Пробираемся через будто слитые воедино, с минимальными интервалами, вросших намертво в асфальт ожидающих – автобуса, тролле



страница3/3
Дата09.05.2018
Размер0.66 Mb.
1   2   3

Продление времени.
- Это вообще дурацкая идея, приехать именно сюда, - процедила Омела, со злостью захлопывая дверь «Опеля», - надо было дождаться объявления в сводке происшествий, уж кто-нибудь наверняка уже сообщил, а теперь будем гадать…

- Это была твоя идея, чего там загадывать? Его могли увезти и в Склиф, но Склиф находится достаточно далеко отсюда - замечаю, прикрыв воротником бушлата половину физиономии – пытаясь прикурить от крохотного огонька.

- Другие предложения были? Ты звонил в Склиф?

- Нет. Здесь тоже клиническая больница, здесь же морг…

И мы входим за ограду, на территорию парка при больнице, Омела ещё больше раздражается при упоминании морга, и шагает, как в штыковую атаку. Вдоль здания, тянущегося на десятки метров – широкая аллея, ворота распахнуты, вдоль клёнов выстроился служебный транспорт. Мимо мелкими шажками ковыляет исстрадавшийся плоскостопием старик. В пальто советских времён, и на ветру разносящий запах нафталина. Не докуривая сигарету до фильтра, швыряю её в урну. Тёплый вестибюль, слева от входа – регистратура, охранник, немолодой мужчина с обильной проседью, чинный как Берримор, тоже разгадывает кроссворд. Прежде чем подойти к нему, Омела-Елена ни с того, ни с сего спрашивает меня:

- Ты помнишь фамилию Мальтуса?

Изображаю недоумение хотя аналогичного вопроса ожидал с самой встречи

- Нет. Вообще-то вы с Мальтусом настолько близки, что знать фамилии друг друга. Я вообще не понимаю, зачем мы поехали, если и ты не знаешь, о ком мы будем спрашивать в регистратуре!

- Я же не Пата, что бы заглядывать из-за плеча в паспорт Мальтуса, - Омела почему-то даже не рассердилась, поняв, что её доводы не сильнее моих, - так кого мы спрашиваем? Виктора Александровича?

- Тебе виднее, я вообще был уверен, что его звали Вячеславом.

Справляемся в регистратуре о доставленных за последние сутки. Да, нас не вполне поняли, нас сочли бестолочью – обоих, неслыханно же, интересоваться судьбой человека, даже не зная его фамилии. Унылая старушка придирчиво оглядывает нас, уходит, пошаркивая по керамической плитке рыться в картотеке, возвращается с беспристрастным и решительным: Нет, таких не значиться!

Омела разворачивается на каблуках, тряхнув с шуршанием и звоном сумочкой, выходит из вестибюля. Сейчас она засовывает руки во внутренний карман пальто, где по-мужски, не признавая права транспортировки сигарет дамскими сумочками, носит пачку “Esse” и миниатюрную зажигалку. Долго пытается прикурить, пока я выясняю… но уже выяснил, и зову её опять в вестибюлю, к этому влажному теплу, к Берримору-привратнику. В автомобильной катастрофе из всех пострадавших выжило двое. Одним из них был ярко выраженный нацмен, кажется – вьетнамец, документов второго так и не нашли. Как и всех аксессуаров, необходимых для опознания. При Мальтусе был кожаный портфель с гравировкой на замке, с тиснением – готической буквой «М». Его тоже не нашли? Нет. Вероятность один к семи, по числу пассажиров в маршрутке.

Берримор вглядывается в нас поверх очков, с трудом отвлекаясь от сложнейшей интеллектуальной задачи: «Река в Европе, пять букв по вертикали, вторая – «и». Так и вижу, что он через пятнадцать минут всё-таки вяло хлопнет себя по лбу, и впишет неаккуратными прописными буквами – «Висла». Но сейчас он лениво и строго набирает номер на старом, дисковом телефоне, и о чём-то едва слышно спрашивает. Три минуты, не меньше, мы топчемся около стола, где свалены вперемежку газеты, накладные, ведомости, расписания и прочий бюрократический хлам, бормотания охранника… Три минуты, и в дверном проёме появляется трагикомическая фигурка «доктора Стокмана», именно каковым я его и представлял в постановке «Врага народа». Клочковатая седая бородка, бледное, но пятнистое лицо, аккуратист и педант, смотрящий на окружающих то с остервенелой решительностью, то с непобедимым испугом. «Скажи мне, кудесник…», совершенно невпопад вспомнилось, хотя, это хирург исполнял обязанности, схожие с волхвами: предсказывал или скорую гибель, или стремительное выздоровление.

На этот раз он просто зачитал нам популярную лекцию о необратимых последствиях повреждения позвоночника. У Виктора Александровича, как теперь величает доктор Стокман Мальтуса, повреждён позвоночник. В двух местах. В данный момент, да операции, нелегко сделать верные выводы из этого суждения: вот когда извлекут обломки костей, выправят сустав рук и ног, заживут надорванные ткани… Слушаем врача, возвращаясь из реанимации в вестибюль. Мы опознали Мальтумса – его лицо практически не пострадало, если не считать ссадины, ободравшихся о металл волос чуть правее темени, и вообще – неестественной для живого бледности. Но в его жизни уже не сомневались – врачи знали своё дело. Омела спросила – почему Мальтуса не направили в институт им. Склифосовского. Стокман отреагировал обиженной миной: а мы-то чем хуже? Тоже спасаем, тоже констатируем. И всегда поспеваем. Омела поняла намёк: нужны деньги. Хоть бы и не сиюминутно, но – сумма должна быть внушительной. Для врача районной клиники. Намёк принят – Омела задерживается в каком-то кабинете, где рассчитывается со спасителями Мальтуса (а кто знает – может и её самой) всем наличествующим капиталом. Загодя приготовилась к тратам. Врачи задобрены, они позаботятся о безымянном доселе пациенте.


Я шагаю к дому ближайшей станции метро: Омела согласилась подвезти меня обратно только до станции на кольцевой линии метрополитена. Мысли путаются, как с жёстко-похмельного утра. Оборванные фразы на полуслове, полузабытые мелодии, например – Happines warm the Gun, нелепые, неверные, неточные цитаты, комиксы, коллажи, полотна Крамского и Верещагина, мультипликационная интродукция к игре-бестселлеру, дробь капель о металлические подоконники первого в этом году дождя. До марта остаются считанные дни, я начинаю невольный, но не систематичный отсчёт времени, планируя что-то к определённым срокам записать, что-нибудь отредактировать, словом, занять себя в эти пустые вечера, вернувшись с работы, не будучи никому обязанным. Единственная мысль осталась отчётливым оттиском на драном полотнище, с калейдоскопической кутерьмой образов, фрагментов текста, с претендующим на концепт музыкальным сопровождением, тем самым вспомнившимся Happines warm the Gun, с надрывными строками - The man in the crowd with / The multicoloured mirrors / On his hobnail boots / Lying with his eyes, надрывными смыслом, не напевом, не тональностью голоса в две октавы, не ритмом. Но мысль всё равно чужая, я готов чуть ли не с покаянными всхлипами в том признаться, но будет уже поздно, ведь Паты уже нет, я не уверен даже, что он существовал на самом деле, особенно, после того как его учётная запись была удалена администратором всех ресурсов, а сам он удалил собственный «Дневник антиписателя» на Livejournal.com. Впрочем, я слезно откровенничаю с неизвестно кем, а на жёстком диске полным полно в архивированных и не только файлов с подтверждением, буквальным доказательством, никаких антиномий и сомнений, о бытии, существовании и реальности такого персонажа. Да, персонажа, скажем так. Но это доказательство только ударит меня носом об истину, от которой я несправедливо отказываюсь, а что, у меня веские и солидные тому мотивы – я остерегаюсь истины, я её страшусь, от неё мне становиться тошно и зябко. В собственной, отлично отапливаемой квартире.

Истина эта содержится всего лишь в нескольких фразах. При желании, пугливой поспешности, неряшливости и неуважении к оригиналу, их можно ужать и до одно, до смешного короткую, гласящую: Твой сценарий никуда не годиться, он просто вышел из под твоего контроля и запропастился бог весть куда! Чёрт знает куда. Откуда же знать это – тебе?

Я всегда хотел написать повесть об исчезновении человека. У меня были несколько вариантов развития сюжета, ещё большее разнообразие прологов и финалов, всё должно было сохранять естественность, непринуждённость, и правдоподобность, не уподоблять же центрального персонажа Цинциннату или Землемеру К., действующим лицам заведомого вымысла, с адекватным этому тотальному вымыслу стереотипом поведения. У Паты не было ни убеждений, ни стереотипов, он в них не нуждался, пренебрегая традиционным принципом необходимости мотивировать и аргументировать, безжалостным рассудком Мира современного, и не попрощавшись ни с кем, он исчез, как бы заместив собой всех возможных кандидатов на бесследное исчезновение, заняв эту образовавшуюся благодаря чужому (я не сомневаюсь, что чужого) вымысла пустоту. Территорию неизведанной свободы, страшной, обезоруживающей непостижимостью, свободы.

Но я вцепился в Мальтуса, мне был интересен этот Мальтус, интересен тем, что относительно безопасен, практически безвреден, и даже, учитывая моё безраздельное владение вымыслом – полезен. Полезен тем, что позволяя ему исчезать, я обладаю правом вернуть его публике, козырем из рукава вытряхнуть некие неприглядные факты его биографии, о, да, я накопил немало таких фактов, удерживая его в радиусе зрения, и утаивая от прочих зрителей, возжаждавших обрести его вновь. Но, к моему сожалению, сожалению автора, это совершенно невозможно. Мальтус, увы мне, не Пата, у которого были куда как более широкие возможности исчезновения; Мальтус слишком видная персона сетевого мира, что бы не функционировать в реальности. Добавлю, отягощая вину – Мальтус, как сетевая самостоятельная величина, скажем иначе – его габариты не имеют никакого значения, по сравнению с тем, что он совершает одним нажатие клавиши в реальности. Нажатием не только клавиши. Игрой на клавиатуре бытия. Манипулированием другими самостоятельными величинами. Всюду. Неизбежно. Попытавшись воспользоваться удачным для литературного вымысла стечением обстоятельств, этой нелепой автомобильной катастрофой, тягостным ожиданием, бестолковой поездкой в больницу, потерей документов, всем этим неправдоподобным кругооборотом ситуаций, я выставил себя на посмешище, и Пата, вероятно, читая эти строки (а не прочесть их он не может, не выдержит, являясь мои двойником), заливается своим дробным, мерзко-ехидным смехом. Само собой разумеется, что мне пришлось бы ВЕРНУТЬ Мальтуса, минуя забавные житейские дрязги, бюрократическую волокиту с документами, лицемерие и ханжество «особо приближённых», реабилитацию больного, с постепенным возвращением памяти, словом – вымысел бы зарос дремучими подробностями, типичной литературной порослью, слов, фраз, обобщений, метафор, и далее, до гротеска, скажем, до живописания сновидений впавшего в беспамятство пациента клинической больницы №51. А Пата язвит, и мельтешит в воспоминаниях, нигде от него нет покоя…



Замечаю наконец, что большую часть этого текста я уже однажды произнёс вслух, раскинувшись в кресле перед компьютером, пытаясь сосредоточиться на письме, а в результате бредящего, рассредоточено, по площадям, сыплющим слова, в пустоты, и, скорее всего, забывшим их сразу же, как пришли уведомления по электронной почте. Да и звучала уже не Happines warm the Gun, но любимая песня Паты – “Across the universe”.
V
Реминисценция вторая. Пата. Патология.
Литераторы всегда наделяли собственные идеи общественным значением: к примеру – идея двойника. Она становиться беспроигрышной ставкой в современном актуальном романе – то и дело перекраивается по мерке современного читателя, по габаритам ситуации, историческим масштабам. Каждого из нас преследует двойник. Каждый из нас ищет встречи с ним. Каждый жаждет уничтожить его, слившись с ним, воссоединить, укомплектовать свою дробимую сущность тем, что нам не принадлежит. Принадлежит, но лишь потенциально, в зачатке замысла, в неосторожной мысли, которую непременно следует развить. Это возможно только в перспективе текста, в литературном произведении, но широты и глубины, открываемые такими методами, беспредельны и неизмеримы. Я хочу познакомить Вас со своим сетевым двойником. Вне сети – внешнее не только отсутствие сходства, но не полная, незавершённая природой противоположность. Это Патафразер. Сложивший воедино слово «патология» с «фразёром», занимающийся в сети патологическими парафразами. Заимствующий, то по едва различимым крохоткам, то по товарным составам чужой текст, что бы пересказать его собственными словами, на собственном диалекте. Для иносказания очевидного у него исправно функционирует творческая лаборатория. Для автореферентов – целый арсенал произвольно пускающихся в расход языковых средств. Повторяясь, он старается замести следы, что бы каждый его читатель понимал смысл суждения и текста по-своему. И никогда – не следовал авторскому прочтению, не наследовал смысл от автора. Понять логику Паты – всё равно что прочесть «Феноменологию духа» задом наперёд, да ещё эпизодически заглядывая в «центр» текста. И никогда не раскрывая страниц с комментариями. Но он – логика во плоти, непостижимая, отвратительная, правдоподобностью и неопровержимостью ужасающая логика. Логика литературного вымысла, становящаяся реальностью…
Внешне Пата был карикатурным подобием Христа с монументального полотна Александра Иванова. Волнистые длинные рыжие волосы, как обычно – неухоженные, лицо не устаёт изображать ехидство, серые глаза взглядом рыщут по помещению, наталкиваясь на предметы, тут же смущаются и прячутся в бесконечном. Растопыренная бородка, благодаря которой подбородок кажется волевым. Голова поддерживается только чудом на жилистой, но тонкой шее. Телосложение запрятано в мешковатые одеяния, в вельветовые безразмерные брюки и аналогичного материала рубашки, на несколько размеров больше. И вся эта нелепость произносит иногда слова, от которых дрожь берёт, ужас закрадывается не вместе с ними, но ужасу приоткрывают двери этими словами, этой мыслью, и он не спешит войти, что бы завладеть разумом, выжидает удобного момента, и чуть ты утрачиваешь бдительность, закрадывается, едва ты начнёшь обрабатывать собственными средствами мысль Паты, осознавать, что же он всё таки тебе сообщил. Не скрою, что когда Пата исчез из сети, да и вообще из моей жизни, из биографических сведений о знакомстве, информированности о его присутствии и существовании, каждого моего друга, приятеля, знакомого, я испытывал нечто, родственное радости. Суррогат радости, вернее выразившись. Пата внушал мне страх, единственным присущим свойством которого была – позорность, Пата внушал мне зависть, не знающей других цветов, кроме чёрного.

Ему удавалось договаривать то, о чём я смолчал не по деликатности, но по нерешительности, стеснительности. Ему удавалось решить внутрисетевые задачи, доставлявшие немало головной боли мне. И всё это совершалось с необычайной лёгкостью, из тех, что могли бы быть присущи гениям, если Пата был ещё и гениальным. Но гениальности в нём не было. Были некоторые заданные параметры, но и им Пата постарался нанести достаточный ущерб. Его замыслы и проекты были лучше результатов – всегда. Свои тексты он калечил, а те, что не подвергались насильственному хирургическому вмешательству преимущественно существовали как экспериментальная форма, промежуточная ипостась текста, который Пата писал на протяжении последних пяти лет. Да, писал он один единственный текст, компонуя его по собственной методе мета-диалектики, он и своё появление на Литпроцессе.ру, послужившему нам место знакомства и регулярных встреч в сети, приурочил к публикации своего теоретического труда. В сети, разумеется. Учившийся по году-семестру в пяти различных ВУЗах, нигде не задержавшийся дольше полутора лет на рабочем месте, мастер на все руки (в области гуманитарных дисциплин) и – нигде не мастер. Омела его презирала в ещё большей степени, причём – непрерывно, и регулярно о том заявляла вслух и печатно, чем других пользователей Живого Журнала, несправедливо полагая, что для благополучия житейского Пате стоило бы давно слезть с дивана и найти издателя для своих трудов. Литературных.

Эта тема бесед уже набила оскомину и мне, и Пате, да и самой Омеле, но стоило хоть кому-нибудь помянуть феномен «конформизма» всуе, Пата начинал откровенно грубить, нисходя даже до примитивных оскорблений, и, случись «поблизости», в одном и том же разделе форума, или ветви дискуссии случиться Омеле, Пата мгновенно переориентировался на неё, как наиболее яркую представительницу сетевого конформизма, обращая против неё весь лексический арсенал. В результате общественное внимание концентрировалось вокруг их нескончаемых разменов «любезностями», в ходе которых и Пата, и Омела забывали даже тему дискуссии, обращаясь то к политике, то к элементарной психологии, то к квазинаучным теориям. И весь контингент форума буквально разделялся на две враждующие фракции, отдающие симпатии одной из полемизирующих сторон. Забавно, но других мнений общественность не предлагала и не вырабатывала, не найдя крайности ни в той, ни в другой стороне, стороне одного сетевого ресурса. Ещё более забавным оказался факт, что Пата, в сети слывший за одного из самых злобных и беспощадных критиков, и враждующий со всеми, приятельствующий со всеми же против всех, довольно скоро угодил в «список друзей» Омелы, тем, что заслуживают права просматривать «защищённые» записи на различных ресурсах.

Сразу же после того, как открыл дверь, Пата юркнул обратно под шотландский плед, и снова взялся за книгу – мотивацию я знал отлично, именно с книгой в руках, с периодическим заглядыванием в неё, Пата мог сохранять интерес к разговору. Содержание книги не имело никакого значения – под рукой мог оказаться учебник для абитуриентов по культурологии, «Госпожа Бовари» Флобера, «Северные архивы» Юрсенар, что-нибудь из Лео Таксиля или, в случае особо дурного настроения – Тургенев. Сейчас он сжал мягкий переплёт Домбровского, и выпаливает, будто печатает всеми десятью пальцами рук, без пробелов. Я только изредка переспрашиваю – темп речи он не сменяет никогда.

- Сейчас по нескольку часов в сутки рублюсь в Warcraft II, - и тут же – дробный, еле слышный, смешок, - Этой игрушке уже двенадцать лет, но, верь моему слову – она нас всех переживёт. В сети только особо одарённые персонажи продолжают чтить такие игрушки, да.

- А зачем тебе вообще понадобилось играть? Тем более, в такой хлам?

- На примере этих игр замечательно изучается социальная психология. Элементарная социология, институты взаимоотношений элементов социума.

- Это как же?

- Столь же просто, как и интерфейс игры. Идея «хуманов» - это идея экономии. Жёсткой экономии. Накопление ресурсов для решительного удара – замечу, что стратегия массированного удара может быть не просчитана заранее, ведь недостаточное количество ресурсов означает неизбежное поражение. Тактика непрерывной обороны – исчерпаны ресурсы в одном регионе, дислокация войск тут же переходит в другой. Идея «орков» - идея милитаризма во всём, активация и употребление на военную операцию всех возможных ресурсов. Наштамповать предельное число юнитов и обрушить на противника в любой момент – презрев возможность невосполнимых потерь. Оставшиеся в живых завершат начатое дело. Стратегия нападения должна рассчитывать каждый раз, даже когда созданное тобой поселение подвергается атаке противника.

Пауза и несколько коротких перебежек взгляда по строкам «Обезьяны, приходящей за своим черепом».

- А при чём тут социальная психология?

- Притом, что игроки делятся на две категории, - терпеливо, чуть сбавив темп речи, разъясняет Пата, - тех, кто преследует надиндивидуальные цели, идею победы ради победы, и тех, кто получает удовольствие от сознания своего превосходства над противником, благодаря интенсивному накоплению материальных ресурсов. Аналогичная бинарная оппозиция в данный момент наблюдается, как и наблюдалась всегда, между Востоком и Западом. Люди с западной типической организацией мышления предпочитают играть за «хуманов», с восточной же – за орков. С адекватной культурной ориентацией символики – цивилизация против варварства.

- Ну а тебе-то зачем вдаваться в такие подробности? Ты из Социального университета ушёл два года назад.

Пата поёжился под пледом, натянув его до подбородка.

- То, что мне интересно, я готов изучать совершенно бескорыстно. За идею милитаризма, например. Стратегические сведенья. Дезинформация потенциальных противников методом внедрения заведомо ложных данных.

- Пата, это же просто игры! Программисты и художники попросту пользовались общим вкусами, потребительским спросом…

-…которые отражают национальную и классовую организацию мышления, - заканчивает за меня Пата, и снова продолжает, - дело не в том, что программисты и дизайнеры не ведают, что порой творят. Отдел маркетинга и менеджмент знают, что сбывать потребителю, по крайней мере – интуитивно догадываются там, где несбыточны прогнозы. Но – они создают продукт, определяющий…

- …В таком случае, - перебиваю, - почему именно старые игры, давно уже вышедшие в тираж, и утратившие актуальность?

- Потому что современный потребитель, несмотря на сохранность и неприкосновенность собственного мышления, приводимого в движение теми же механизмами, обрабатываемого теми же самыми средствами контроля и управления, и пользующегося теми же самыми категориями, с каждым годом требуется всё больше и больше. Теперь программисты и менеджеры ухитряются в сумме умножения двух двоек получать пять, а то и шесть. Разнообразив процесс игр, добавив множество не лишних функций интерфейсу, графическому оформлению, звуковому сопровождению игры, но ничего нового – к её смыслу. Идея противостояния двух идеи, извини за тавтологию, идеи накопления и идеи разрушения накопленного. Только и всего.

Около полуминуты молчания, зигзагами взгляда по строкам.

Решившись, пока окончательно не одурел от механических скороговорок о социологии:

- Можешь дать приблизительную характеристику Мальтуса?

- Это Виктору Александровичу Н, что ли? - Пата впервые для меня озвучил фамилию Мальтуса, затерявшуюся в памяти, и теперь сократившуюся до окончания, то ли Смольский, то ли Подольский, что то в этом роде, - нет, Мальтусу я не могу дать даже приблизительной характеристики.

Затем, выдержав драматическую паузу, прекратив пропускать пробелы между слов и фраз:

- Зато могу охарактеризовать его деятельность, да.

- Буду весьма признателен, если сделаешь это сейчас.

- Не затруднит. Но, сначала ответь на один вопрос. Ты в курсе, почему Мальтус поддерживает отношения с тобой, как и со многими сетевыми активистами?

- Надеюсь, что знаю, хотя и сомневаюсь, что это не ошибочное мнение. Мальтус очень серьёзно относится к сетевой деятельности. Буквально – переносит в сети из реальности те элементы человеческой культуры, в которых инет нуждается по факту дефицита. Поэтому сетевые активисты вьются вокруг него, ожидая очередных необычных, оригинальных проектов и свежих идей, а их у него в избытке. Скаредностью не страдает.

- И это всё, что ты можешь о нём сказать? Ты сам когда-нибудь, по твоему же выражению – вился вокруг да около мальтусовских ресурсов, или он сам тебя обнаружил?

- Скорее – второе, чем первое. Он меня на диалоги.ру подцепил, когда в очередной раз грызся с набежавшими за сезон неофитами.

- Допустим, так. А теперь я скажу, о том, чего ты знать не мог, потому что иначе не стал бы сотрудничать с Мальтусом, участвовать в изготовлении его собственного, единоличного сайта. Ты ведь решился за «идею» тратить личное, внерабочее время?

Чуть встревожившись, отвечаю: - А что в этом дурного? Мальтус просил меня сделать изящный, классический дизайн, я и занялся этим, потому как всегда ценил в графике детализацию, стиль доведённый до совершенства. Я старался…

- Знаю, что старался, - заметив, что я нервничаю, перебил Пата, - Ты вложил все свои способности в этот, скажем так, совместный проект.

- И результатом я доволен. Более чем доволен. Замечательный ресурс получился, оригинальный, рейтинг на э-мэйл.ру тому свидетельство.

- Да-а, рейтинг тебе все что угодно освидетельствует. По крайней мере, ты не заглядывал в первые несколько страниц, где указаны наиболее успешные коммерческие сайты. И во второй десятке перечисленных обязательно будет присутствовать «электронный супермаркет» которым владеют Мальтус и Омела.

- Что-что? – переспрашиваю нарочно.

- Ничего. Мальтус воспользовался твоей дизайнерской одаренностью в меркантильных целях. Покупателям понравилась обёртка, все эти витиеватые кружева, магазин успешно конкурирует с «Озоном», уступая ему разве что в ассортименте. Скорость доставки я уже проверил, заказывал вон тот том собрания сочинений –

Пата высунул руку из под пледа, вяло приподнял её, указав на книжные полки, где несколько книг заслонила суперобложка «Мимолетнего» Розанова

- Гнусный пасквиль на социализм вместе доставлен курьером за то же время, что и пьесы Ануя из «Озона». Стоимость – двести четыре рубля, включая доставку.

- Ты хочешь сказать, что Мальтус вовсе не так бескорыстен, как кажется? И вообще, с чего это ты так осведомлён?

- Да ни с чего я не осведомлён, просто у меня судьба такая – быть свидетелем неинтересных житейских ситуаций, чреватых неинтересными последствиями для всех действующих лиц, кроме меня. Помнишь коллективную поездку в Севастополь, организованную мужем Омелы и Мальтусом? На кой чёрт их понесло своим присутствием почтить историческую местность, которая нам не принадлежит? Все, владеющие избытком капитала, откликнулись на предложение, один я отказался, потому что, как всегда, был некредитоспособен. Но Мальтус всё-таки выдернул меня из Москвы, оплатив все расходы, в том числе – на получение загранпаспорта. Потребовав ли то статейки, уже забытой мной самим, «Запрещённой борьбы», о распространении в сети «Майн Кампф», и о нацистских Интернет-ресурсах в общем. Я её перерабатывал несколько раз, изменив даже общую концепцию построения текста, а затем – даже не стал публиковать окончательный результат, и был удивлён тем, что Мальтус, вроде бы способный на политическую публицистику, и пишущий, вроде бы, гораздо точнее и содержательней чем я, потребовал эту статью в обмен на оплату командировки. Мне было всё равно, я ведь не дорожу своими текстами, никогда их не собирался опубликовывать. А спустя несколько недель узнаю, что Мальтус сумел опубликовать эту писанину, добавив от себя несколько строк в заключении, в соответствии с актуальными антирасистскими тенденциями, получив этакий нациборческий памфлет. Опубликовал, разумеется, под псевдонимом, что бы и те, кто хорошо знал его не только по сети, не догадывались об авторстве. А с диалоги.ру, как с Литпроцесса, публикация исчезла раз и навсегда. После публикации в журнале, уже не помню каком, в которой его почему-то назвали «независимым экспертом», хотя, какой он эксперт, если по диплому – младший научный сотрудник НИИ Минералогии, его стали приглашать на всевозможные симпозиумы и коллоквиумы, конференции таких же само- и посторонними провозглашенных специалистов по вопросам сетевой коммуникации. Его показывали в телерепортаже, о котором нигде не упомянули только потому что сам Мальтус дипломатично не анонсировал его в сети. У нас ведь большая часть сетевых активистов не смотрят телевизор, некоторые просто не имеют времени его смотреть, а те, кто остаются телезрителями несмотря на активную сетевую деятельность – не знают Мальтуса в лицо. Я знаю. И я видел его лицо в те редкие минуты, когда его переполняет самодовольство. Ладно, проехали мы с этой статьёй, и с этим репортажем, просто после этой публикации и хлещущего через край самодовольства Мальтуса, перестал ему доверять. Проверка подтвердила, что его статьи, теоретические разработки, не говоря уже о текстах, претендующих на академизм, пишут за него другие люди. И он с ними расплачивается. Таким образом он расплатился с супругом Омелы…

- То есть, Омела живёт раздельно с мужем из-за Мальтуса?

- Почти верное предположение, только нейтральный союз «из-за» заменим на эмоционально окрашенное «благодаря». Ты не знаешь, что в семье Омелы и Вильгельма иерархия взаимоотношений напоминает сетевую. В центре семьи – супруги: от них исходят основные приказы и инициативы. Им подчиняются, им потакают и их используют в своих целях сетевые активисты, ветераны-старожилы каждого подвластного им ресурса, главным образом – тех самых диалоги.ру. Кто-то попадает в фавориты, и назначается модератором раздела, приобретает особую власть над остальными. Особо ретивые карьеристы занимают сразу несколько постов, становятся модераторами нескольких разделов одновременно. Мальтус именно таким манером завладел вниманием и прочими чувствами Омелы, поначалу – только в сети, чуть позже – в семейной жизни, затмив всех остальных претендентов на должность Иоганна-Фредерика Струенце при аналоге Каролины-Матильды, королеве Дании до тысяча семьсот семьдесят второго года. Мальтус модерировал семью Вильгельма и Омелы, направив её именно в самое выгодное себе самому русло – к расколу, но не разводу. Отрекомендовал Вильгельму психоаналитика, женщину, ставшую постоянным врачом, затем – любовницей добровольно брошенного супруга, а Омелу взявши партнёром, облечённым равной, если не большей властью… Пошли, покурим на кухню, - резко оборвал плавно тянувшуюся речь Пата, - Там продолжу.
Кухня в квартире Паты – чудовищна. Стены оклеены грязной, закопчённой клеёнкой, столь же закопчённой, забрызганной чаем и супом, что и потолок – я не шучу – потолок был весь, на все четыре квадратных метра, окроплён, запятнан; советского производства бытовая техника, верой и правдой сносно служащая Пате и его отцу, с которым Пата и живёт до сих пор. Линолеум искарябан, грязен, так, что некоторые пятна уже не отмыть ни одним химическим раствором, и прожжён в нескольких местах. Маленький кухонный стол, над котором нависла полка для телефона, на полку водружен маленький телевизор, современный, импортный. Полки с книгами, напротив тех, что хранят кухонную утварь и посуду. Содержащуюся в относительной чистоте. И холодильник – трещащий и гудящий трижды громче кондиционера старого образца.

Пата закуривает свои крепкие сигареты, от дыма которых першит в горле, и мутнеет мысль. После трёх глубоких затяжек продолжает:

- Так вот, Серж, Мальтус предложил это неблагополучной, конфликтующей внешне и внутренне семье идеальное решение их проблем. И получил согласие обоих сторон. Вильгельм и так не выносил присутствие Омелы дольше суток, дуетом они закатывали такие оперы, что соседи вызывали милицию. Серьёзно. Оставшись наедине, они сразу же принимались грызть друг другу нервы, припоминая те, или иные связи, какие-нибудь незначительные эпизоды совместной жизни, вплоть до тех событий, которые переживали врозь: «А вот если бы ты в той ситуации оказался или оказалась рядом, всего этого не произошло бы…» и тому подобное. В скандалах, что особо заслуживает внимания, постоянно фигурировала политика и экономика, Вильгельм сполна получил за недостаточную прозорливость, когда всем предпринимателям по бюджету вдарили реформистские фокусы Кириенко, дефолт, с последующим медленным, очень медленным восстановлением хозяйства. Вильгельм тогда только что приобрёл себе Омелу, именно приобрёл, выкупил её от её же естественной среды, родительской опёки, со всеми её многочисленными знакомствами, экстенсивной дружбой, буквально закрепостил её, на очень короткий срок, как раз до августа девяносто восьмого, а затем…

Пата умолк, увлекшись видом причудливо вившегося дымка. Несколько затяжек, вдавливание окурка в пепельницу, и рассказ продолжился:

- А потом очертания будущего захватили обоих: перспективнейший бизнес в сети! Далеко идущие планы, полная свобода деятельности. Они ведь оба друг друга стоили, когда речь заходила о деньгах. Мальтус образовался в их поле зрения вполне своевременно – он уже тогда был известен как организатор и вдохновитель, одно другому не мешало, и что было большой редкостью в то время, совмещение инициативности с талантом. Вероятно, что талантом, но все его идеи были «второй свежести», лишь тем казались оригинальными, что их никто не удосуживался реализовать с должной ответственностью. Ты знаешь, где он сейчас работает, и над чем?

Мотаю головой, язык как прилип к нёбу. Хотя какая-то информация поступала, только запамятовал.

- Он руководитель отдела программного обеспечения фирмы, занимающейся разработкой новых «сортов» сетевых ресурсов. Автор проги-клиента для «аськи», которой пользуется большинство российских пользователей сети, работает именно на него. Фактически, он совладелец этой фирмы, благодаря тем финансовым операциям, которые проводились им да девяносто восьмого…

- Но ведь тогда ему было всего-то двадцать один год! - почти возмущённо возражаю я.

- А вот это – более чем ошибочное мнение. Мальтус гораздо старше, чем кажется. В девяносто восьмом ему уже было двадцать девять лет. Если ты приглядывался к его редеющей шевелюре, заметил бы, что он подкрашивает виски, где проступают седые волосы. Кстати, он до сих пор перемещается по Москве в общественном транспорте?

- Да, вроде всегда.

Пата неожиданно развеселился:

- Нет, всё-таки любопытнейший тип! Вильгельм выразился, что Мальтус, дескать, ежедневно уходит в народ, зато – никогда не берёт такси, из ночных клубов и ресторанов возвращается домой на собственном авто, потому застать его вне дома пьяным практически невозможно.

Не по-доброму рассмеявшись, доставая вторую сигарету из пачки,Пата ответил на мой вопрос:

- Так скажешь ты в конце концов, откуда ты всё это узнал?, - откровенно раздражённо выдавливаю слова сквозь сжатые зубы.

- Скажу. Есть люди, которые не различают моё присутствие в упор, когда трезвы. Но достаточно им набраться, они сами находят меня, и начинаю изливать свои чувства, чуть ли не годовые отчётности составлять, кто им нанёс смертельное оскорбление, чем и кем они недовольны, зачем им вообще на свете жить. Ты же не замечаешь ничего, кроме мелькающего пейзажа за окном, когда мы в дороге: а так бы, заметил, что супруг Омелы до самого приезда в Севастополь старался меня взглядом не задеть. Готовился к тому, что накачается вдосталь крымской мадерой, и будет мне тараторить всякие пакости о Мальтусе, и о своей жене. Понимал ещё трезвым – поделись он с кем-нибудь ещё, ничего, кроме банальных сочувствующих хмыканий и междометий, вроде «Да всё пройдёт, расслабься», не дождётся. А надо было – просто молчать и слушать, слушать и пить, пить не переставая, пока не отшибёт ум, память, совесть, а затем сказать всё, что ты думаешь о Мальтусе, и об Омеле, и вообще – обо всех ближних твоих, не стыдящихся посмеиваться за спинами, сплетничающих публично, вот как мы с тобой, наедине. Не так давно в чате напоролся на эти сплетни, выясняли, кого в следующий раз Мальтус «пригласит на ужин» в «Визави» из сетевых подруг. Очень многочисленных, оно и понятно, оно и естественно.

Минута молчания. Пускаем дым в закопченный потолок.

- Мальтус может использовать меня и впредь?

- Может, - потянувшись, хрустнув суставами, отвечает Пата – Он уже использует твои навыки. Помнишь, тот социальный заказ «Уайтфаксу» от безымянной конторы? Им понадобились анимированные эмотиконы, флэш-мультипликация и прочие подобные поделки. Тогда вам осточертело перекупать западную продукцию, лицензионные книжки, что бы только обрабатывать их. И радостно ухватились за предложение поработать над автономным, оригинальным проектом. Ты в этом процессе участвовал, работая формально – на «Уайтфакс», результат сбывая Мальтусу, загоревшемуся планами освоения новой аудитории. Его фирма изготовляет развивающие и обучающие программы для детей, и в следующем году цикл этих виртуальных учебников будет выкинут на рынок. Почему он обратился именно в «Уайтфакс»? Потому что знал, что ты там работаешь, и художники, занятые там, весьма и весьма компетентны в творчестве для детской аудитории. Я уже опробовал на своём компе промо-версию этих игрушек, ничего так, свежо, то, что будет мгновенно скуплено.

- Это-то ты откуда уяснил?

- Разведка докладывала, - ухмыльнулся Пата, - Самая надежная и точная разведка, каковая может быть в сети.

- Какая ещё разведка?

- Загляни в мой ЖеЖе…

С Патой можно было бы просидеть всю ночь. Но мне было пора заняться собственными делами, постараться забыть на неопределённое время Мальтуса, и все эти компрометирующие данные, изложенные Патой, только бы забыть, только бы не отвлечься от чтения конспектов по классической германской философии, только бы… И вот, забываю фамилию, и даже имя Мальтуса, остаётся лишь его сетевой образ, образ, состоящий из крупным витиеватым шрифтом напечатанных строк, приветствующих каждого нового посетителя его единоличного, частного сайта, и те же самые строки приветствуют потенциального покупателя в магазине, успешно торгующего всеми товарами первой, и не только, необходимости, включая книги, электронном супермаркете, которым он владеет совместно с Омелой… А на прощание Пата вновь обратился к скороговорке, и зачитал вердикт:

- Да, Мальтус благороден по этическим критериям. Но его благородство подразумевает некоторую, и порой – немалую плату окружающих за каждый жест доброй воли, который он великодушно соизволил совершить. Знаешь, я уже давно пришёл к мысли, что двойная жизнь и дезинформация не самые большие подлости, на которые способен человек в отношении окружающих. И ради окружающих. Для каждого и для всех. С этой позиции Мальтус кажется действительно непогрешимым. Правдивым как Радищев или Писарев, как Ключевский и Савицкий вместе взятые. Спроси у него, играли он когда-нибудь в Warcraft II, и он наверняка ответит, что играет исключительно за «хуманов». Пата добродушно рассмеялся.


Так оно и случилось. Пата был прав. Мальтус оказался ценителем продукции компании “Blizzard”; в его квартире оказались коллекционные издания всех стратегических игр. И все – лицензионные, в шикарных упаковках. Красочных, вытеснивших колоритом и броскостью книги, стоявшие рядом же с ними на полках. Если в прошлые десятилетия личная библиотека была отражением характера и психологии владельца, то ныне – пластмассовые коробочки от CD с пёстрыми вкладышами пояснят каждому интересующемуся, что представляет собой пользователь этих дисков.
А Пата исчез. Исчез бесследно. Только что преданная гласности в узком кругу читателей беседы была последней из наших дискуссий. Становиться несколько совестно, что до его исчезновения я ни разу не попытался выйти с ним на связь: я вообще избегал любого общества, как никогда, испытывал потребность в одиночестве, и каждая встреча с некогда желанными ближними своими, угнетала меня больше, чем когда-либо. Несколько недель до воспоминания я заходил в тот дом, где Пата прожил большую часть срока своего существования, очень несхожего с тем, что традиционная культура именует - жизнью. Вместе с отцом. Он не отвечал на письма, не реагировал на звонки, не подключался к сети. Соседка, любопытная старушонка, актёр Толоконников в женском обличье, ведавшая сокровенное бытие всего этажа, в ответ на вопрос о жильцах из 33 квартиры всплеснула руками, и сказала, с интонациями нравоучительствующей Омелы, точнее – Омела говорила порой с аналогичной интонацией: Да они месяца два как уже – собрали пожитки и махнули в Сибирь. Говорили, что в Омск едут.

- И когда обещали вернуться?

- А они вообще ничего и никогда не обещают. Помниться, когда у меня внук в компутере своём ковырялся, что-то там повредил, Петрович заходил настраивать машинку, с тех пор работает отлично, но сказал уходя, что гарантий никаких не даёт, потому что техника слишком новая, а он разбирается только в старье.

Старушка испустила дробный смешок, напомнившей Пату. У меня сложилось впечатление, что все жильцы этого дома посмеиваются точь в точь как Пата: едва различимым смешком, вибрацией гортани, дрожью мышц лица, так, что по выражению лица остаётся не ясным, смеётся ли собеседник, или просто кривляется. А ещё после короткого разговора с соседкой из квартиру напротив тридцать третьей, я понял, что Пата не воротиться, и что, в сущности, он и должен быть центральным персонажем какой-нибудь кафкианской новеллы или романа Беккета. Да, и то, и другое можно экранизировать, непременно экранизировать, это будет как раз то, что звучно называется «саспенс», знаю, в тысяча девятьсот шестьдесят втором Орсон Уэллс ставил «Процесс» с Энтони Перкинсом в роли Йозефа К., тем самым, что ославился в «Психозе» и последующими сериями. Производство – Франция-Италия-ФРГ. Австрия не участвовала в кинематографическом поминовении чешского еврея, вложившего столь многое в литературную историю страны.


Наверное, Пату всё-таки убьют. Да, вероятнее всего, что уже убили.

А Омела только и могла выразить своё непочтение:



- Наследственные психопаты.

Последняя запись в дневнике на Livejournal.com пользователя Pataphraser:
Человек познаёт мир в первую очередь визуально. Глаза служат нам фиксирующими приборами происходящих в действительности процессов, онтологических процессов, принадлежащих уже не только участвующим в них субъектов, но и наблюдателю. Которому довелось освидетельствовать произошедший или происходящий, процесс. Память – хранилище, в первую очередь - визуальной информации, наши воспоминания о звуке, музыке, раздражающем аритмичном шуме или пении всегда, или почти всегда сопровождаются визуальным рядом, сродни тому, как саундтрек к фильму теряет большую часть своего смысла и значения, будучи не синхронизированным с видеорядом. Наше зрение не способно воспринимать двадцать пятый кадр, наше зрение часто оказывается не способно различить даже обычную последовательность кадров с обычной скоростью сменяющих друг друга на экране. Но происходящее на экране кинотеатра или на мониторе компьютера воспроизведение действительности с небольшими погрешностями вовсе не есть сама реальность, не есть и реализм. Хотя восприятие остаётся прежним. Некоторые, немногочисленные, люди способны вкладывать в двадцать пятый кадр то, что хотят утаить от «иного». Другая категория реципиентов способна различать утаиваемое, воспринимать этот пресловутый двадцать пятый кадр. Я ещё не постиг принцип работы механизма этого усовершенствованного восприятия, но не сомневаюсь, что применение этого метода вполне возможно каждым. Пока что подавляющее большинство в аудитории зрителей, наблюдающих за развитием заведомо неправдоподобных событий на экране, не удосуживаются активировать своё мышление в перспективе осознания происходящего, и этим воспользовались мастера спецэффектов, добившись эффективного воздействия на грубую эмпирику. Между тем, в двадцать пятом кадре зрелища, каково бы оно не было, содержится искомое теми немногими, упомянутыми выше: смысл. Талантливый организатор, одарённый аферист и вдохновенный демагог, иногда воссоединившись в одном лице, пользуются своим навыком «освоения» двадцать пятого кадра, обращаясь с ним, как с инструментом своего влияния на окружающих. Действительность, реальность, бытие благодаря такому порядку вещей, необходимости скрывать знание одной категории от другой, искажать неопровержимое, моделировать историю по своим усмотрениям, лгать, лицемерить, совершать подлость; подчинено двадцать пятом кадру, подчинено и тем, кто способен укладывать в него нечто нелицеприятное; тем же, кто готов и надеется его увидеть и понять - никогда.
Заключение.
Следуя мета-диалектике онтологического вымысла, вне-литературного, ещё не вошедшего в фазу письма, по теории Паты, Мальтус выздоравливает. Он не утратил и доли памяти, которой и в данный момент, пока я набираю этот текст на клавиатуре, оперирует с ней. Из инвалидной коляски руководит какими-то малопонятными, по неизвестности, но в большей степени – по узости профиля деятельности, процессами. В прошлый раз он попросил меня принести несколько книг по маркетингу, тщательно отобрав по каталогу. Омела не присутствовала: корпоративные обязательства потребовали её присутствия в Петербурге. Мальтус держится молодцом – бросил курить, не жалуется на сервис в клинике, веселиться по поводу самочувствия, при своём-то параличе, «Я никогда не чувствовал себя столь молодо!», изучает усердно документацию своего отдела, ежедневно доставляемую курьером прямо в палату, одной фразой – он олицетворяет собой не сдавшуюся жизнь. Не утраченное, не смотря ни на что бытие. Но таковым он и должен был быть, ведь это только в неправдоподобной литературе центральные персонажи терпят одно поражение за другим, выдирая из чёрствого пресыщенного читателя сочувствие к ним, исчезают из нищеты, что бы возвращаться то ли в блеске славы, то ли в ещё большее ничтожество, странствуя по спирали сюжета от низшей точки к высшей. Мальтус, о, Мальтус, тебя всё приветствуют и приветствуют… Дурной кандидат на исчезновение, ничего не скажешь в оправдание, и я кляну себя, а потом ещё и разражающегося вольтеровским смехом Пату, который выдумал всю ту концепцию, совершенно убеждённый в том, что я поспешу её изобразить в тексте. Своими ограниченными силами. Вот почему Пата был, есть и останется моим двойником: я становлюсь им. Необратимо. Процесс преображения начался достаточно давно, но развитие его – эпизодическое, я присваиваю себе имманентные свойства, атрибуты, императивы, идеи, методы восприятия, методы познания, интуицию… всё, что осталось от исчезнувшего Pataphraser, сетевого активиста, теперь уже успешно забываемого, не упоминаемого всуе, не подающего признаков сетевого существования.

Пока Мальтус не вернул себе бразды правления dialogy.ru прошу замещающего временно на должности администратора Эжена «разрегить» мой ник, удалить мою учётную запись. Собственный электронный дневник я уничтожил собственноручно. Литпроцесс.ру удален с сервера владельцами ресурса. Сетевая жизнь прекращена – а ведь она занимала немалую долю моего бытия, как органического тела, как автономно существующего разума. Подумываю, не продать ли мне домашний компьютер, вместе со всеми дополняющими, хотя бы собственным соседям. У них сын в этом году поступает в Социальный университет. В РГСУ. Да, пожалуй, так и сделаю – настрока программного обеспечения и подключение к Интернету им дешевле обойдётся вместе с моим оборудованием, уже отлаженным. С библиотекой несколько сложнее – к каждой из книг я испытываю равномерно распределённую между всеми жалость. Но мне нужны деньги. Позарез нужны. Кровь из носу как нужны…


Я еду в Новосибирск.
Конец.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница