Пв-лаокоон-Глава 1



страница5/8
Дата09.05.2018
Размер1.7 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8
Глава IV

Для Ивана Антоновича Ожогина тот роковой день в Фиске стал точкой отсчета для самого ужасного периода в его жизни. И объяснять тут, собственно, нечего: ведь попал он в рабство не к цивилизованным эллинам, всю свою историю беспрестанно кичившимся своим гуманизмом, а к диким варварам-скифам  к тем самым скифами, что жизнь раба-чужеземца едва ли когда-нибудь ставили выше цены скальпа, который с него, с этого раба, всегда было можно при случае снять.

Всё, что говорил Диофант Сергею про «хорошее обращение» степняков с Иваном Антоновичем и про трогательное ухаживанье за ним при его (кстати, далеко не вымышленной) болезни, была ложь, что называется, с альфы и до омеги; правдой была лишь желудочно-кишечная болезнь Ожогина (сам он по наступившей желтухе обозначил ее как гепатит А)  от которой он выздоровел только неимоверным желанием жить да еще тем, что в течение десяти дней ел только растительную пищу и пил кипяченую воду. И то она случилась уже не в здешнем кочевье. Но еще большей правдой было ежедневное копание в навозе, грязь, вши, систематические унижения и избиения, а также ежесекундный и прямо-таки животный страх смерти,  когда в любой момент  просто даже по забаве или развлечению  его могли зарезать акинаком или отрубить голову бронзовым топориком. Этими головами,  точнее, черепами от голов бывших пленников и врагов  у скифов на этой их стоянке был украшен целый частокол  вся обращенная к стойбищу часть загона, куда на ночь варвары загоняли свой скот  коров, волов и овец. И хотя Ожогин отроду не был чувствительной барышней, и эти человеческие черепа и, вообще, всё то, что он увидел в скифском кочевье уже в первый свой день, повергло его в состоянии такого панического ужаса, что впору было упасть на колени перед Бионом, свояком Диофанта, привезшим его в кочевье и молить его: «Всё, что угодно, но только не это! Не оставляй меня здесь, увези обратно!» ...

Но долг Диофанта перед Агасфаром, скифским старейшиной рода Тарпана, требовал немедленного покрытия  и староста Фиски был несказанно рад, что неожиданной удачной поимкой троих пленников он может не только закрыть его, но совершить и выгодную торговую сделку в Никонии. Семь мин там и три мины здесь  в итоге десять мин; одна шестая таланта в активе  кто ж откажется от такого? Да и не долг у него был перед сколотом, а скорее ежедневная плата, рента, откуп, чтобы тот и его дружки не мешали фисчанам сеять хлеб и ловить рыбу. Три мины обеспечивали безопасность их селения, по крайней мере, до первых осенних заморозков, а там уж, глядишь, степняки и откочуют куда-нибудь подальше от моря, вглубь своих бескрайних полынных владений ...

Когда Бион, наконец, остановился у двух десятков полинялых юрт, в беспорядке разбредшихся в разные стороны подле большого древнего кургана, и острием своего меча столкнул Ожогина с телеги: «Мол, слезай! Приехали!», то первыми, кто встретил Ивана Антоновича  комками грязи, пущенными ему в лицо,  были местные мальчишки-скифята. Как стая шакалов, почуявших легкую добычу, они сбежались к повозке эллина с разных концов стойбища и, увидев, что он ведет к ним пленника со скрученными сзади руками, засвистели, заулюлюкали, а самые «смелые» стали нагибаться к земле за комьями и пока вышедший из крайней юрты пожилой скиф  сам Агасфар  не прикрикнул на них, они успели несколько раз больно попасть в лицо и грудь Ожогину.

Вождь добродушно приветствовал Биона, пригласил его в юрту выпить кумыса для утоления жажды, а до того самолично обошел несколько раз вокруг своего нового раба.

 О, Папай, да он одет так же, как мы!

таковы были первые его слова.

Бион охотно подтвердил это и в двух словах пересказал обстоятельства пленения чужеземца и его друзей, с обычной для эллина хвастливостью преувеличивая свою собственную роль в этом деле. Степняк одобрительно поцокал языком и спросил, знает ли его новоявленный раб язык эллинского племени.

 К сожалению, нет,  ответил Бион,  но вам, уважаемый Агасфар, представляется великолепная возможность научить его своему языку.

 Это мы завсегда сумеем,  насмешливо ответил скиф и, достав из-за пазухи плетку-трехвостку, неожиданно со всей силы хлестнул ей по плечу Ивана Антоновича, а когда тот вскрикнул и отшатнулся, пояснил ему:

 Запомни, грязный андэрстэг (чужеземец), если ты вообще хочешь жить, то первое, что от тебя требуется здесь  это сандзах (покорность), сандзах и еще раз сандзах!

 Сандзах,  одними губами повторил Ожогин, кривясь от боли.

 Да, сандзах. А кто есть ты?  скиф ткнул своим грязным пальцем в лицо Ожогина,  Рацьяг (Раб)! Рацьяг ... как тебя назвать? (Агасфар на мгновенье тяжело задумался) Так ... так сегодня утром у меня болела печень  арыг. Арыг (Печень)  так мы тебя и назовем!

 Понял? Ты есть рацьяг Арыг! А теперь ... (Агасфар обернулся к юртам) Мирта!

Из ближайшей юрты, как ловкая лисица, вынырнула молодая скифянка с множеством косичек и, подойдя поближе, слегка склонила голову в знак повиновения:

 Отведешь этого рацьяга к Тавру, пусть наденет на него колодки и пока посадит в яму. А, впрочем, у нас есть какая-нибудь работа для него?

 Сур совсем плох,  видно, скоро умрет. Надо выкопать могилу.

 Он еще не подох, эта ленивая дрянь? Иди к Валагу, пусть даст скорее ему какой-нибудь порошок для легкой смерти! Ибо, клянусь Фагисимадом, он сильно задержался у нас по дороге к своим вонючим божкам!

 Нельзя оскорблять чужих богов, отец!

робко возразила Мирта.

 Не твое дело! Больно умна стала! Иди делай, что я приказал!

Затем Агасфар обернулся к эллину и дружеским жестом пригласил его в юрту:

 Пойдем, дорогой гость, расскажешь, что нового у вас в городе и во всей Элладе!

И Бион, в предвкушении богатого угощения погладил свой тощий животик и охотно двинулся вслед за скифским старейшиной за полог его войлочной обители.
Сур, раб-фракиец, умер вечером того же дня  и яд, спешно приготовленный для него жрецом-энареем Валагом, так и не понадобился. А на следующий день под присмотром двух вооруженных до зубов скифских подростков, с тяжелыми каменными колодками на ногах, приделанными кузнецом Тавром, Иван Антонович копал для него могильную яму.

Лопата с лезвием из черной бронзы была тяжела и неудобна; она слабо цепляла сухую, спрессованную в твердые комочки, землю, а ее тупое лезвие так же плохо входило в почву. Но степняки не имели часов и не ценили времени и потому никуда не торопились и не торопили Ожогина. Они спокойно сидели подле ямы, курили какую-то пряно пахнущую травку и равнодушно взирали с высоты на углубившегося в землю уже на полметра Ивана Антоновича. Тело несчастного Сура лежало в метрах десяти, закутанное в дешевую циновку: Оно уже стало немного разлагаться и когда ветер дул от трупа прямо на Ожогина, он чувствовал своими вздрагивающими ноздрями этот тошнотворно-сладковатый мертвецкий запах и от этого всего этого  и копания могилы, и запаха смерти  новому рабу Агасфара становилось просто по-волчьи жутко. Попавший неизвестно куда, захваченный в плен неизвестно кем, проданный неизвестно кому, разлученный с обеими Наливайко, униженный и увидевший совсем близко от себя смерть Иван Антонович находился в глубочайшей психологической коме и только его кристально чистый разум отчаянно не поддавался этому беспределу и старался, на мгновенье опередив и правильно просчитав ситуацию, подсказать правильное и единственно верное решение: «Не сопротивляться!», «Молчать!», «Делать, что приказано!» и так далее, и тому подобное. Сейчас он подсказывал: «Копать!», но делать это медленно и рационально, в меру своих сил цеплять чернозем лопатой и также в меру сил выбрасывать его подальше от ямы.

Третий день нахождения в этом мире  и первая могила, первый труп, который надо затащить в нее и забросать черной жирной землей. Значит, они попали ни в кисейную фэнтэзи, ни в тупейную сказку, ни в чудный мир на серебряной планете, а в глубочайшую преисподнюю, где обитают далеко не малеванные черти, а заправляют ими суровые Вии с их жуткими немигающими зрачками. Не здесь надо не играть, а отчаянно выживать во всех смыслах этого слова. А легкий и спокойный мир двадцатого столетия должен остаться где-то там, за дальними рубежами памяти  слабым, невероятно слабым маячком, зовущим туда, куда, наверно, уже никогда не дойти ...

Когда могила была почти закончена, и Иван Антонович выбрасывал последние лопаты из примерно метровой глубины ямы, пришла с инспекционной проверкой Мирта и принесла Ожогину кувшин мутной воды и немного объедков с Агасфарова стола в теплом горшочке. Пока рацьяг Арыг быстро и жадно утолял голод, она, вздуваясь толстой шерстяной юбкой на ветру, печально постояла над покойником, шепча какие-то свои, девичьи, молитвы над ним, потом, скаля кривые зубы, пошла поболтать с обоими юнцами-скифятами, бдительно стерегшими нового раба.

Наконец, общими усилиями Сур был уложен в свою последнюю земляную кибитку и, наспех забросанная сухими комьями, она печально тронулась вниз, в глубины Аида.

Вечером Иван Антонович вымачивал шерсть в огромной дубовой ванне, помогал женщинам взбивать простоквашу, растирал зерно зернотерками на больших плоских камнях, загонял вместе с подпасками овец и коров в их загоны и, наконец, когда совсем стемнело, был водворен на ночлег в свою яму,  где в вони и грязи ему предстояло провести всю ночь. Его тело уже потихоньку стали покусывать вши, на пепельный лунный свет из-под решетки он извлекал и другую насекомую тварь  не то блох, не то клопов, не то еще каких-то жучков,  но к вечеру, однако, он уже так уставал к ночи, что просто не хватало сил передавить всю эту мразь. Да и зачем ему это было делать,  ведь все они вернутся сюда обратно: это была их яма, а он, рацьяг Арыг был здесь только временным гостем  до той поры, пока ему, как и несчастному Суру, не снарядят вечную земляную кибитку в глубины Аида ...

Через несколько недель Ожогин стал более-менее сносно понимать скифский  и первой его просьбой к Агасфару была просьба освободить его от ямы (он никуда не собирается бежать!) и дать возможность помыться горячей водой и переменить порядочно износившуюся одежду на скифскую. На первое скифский князек категорически не согласился, на третье быстро дал соответствующие указания Мирте, а со вторым долго недоумевал и переспрашивал Ивана Антоновича  мыться? Зачем? Разве всё равно потом снова не испачкаешься?

(Скифы из всех видов бань признавали только  парную конопляную. Это у них был как религиозный обряд: семена конопли бросают на раскаленные камни по войлочным укрытием, а затем сами залезают вовнутрь голыми и, парясь таким образом, долго вопят от удовольствия. Что касается обычного мытья, то они к этому никогда не прибегали,  и потому пахло от каждого из них просто невыносимо  кислой смесью пота, овчины и грязи. Женщины, правда, были более чистоплотны и не только изредка имели привычку обтираться холодным полотенцем, но также, делая растирку из кусочков кипариса, кедра и ладана, обмазывали таким тестом тело и лицо. От этого тело приобретало приятный запах, а когда на следующий день намазанный слой смывался, становилось чистым и блестящим).

Однако Ожогин не без поддержки Мирты своего добился, и ему было дозволено два раза в неделю принимать горячую ванну в большом медном тазу, а дочь Агасфара с удивлением для себя обнаружила, что с Арыгом ей куда приятнее общаться, чем с остальными  ведь он такой свежий и чистый! Ивану Антоновичу еще очень сильно не хватало мыла, но вскоре он ухитрился заменить его древесной золой,  ведь последняя тоже, как известно, содержит щелочь.

Но жизнь пленником у скифов и на второй месяц была по-прежнему тяжела и неприятна,  ведь никакой надежды на освобождение Ожогин всё так же не имел! Когда он попробовал однажды в редко выпавшую свободную минутку заговорить с Митрой о выкупе и о том, что, может быть, когда-нибудь ему возвратят свободу, девушка только рассмеялась ему в лицо. А затем сострила: «Свободу ему возвратят или никогда, или когда это захотят,  то есть тоже никогда!». И сравнила: вернуть ему свободу  то же самое, что отдать свою лучшую уздечку врагу перед сражением: «Ты хочешь, чтобы твой враг победил тебя, Арыг?» Ожогина покоробило сравнение его с уздечкой, но положение вещи, в котором он находился, не позволяло, к сожалению, надеяться на лучшие аналогии. «Ну, а колодки когда-нибудь с меня снимут?», с надеждой спросил он дочь Агасфара (у него от них уже появились незаживающие язвы на ногах). Мирта отрицательно покачала головой: «Ведь ты убежишь, Арыг ...» «Куда? Куда я убегу?» «А кто тебя знает! Ты ведь, судя по всему, невр или будин, а все они колдуны и когда хотят, могут обращаться волками,  и тогда ищи ветра в поле!» (Ожогин был светловолос и сероглаз,  а соседние народы, северные скифам  будины, гелоны, невры  по представлениям степняков, были именно такими)

Если Мирта, при всей своей недоверчивости к Ожогину, всё же была в некотором роде его покровительницей, то хуже всего, что на третий месяц пребывания у скифов у Ожогина появились и враги  люди, готовые при малейшем его неудачном проступке своими руками перерезать ему горло, труп бросить на съедение зверью, а голову водрузить на изгородь  как грозное предостережение их будущим врагам и слугам.

Первым из них стал Гориопиф  мрачный и тупой детина, какой-то свойственник Агасфара и, по отзыву Мирты, один из лучших воинов кочевья. Действительно, как вскоре убедился Ожогин на одном из состязаний по рубке мечом, Гориопиф без труда рассекал тяжелым сарматским мечом толстую дубовую колоду. К тому же он был отменным лучником и со ста шагов попадал прямо в глаз бегущему оленю. Зато во всем остальном он был, бесспорно, тупее той самой колоды, которую он так прытко рубил. Однажды, уже осенью, когда Агасфарово стойбище готовилось откочевать от продуваемого всеми ветрами понтийского берега вверх по Тирасу, Гориопиф приказал рацьягу Арыгу вычистить за какой-то один час его коня и юрту («Быстро, быстро, Арыг!»). Ожогин стал ему возражать: я не успею, уважаемый Гориопиф, к тому же Агасфар приказал мне идти вместе с пастухами загонять его быков и коров в загоны ... В ответ Гориопиф рассвирепел, как последний дикарь, и стал с каким-то необъяснимым азиатским бешенством хлестать Ивана Антоновича плеткой по лицу, а затем, когда тот закрылся руками и упал, стал пинать его ногами и дубасить руками. Он, несомненно, забил бы Ожогина до смерти, но на крики и стоны избиваемого выбежала Мирта и отогнала эту дубину подальше ... Рацьяг Арыг был счастливо спасен, но с тех пор приобрел злейшего врага, который с тех пор стал рьяно предлагать Агасфару принести непослушного Арыга в жертву Аресу или Фагисимаду (местному Посейдону)  пока, правда, получая в ответ твердый отказ. Но кто знает, не передумает ли хозяин Ожогина завтра?

Вторым врагом Ивана Антоновича в роду Агасфара стал жрец-энарей Валаг. «Энареями» у скифов назывались люди среднего или старшего возраста, страдавшие непонятной болезнью половых органов, отчего они утрачивали возможность выполнять функцию производителей скифского потомства. Эти неудачники должны были, согласно обычаю, находиться среди женщин, выполнять их работу и даже носить женскую одежду. Тем не менее, несмотря на такой трансвестизм, «энареи» считались в чем-то причастными божеству, пользовались своего рода поклонением и очень часто являлись шаманами и знахарями.

Валаг, во всем, кроме своей болезни, еще достаточно крепкий мужчина примерно пятидесяти лет, как казалось Ожогину, люто ненавидел вообще всех инородцев, мистически полагая, что злая женская болезнь наслана на него их, чужеземными богами. Почти весь день он проводил в своей юрте или возле нее, растирая на камне и кипяча в котле какие-то свои знахарские снадобья. Случай был в чем-то аналогичный Гориопифу: однажды, когда, волоча свои тяжелые колодки по земле, мимо Валага проковылял рацьяг Арыг, энарей остановил его и приказал бросить всё и немедленно собрать ему, Валагу, кизяк для костра. Ожогин покорно исполнил это приказание и в награду попросил себе какую-нибудь присыпку для язв на ногах. В ответ Валаг злобно замахал на него руками, брызжа старческой желтой слюной, а потом в ярости плеснул в лицо Ивану Антоновичу кипятком: «Негодный раб, ты еще что-то просишь!»

Ожогин отошел от него, прижимая ладони к обожженным глазам и чуть не плача от боли и обиды,  чтоб они все передохли, его скотоподобные хозяева с их кибитками, навозом, овчинами и полной неспособностью оценить и пожалеть его, рацьяга Арыга! И впервые за три месяца рабства в мозг, наконец, забил молоточек: бежать, бежать отсюда, пока есть силы, есть надежда! Но стояла глубокая осень, на пороге была зима, род Агасфара готовился уйти вверх по Тирасу, подальше от суровых понтийских зимних ураганов ... и потому планы побега лучше было отложить до весны или начала лета. Мирта сказала, что весной они вернутся снова сюда  пасти скот, караулить одиноких путников (чтобы убить и ограбить) и собирать ежегодную дань с хлебопашцев и рыбаков  как со своих, скифских, так и с чужих, эллинских.
День переезда настал уже где-то в ноябре, когда ночи стали по-лютому холодны и долги, по утрам лужицы стали покрываться льдом, и тусклый иней серебрил своими алмазными стрелами траву и бороды Агасфару и его родичам. С шумом, скрипом и руганью юрты были погружены на кибитки и под ржанье лошадей, блеянье овец, муканье коров и быков весь степной Ноев ковчег двинулся на северо-запад.

Рацьяга Арыга вместе с двумя другими рабами и одной молодой рабыней-дакийкой*  Опией посадили в одну из кибиток, и без того прилично загруженную разным хламом, задернули полог, и надолго оставили в покое.

Некоторое время ехали молча, трясясь и кренясь на ухабах. Ожогину по ходу удалось приютиться на груде грязных овчин: там он, пользуясь слабо пробивающимся сквозь полог светом, старательно стал выуживать с расчесов кожи черные точки неистребимых вшей, а также, слегка приподняв колодки, массировать и смазывать целебным кремом, с большими трудами выпрошенным у Мирты, потертости и язвы на лодыжках и ступнях.

Опия сидела рядом с ним, два других раба  сармат Вандит и танаисец Пифодор  устроились напротив, и изредка перебрасывались друг с другом короткими фразами на чужом для Арыга сарматском языке.

Потом вдруг они замолчали и пристальными нехорошими взглядами стали ввинчиваться в молодую фракийку. Та ответила равнодушно-ледяной улыбкой, отчего Вандит вдруг зарычал, как обозлившийся тигр, и стал первым осторожно подкрадываться к находившейся в полудреме Опии; за ним потянулся и Пифодор. Опия вздохнула, чуть отодвинулась, но не особенно далеко  отодвигаться здесь было просто некуда. Она, видно, поняла, что неизбежного не избежать, и потому решила лишь морщиться, но не сопротивляться.

Первый навалился на девушку Вандит, он просто смял ее своей массой, чуть ли не раздирая на фракийке хитон. В постоянной тряске совершать интимный акт было не совсем удобно, но, судя по самодовольному визгу сармата, он с честью вышел из трудного положения. Вскоре к нему присоединился Пифодор: он оттолкнул Вандита, когда тот закончил и продолжил его приятное дело.

Уголком покрывала  кредемнона  они заткнули Опии рот, и девушка лишь слабо стонала, извиваясь под своими насильниками.

Насладившись Опией вдоволь, они по-животному подхрюкивая, сползли с нее в свой угол, а Пифодор небрежно бросил Ожогину:

 Теперь ты можешь поработать над ней, Арыг! Ха!

Первоначально Иван Антонович даже не двинулся с места, а затем робко-преробко стал перемещаться в направлении Опии.

Ожогин вовсе не собирался уподобляться этим дикарям и приставать к девушке, и тем более делать то, что сотворили с ней Вандит и Пифодор, он просто хотел утешить и приласкать девушку, которая глядела него из-под кредемнона полубезумными сверкающими очами.

Но в этот момент полог внезапно отдернули, и в кибитку заглянула бородатая физиономия Агасфара,  он ехал рядом на лошади. Ослепленная ярким светом, Опия вскрикнула, а потом злобно оттолкнула Арыга от себя и кинулась к скифу.

 Господин! Они меня насилуют! Заберите меня отсюда!

Агасфар крякнул, смачно выругался и, дернув за вожжи быков, остановил повозку. Затем он достал из-за пазухи свою любимую трехвостку и полез вовнутрь  вершить расправу.

Бил он всех троих рабов долго и со вкусом. Арыг, Пифодор и Вандит отчаянно катались по полу кибитки, пытаясь напрасно уклониться от метких ударов хозяина. Арыгу Агасфар едва не выбил левый глаз, жестоко исполосовал всю спину, ударом тяжелого сапога повредил колено.

Сколот бил и приговаривал:

 Ах, свиньи! Женщину захотели  да еще без моего приказа! Вот я вам покажу, клянусь Табити!

Наконец, спустя полчаса настал блаженный миг, когда утомленный Агасфар опустил плетку. Трое рабов стонали и просили прощения перед ним в разных углах кибитки, но, не обращая больше на них внимания, скиф перепрыгнул с кибитки обратно в седло своего Буцефала.

Тронув лошадь, он вдруг невольно схватился за свой правый бок вверху,  там, где находилась печень:

 Ох, замучила, проклятая! Премудрый Папай! Когда же исцелишь меня, наконец, от этой болезни!


На следующий день Агасфар, приняв очередную порцию снадобий, прописанных ему Валагом и слегка отлежавшись, вызвал к себе дочь и сказал ей:

 Как только мы прибудем на зимовку, я отдам твоего любимчика в подарок Раданфору.

 Какого любимчика?  удивилась Мирта,  Арыга, что ли? Зачем?

 Да, именно его.

 А за что?

 Он и его дружки всю дорогу насиловали Опию, пока мы ехали вчера. И твой Арыг там был явным зачинщиком.

Мирта, хотя и удивилась этому, последнему, факту, не стала возражать отцу, хоть и всей своей жалостливой девичьей душой пожалела Ожогина. Но ей, как женщине, физически было противно заступаться за насильника, и, естественно, Опию она пожалела куда больше.

Таким образом, примерно через десять дней, когда скифы прибыли на новое место, Агасфар отвез Арыга в дар Раданфору  знатному князю, двоюродному племяннику вождя местных, тирасских, скифов Олсанака.

Раданфор недорого оценил подаренного ему рацьяга. Едва взглянув на Ожогина, он сказал своему старшему управителю:

 Раб никчемен и не стоит даже трех оболов. Когда мой дядя, великий вождь Олсанак, уйдет на небо, мы отправим этого раба вслед за ним.

Управитель в ответ важно кивнул.

Таким образом, судьба Ожогина была решена. До кончины Олсанака он будет работать на Раданфора, а затем, по истечении сорока дней после смерти Олсанака, на его похоронах сопроводит скифского владыку в его трудном пути в иной мир. (Олсанак был неизлечимо дряхл и болен и, по мнению опытных скифских знахарей, жить вождю тирасских сколотов оставалось не более полугода). А на период до смерти скифского вождя Ожогин был определен на скотный двор младшим подручным к скотнику Придону  северному будину по происхождению.

Придон сразу же указал Арыгу его место:

 Будешь ходить за свиньями, гелон. Наверняка у себя в лесу, ха-ха, ты привык это делать ежедневно!

Скифы не любили разводить свиней  в отличие от овец, лошадей и коров. Свинья, как впоследствии у мусульман и евреев, считалась у них нечистым животным. Но свинину (как и всё жирное) сколоты покушать любили, и потому большинство благородной знати держало у себя дватри стада  каждое в среднем от пяти до трех десятков хрюшек.

Именно к одному из таких стад и был определен свинарем Арыг.

Сначала всё шло нормально: Арыг ухаживал за стадом, состоявшим из одного молодого хряка и пятнадцати самок: кормил, поил, выводил на пастьбу, чистил, убирал навоз. Работа была ни чище и ни грязнее той, что была у Агасфара. Вскоре три свинки забрюхатили и родили в сумме двенадцать поросят. Поросятам тут же было выделено отдельное отделение в свинарнике, они постепенно подрастали и нагуливали как аппетит, так и вес. Кормили их Арыг требухой, просом, объедками, добавляя немного травы  люцерны и вики.

Придон скупо хвалил его и обещал замолвить словечко за него перед Раданфором.

А затем начались беды: сначала четверо подсвинок подохли от свиной чумки, а чуть позже у нескольких поросят, вследствие неведомой болезни отпали их куцые хвостики.

Придон разгневался и, придя к Ожогину, долго топал и бил его и кулаками, и ногами:

 Так ты, сволочь гелонская, смотришь за приплодом! Я тебе покажу, где зимуют твои вонючие боги!

Со временем от непосильной работы, отсутствия всякой гигиены и санитарии хвори Арыга прибывали как на дрожжах: постоянно болел желудок от глистов, кровоточили язвы на ногах, замучил грибок, периодически схватывало спину  то позвоночник, то ли почки. Но Ожогин держался, как мог, черпая последние остатки сил где-то на самом донышке разума.

Но однажды пришла очень серьезная болезнь: она началась с жуткой лихорадки, отозвалась слабостью в животе и полным отсутствием аппетита, а затем перешла слабостью на весь, и без того истощенный, организм Ожогина. Никакого врача и никаких лекарств Арыгу не полагалось, а полагалось только одно: или выжить, или умереть, как свое время Суру. Как в тумане он возился в своем свинарнике: чистил клети, убирал навоз, кормил и поил хрюшек. Поработав какое-то время, он возвращался в свою клетушку, и немного отлежавшись, а затем снова шел работать.

Спасло Ожогина только одно: воздержание  десять дней лепешек и овощей, никакого мяса плюс кипяченая вода.

 Как ты пожелтел, Арыг! Умрешь скоро!

сказал ему Раданфор, когда однажды в сопровождении Придона пожаловал посмотреть, как содержится его свинарник.

Придон ему льстиво поддакнул:

 Желтый, как конская моча!

«Желтуха!», догадался Ожогин, и понял, что, скорее всего, у него один из гепатитов  и, по видимости, самый легкий из них  гепатит «А»,  тот самый, что называют «болезнью грязных рук». И если не сделать больших глупостей, предсказание Раданфора для него не имеет серьезного значения,  эта болезнь, как правило, проходит сама без всякого лечения!

И действительно, прошло несколько дней, и желтизна стала оставлять Ожогина, а вместе с ней и стала уходить и болезнь. И хотя чувство тяжести в правом подреберье, и реакция на всякую острую и жирную пищу сохранялись еще долго, Ожогину уже стало не страшно  гепатит «А» прошел, а эта болезнь, как известно, дает пожизненный иммунитет.

Страшно было другое  это неизлечимый рак Олсанака, и обещание Раданфора принести его, рацьяга Арыга, в жертву на похоронах вождя тирасских скифов.

Вот почему смерти Олсанака Ожогин ждал с непередаваемым трепетом и ужасом. Неужели, он, рацьяг Арыг, человек из XX века, переваливший здесь уже несколько смертных рубежей, так нелепо закончит свою жизнь  задушенный с десятком других несчастных рабов и рабынь, «свинарем» покойника в погребальной яме?

Надежда была одна  на то, что Раданфор переменит свое решение и оставить его, Арыга, жить  пусть пока даже смотрителем свинарника.
За несколько месяцев, проведенных у Раданфора, он сильно ослабел физически и морально (сказался, естественно, и гепатит). Порой не оставалось сил не только на работу, на даже на то, чтобы выползти из своей конуры и поглядеть на скифские праздники и потехи.

А они здесь, у Раданфора, были еще похлеще, чем у Агасфара.

Например, скифы любили следующую забаву: ловили в капкан матерого волка, живьем обдирали с него шкуру и в таком виде отпускали (еще живого) на волю. Агонизирующий волк мчался с полкилометра по степи, а сзади его с веселым гиканьем неслись на своих крепкозадых лошадях сколоты; когда же хищник падал замертво, еще долго, со смехом, волокли его тушу вслед за собой, вываливая ее в пыли и грязи.

Забавны были также пиры скифов: неразбавленное греческое вино, лившееся рекой; напивавшиеся по потери рассудка хозяева; мясо, которое варило само себя (конину, говядину или баранину клали в котел, предварительно очищая кости от мяса; затем, бросали в котел очищенное мясо, а вместо топлива клали кости, которые прекрасно горели под котлом; иногда вместо котла использовали шкуру убитого животного; таким образом, как повествовал Геродот, каждое животное варило само себя); потешные состязания  стрельба из лука, конные ристалища, борьба, где особенно стремилась проявить себя скифская молодежь; долгие-долгие баллады за костром.

А в будни сколоты пасли скот, разделывали шкуры, естественно, понукали своих рабов, часами колдовали над своим оружием  точили мечи, метательные копья и наконечники стрел, укрепляли щиты и панцири, подгоняли луки.

Интересно готовили скифы свой яд для стрел: весной сначала они отыскивали гадюк, только оставивших потомство, затем убив их, заставляли гнить несколько дней. Когда змеи окончательно разлагались, сколоты смешивали эту гниль с человеческой кровью, которую также предварительно несколько дней продержат в закрытом сосуде в куче навозе. И в результате получается смертельный яд, убивающий человек от одного прикосновения стрелы.

Отправляясь в путь, скифы накануне не кормили лошадей, а лишь дают только попить, и лошади развивают неутомимую энергию, проходя за день до двухсот километров. Причем и в походах и в войне скифы предпочитали кобылиц, поскольку те испускают мочу, не останавливая свой бег.

Но что Арыгу было, в конечном счете, до пиров и кобылиц своих хозяев?

От этих пиров все равно ему почти ничего не доставалось. Питался он плохо: мяса ему здесь давали мало и то исключительно требуху,  от которой отворачивались даже местные собаки. Чудом было раздобыть молока или позеленевшего тухлого сыра, а так только овощные объедки  то, что удавалось урвать от стола своих хрюшек: свекла, репа, морковь, яблоки, груши. И, конечно же, каша, если удавалось раздобыть проса или пшена.

Ел Арыг также и редьку, которую здесь называли «скифский корень»: это было горько, но необходимо: ведь сырая редька содержит много витаминов. (Сколоты обычно ели «скифский корень» в меду, за что и называли его «сладким». Это явно противоречило известной русской пословице: «хрен редьки не слаще». «Скифский корень» считали также полезным лекарством: считалось, что он лечит сухой кашель и различные грудные болезни, полезен против ран, может хорошо утолить жажду, если его долго время пососать во рту).

И Иван Антонович Ожогин держался, держался, держался,  пока еще в нем оставались хоть какие-то силы.

Но случилось то, что однажды обязательно должно было случиться: в один из подобных праздников  с пирами, пьяным разгулом, с обычно ободранным волком и погоней за ним, Арыг увидел, как от стойбища Олсанака по дороге скачет молодой скифенок и орет что есть мочи:

 Олсанак представился богам! Олсанак умер!

Услышав это, Арыг без сил опустился на землю:

«Это всё! Это  конец!»

Перед глазами поплыла вся его жизнь: Москва, университет, первая любовь, работа в школе, аспирантура, лагерь «Дружба», роковая ночь перехода в прошлое, и, наконец, рабство у скифов. И вот теперь еще сорок дней и всё, он, Иван Антонович Ожогин будет удушен волосатым арканом у могильной ямы и аккуратно положен вглубь будущего кургана. И ему, Ожогину, абсолютно всё равно, раскопают ли этот курган когда-нибудь советские археологи или нет, найдут ли они его тело (точнее скелет) или не найдут!

Сорок дней и с Иваном Ожогиным будет покончено!

Рацьяг Арыг трясся от ужаса и рыданий в преддверии такого финала. Он не находил себе места. Он плакал, он думал о побеге и не мог решиться на него. Да и куда ему было бежать, ослабевшему и измученному? Сколоты на своих быстроногих кобылицах и жеребцах достанут его где угодно в своих владениях! Тем более что после смерти Олсанака бдительный Раданфор приказал усилить контроль над предполагаемыми жертвами, прекрасно понимая, что в своем отчаянии они способны на самое безрассудное! И теперь к Ожогину приставили молодого скифёнка, который не только строго следил за Арыгом, но и подгонял его в работе плетью и тумаками. Куда чаще наведывался к Ожогину и Придон, самодовольно ухмыляясь и насмешливо спрашивая:

 Ну что, скоро в Аид, а, гелон? Двадцать дней прошло, еще двадцать осталось! Собирай вещички в дорогу! Ха-ха!

И заливался хохотом, встречая полный бессильный ненависти взгляд Арыга.

В полном отчаянии Ожогин уже решил пойти к Раданфору и объявить ему, что он  Арыг  человек из будущего, и его нельзя убивать; могут прилететь его побратимы на железных птицах и заклевать клювами непокорных сколотов.

Но он так и не сделал этого,  испугался, что его угрозы возымеют обратную реакцию, и Раданфор прикажет его убить еще до жертвоприношения Олсанаку.

И вот, когда, наконец, похоронная процессия вернулась обратно, в Герры  место, где у сколотов было своего рода «кладбище курганов», его и других назначенных на смерть десять человек (три служанки, два конюха, повар, аэд (также из эллинов) и четыре воина, роль одного из которых и предстояло сыграть по пути в Аид Ожогину) вызвали к Раданфору и последний объявил им, что послезавтра, на закате солнца, все они будут удушены на могиле Олсанака.

 Такова воля богов,  подвел итог сколот.

В состоянии полной прострации Арыг копался в своем навозе и вдруг услышал, как его звали мелодичным, мягким женским голосом:

 Иван! Оглянись, это мы, Иван!

Арыг повернул голову на этот таинственный голос и не поверил своим глазам  за изгородью, совсем рядом с ним, стояли, одетые по-гречески Сергей и Наташа  и грустно смотрели на него своими светлыми украинскими очами.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница