она платила за меня в кафе, куда я забредал на регулярные встречи сетевых друзей, подыскивала для меня, охочего до книжных раритетов, редкие издания, дарила практичные, необходимые в быту вещи. Сейчас на мне уже прижилась рубашка её мужа: отдана мне за то, что будучи купленной, и только однажды им надетая, пришлась не по душе серо-зелёным оттенком ткани. Кстати, забыл упомянуть, для более точной идентификации: почти все носимые мной предметы одежды были подарены, я давно не заходил в вещевые магазины, на рынки. Исключение составлял секонд-хэнд, торгующий импортной армейской униформой – уж что-что, а куртки категории «Аляска» были там отличались качеством и надёжностью. Последняя честно прослужила мне четыре зимы подряд, пока не была сменена на бушлат.

- Расскажи подробнее, что всё-таки произошло.

Я начинаю пересказывать, перескальзывая взглядом с бардачка в Опеле уставившись на заднее стекло автобуса, судорожно трясущегося, как только останавливается на красный свет перед «Опелем», в движении же вздрагивающем на каждой трещине в асфальте так, что и сидящим приходится хвататься за поручни, что бы остаться на своих местах. На Омелу я ни разу не взглянул, старался не встретиться с ней взглядом, и прочитывал, не заглядывая ей в глаза, её мысли. Она, разумеется, думала, что я, тоже – разумеется, она чудовищно разумна, разумеет всё, что только возможно и несбыточно, когда раздражена, даже не нуждается в том, что бы подсказывать ей слова, одной фразой, она считает, что поступил недостойно, поступил подло. И она, так и быть, никому об этом не расскажет. Мерси. Хотелось бы огрызнуться, что и расскажи она, что я сбежал от ответственности (За случайность ли? За необратимость ли?), мне было бы всё равно, никто бы не обратил на подобную критику внимания, потому что их НЕ БЫЛО рядом со мной в момент гибели, а может быть – непоправимого ущерба тела… Мне не хотелось именно сейчас ссориться с Омелой, я и так ссорюсь с ней достаточно часто, как могли ссориться разве что супруги, к тому же – в ситуации мезальянса. Она то и дело припоминала мне разницу в возрасте, совершенно лишённая комплекса старения женщина. Да, я прислушивался к её словам, отдавал ей должно, за тот опыт, который скапливался с её годами, с её неизбывным активизмом во всех сферах жизни, социального существования, но, вот уж кого нельзя было заподозрить в узах совести! С кандалами нравственности, как выражался Мальтус…


III

Поделитесь с Вашими друзьями:
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница