Сборник статей Под редакцией Виктора Каплуна


Дружба свободных умов: возможно ли ницшеанское сообщество?



страница13/35
Дата09.08.2019
Размер2.64 Mb.
#128064
ТипСборник статей
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35

Дружба свободных умов: возможно ли ницшеанское сообщество?

[216] Я впервые заинтересовался заметками Ницше о дружбе, когда встал вопрос о возможности сообщества между людьми, разделяющими опыт смерти Бога. Этот вопрос возник после распада СССР и крушения моральной системы, обосновывавшей его претензии на величие, когда остались миллионы простых людей, которые должны были как-то жить в рамках этого опыта. Крушение коммунизма для многих было не кризисом глубокой внутренней веры в доктрину, а выскальзыванием твердой почвы из-под ног, головокружительным — по своей скорости и радикальности — исчезновением самих основ и казавшихся незыблемыми устоев повседневной жизни. Куда, например, делась такая форма жизни, как «спекулянт», которая казалась навечно укорененной в нормальной повседневности? Куда делось все морализаторство, связанное с ней? Конечно, некоторые продолжали цепляться за старую веру. Другие смело предлагали различные рецепты спасения людей в ситуации крушения моральных идеалов, среди которых наиболее естественными казались предложения принять новую веру, например либерализм, православие или национализм. Однако те люди, которые были еще достаточно честны, чтобы не забыть крушения прошлого божества и обнаружения всей очевидной случайности бытовавших идеалов и ценностей, возможно, просто не смогли с тупой легкостью уверовать в новое божество. Для них, может быть, нужна была уже другая форма сообщества, — а не то, которое было бы основано на слепом следовании ритуалам вновь предлагаемых и на этот раз уже якобы достоверно истинных вер, пропагандируемых [217] теми, кого Заратустра назвал бы отступниками свободной мысли273.

Дружба «свободных умов» (термин из среднего периода творчества Ницше, который обозначал тех, кто уже пережил смерть Бога) может предложить нам такую модель сообщества по ту сторону веры. В этой статье, таким образом, сделана попытка рассмотреть три взаимосвязанных вопроса. Во-первых, что Ницше писал о дружбе свободных умов? Во-вторых, так как он постоянно обращался к свободным умам в своих книгах, как он пытался подружиться с ними с помощью своих речей? Нам будет здесь интересно не то, что он говорил о дружбе, а то, как он пытался сделать свободные умы своими друзьями с помощью того, что он говорил. В-третьих, как современные свободные умы могут подружиться с подобными себе? Здесь нашим первым примером будут книги самого Ницше, с помощью которых можно подружиться с ним и сейчас. В конце статьи будут предложены некоторые соображения по поводу того, как дружба между свободными умами возможна сейчас и без опосредования ее Ницше.

1

Серия высказываний Ницше о дружбе может быть в первом приближении подразделена на три периода. Его первое серьезное рассмотрение темы дружбы встречается в «Человеческом, слишком человеческом» и «Веселой науке». Биографические интерпретации его творчества отмечают, что это происходит отчасти как реакция на неожиданное пострижение в монахи его друга Ромундта в 1875 году (и это после восьми лет, как казалось, искренней дружбы, где не было тайн) и на оперу «Парсифаль», где казавшийся близким другом Вагнер вдруг стал воспевать христианство. Оба события означали крушение того, что Галеви назвал мечтой Ницше о «философском семинарии» в форме «монастыря с друзьями»274. Афоризм почти в самом начале «Веселой науки», возможно, представил эту мечту в наиболее чистой форме.

[218] Вместо того чтобы стремиться к полному обладанию возлюбленным, что лежало и в основании эротической любви и в основании неприемлемой для него христианской любви к ближнему, Ницше указывал на древнегреческий идеал возвышенной дружбы: «Правда, на земле еще встречается местами что-то вроде продолжения любви, при котором то корыстное стремление двух лиц друг к другу уступает место новому желанию и алчности, общей жажде стоящих над ними идеалов: но кто знает эту любовь? кто ее пережил? Ее настоящее имя — дружба»275.

Эта греческая дружба совместного преследования идеалов представляется Ницше как высшая добродетель, поэтому он так удивлен, что некоторые факты греческой жизни не укладываются в его идеализацию этой дружбы: «Греки, которые так хорошо знали, что такое друг, — они одни из всех народов обладают глубоким многосторонним исследованием дружбы, так что им впервые, и доселе им одним, друг казался проблемой, достойной разрешения, — эти же греки обозначили родственников выражением, которое есть превосходная степень от слова „друг”. Для меня это необъяснимо»276. Но все же он настаивает, что дружба как чувство ставилось у греков превыше всего, как показывает приводимый Ницше рассказ о македонском царе и афинском философе, и считалось «даже как бы единственным и более священным сородичем» прославленного чувства гордости «самодовольных и мудрых»277.

Для этой дружбы характерны прежде всего жизнеутверждающие качества: «Сорадость, а не сострадание создает друга»278. Правда, человек, способный на это сейчас, — человек уже не греческого прошлого, но особого будущего: «Иной характер, который богат сорадостью, всюду приобретает друзей, любовно ощущает все растущее и созидающееся и не притязает на монополию обладания истиной, а полон скромного недоверия к себе, — это предвосхищающий человек, который стремится к высшей культуре человечества»279. Надо отметить, [219] что в данном афоризме характер, способный на сорадование и недоверие к себе, противопоставляется дурному характеру, способному только на недоверие к другим. Это неверие в других — основа невозможности дружбы, так как дружба по необходимости основана на борьбе с недоверием другим, то есть на некотором самообмане. Совместное преследование высоких идеалов требует закрывать глаза на недостатки друга и на то, что нет никакой рациональной причины, которая заставляет вас быть вместе, — в основе сорадования в процессе совместного преследования идеалов лежит преодоление как недоверия к себе, так и недоверия к друзьям.

376-й афоризм «Человеческого, слишком человеческого» «О друзьях» дает наиболее детальный анализ механизма такой дружбы. Ницше прежде всего указывал на дистанцию между друзьями и их несходность, инаковость, которая всегда помешает досконально понять друга или согласиться с его мнениями: «...как многочисленны поводы к непониманию, к враждебному расхождению в разные стороны... как непрочна почва, на которой покоятся все наши союзы и дружбы, как неизбежны холодные дожди и непогода, как одинок каждый человек!»280 Поэтому ощущение чего-то общего в такой дружбе радикально отличающихся друг от друга людей (а каждая душа — уникальная комбинация страстей и мнений) зависит прежде всего от самообмана участников. Мы обманываем себя по поводу природы наших друзей, и именно это позволяет нам жить с ними вместе. Дискурсивные попытки обосновать дружбу через прояснение чего-то разделяемого и общего обычно ведут к ее крушению: «...почти всегда такие отношения основываются на том, что о некоторых вещах не говорят, что их даже не касаются: если же эти камушки начинают катиться, они увлекают за собой дружбу и разбивают ее»281. В другом афоризме «Человеческого...» Ницше подчеркивает, [220] что обсуждение недостаточной близости между друзьями делает осознание дистанции, разделяющей друзей, неустранимым282. Возможно, это происходит из-за того, что попытки найти безусловную схожесть, то основание, на котором и должна быть построена требуемая близость между друзьями, проясняют всем, насколько это основание иллюзорно, и дружба рушится.

Самообман по поводу качеств друга, однако, не хуже и не лучше тех иллюзий, которые помогают нам выносить самих себя. 376-й афоризм предлагает этот выход: «Постигая самих себя, научаясь смотреть на наше собственное существо как на изменчивую сферу мнений и настроений и тем самым слегка презирать его, мы снова устанавливаем равновесие между нами и остальными людьми. Правда, у нас есть хорошие основания иметь низкое мнение о каждом из наших знакомых, и даже о величайших из них; но у нас есть столь же хорошие основания обратить это чувство и против самих себя»283. Поэтому, пишет Ницше, давайте будем толерантны к своим друзьям, как мы толерантны к себе, и научимся тому, что дружба потенциально возможна с любым: «Враг, не бывает врагов!» Если вспомнить, что для Ницше забывание, а не удерживание в памяти является более активным действием284, то можно сказать, что дружба здесь представляется как совместное и активное забывание недостатков своих друзей, а также полной необоснованности того, почему вы находитесь вместе.

Второй период размышлений о дружбе (огрубляя, можно сказать, что это тексты от «Заратустры» и до нового предисловия к «Человеческому...», написанного в 1886 году) добавляет к изображению дружбы, как неизбежно основанной на радикальной инаковости и на иллюзиях, еще и другие, не менее важные аспекты. Во-первых, это описание соревнования между друзьями (доходящего иногда до презрения и вражды) как центральной характеристики дружбы. Внимание к соревнованию идет от того, что некоторые исследователи называют [221] «агонистической концепцией дружбы», которую Ницше заимствовал или из Аристотеля, или из Пиндара285. Друзья постоянно пытаются победить друг друга и таким образом преуспеть в соревновании внутри какой-либо сферы деятельности (современный пример, приходящий на ум сразу, — это друзья-спортсмены): все разделяют с другими и признают общие примеры значимых достижений и завоеваний духа и тела, но постоянно соревнуются за улучшение этих примеров превосходства.

Например, речь Заратустры «О друге» в первой части книги «Как говорил Заратустра» дает нам образ друга как нашего лучшего врага, чьи эмоции включают не только любовь к нам, но и презрение к нашим слабостям: «Если ты хочешь иметь друга, ты должен вести войну за него; а чтобы вести войну, надо уметь быть врагом... В своем друге ты должен иметь своего лучшего врага. Ты должен быть к нему ближе всего сердцем, когда ты противишься ему»286. Соревнуясь с другом, ты заставляешь его улучшать себя. Совместное преследование превосходных идеалов превращается в со-ревнование за превосходство в этих идеалах: друзья являются ревнителями разделяемых идеалов совершенства и потому не только со-ревнуют, но и соревнуются за превосходство в совершенстве. Надо помнить, однако, что отличие этой ницшеанской дружбы от древнегреческой заключается в том, что соревнующиеся у Ницше не являются похожими, друг не является твоим alter ego. Поэтому друзья принципиально далеки друг от друга и между ними можно выстроить только иллюзию близости и общности. Вообще, говорит Заратустра, я требую от вас любви к дальнему, а не к ближнему: «Не о ближнем учу я вас, но о друге. Пусть друг будет для вас праздником на земле и предчувствием сверхчеловека... Будущее и самое дальнее пусть будет причиной твоего сегодня: в своем друге ты должен любить сверхчеловека как свою причину»287.

[222] Предвосхищение этого понимания друга как своего лучшего врага, улучшающего тебя соревнованием с тобой, вплоть до того, что этой борьбой вы вместе приближаете появление сверхчеловека, содержалось уже и в нескольких более поздних отрывках «Веселой науки»288. В одном из них, как кажется, мысль эта доведена до своего логического предела: «Независимость души — вот о чем идет здесь речь! Никакая жертва не может здесь быть слишком большой: нужно уметь принести в жертву этому даже лучшего друга, будь он к тому же великолепнейший человек, украшение мира, гений, не имеющий равных себе... Высота, на которую он (Шекспир) возносит Цезаря, есть самая, тонкая честь, которую он мог оказать Бруту: лишь таким способом он возводит его внутреннюю проблему в чудовищную степень, а равным образом и душевную силу, способную, смогшую бы разрубить этот узел!., перед цельностью облика и добродетелью Брута Шекспир падает ниц и чувствует себя недостойным и чуждым этого...»289 Этот отрывок шокирует почти всех пишущих о дружбе у Ницше — настолько он противоречит нашим интуициям о том, что такое дружба. К тому же, кажется, что, доводя логику борьбы до предела, он парадоксально противоречит предыдущим аргументам Ницше: пожертвовать другом означает разрушить саму арену соревнования с ним и, значит, перестать быть его лучшим врагом. Однако сослагательное наклонение «смогшую бы» показывает, что убийство друга не смогло обеспечить величие души Брута. Ницше возвеличивает наивысший накал соревнования друзей за независимость души, но не превращение лучшего врага в убийцу своего друга.



Биографическая интерпретация этого афоризма обычно отсылает к соревнованию Ницше с Вагнером290. Другой афоризм [223] «Веселой науки», «О звездной дружбе», который подчеркивает непреодолимую дистанцию, разделяющую соревнующихся друзей, также обычно интерпретируется как посвященный Вагнеру291. Но если игнорировать биографические интерпретации и попытаться увидеть общие и значимые положения теории, этот афоризм о «звездной дружбе» очень важен. Он подчеркивает наличие общей арены соревнования, несмотря на непреодолимую дистанцию между друзьями, которая могла бы стать и открытой враждой. Мы были друзьями и стояли как два корабля в одной гавани, что давало иллюзию, что у нас общая цель, и мы вместе, пишет Ницше. Но теперь наши корабли разошлись в разные моря, и мы стали чужими, так как у каждого из нас своя высшая задача. Однако то, как мы бороздим океаны, каждый в поисках своей независимой цели, объединяет нас хотя бы в этом общем высшем соревновании в поиске независимости души: «Должно быть, есть огромная невидимая кривая и звездная орбита, куда включены столь различные наши пути и цели, как крохотные участки, -возвысимся до этой мысли! Но жизнь наша слишком коротка, и зрение наше слишком слабо для того, чтобы мы могли быть более чем друзьями в смысле этой высшей возможности. — Так будем же верить в нашу звездную дружбу, даже если мы должны были стать друг другу земными врагами»292. Во-вторых, второй период размышлений о дружбе характеризуется тем, что на сцене дружеского соревнования появляются именно «свободные умы». И теперь процесс того, как именно свободные умы становятся друзьями, подвергается более тщательному анализу. Например, позднее предисловие к «Человеческому...», написанное в 1886 году, через восемь лет после первого появления книги, описывает стадии развития этой дружбы между радикально отличающимися друг от друга свободными умами. Надо отступить от наиболее любимых вещей и идей, говорит Ницше, найти свои собственные истины и ценности в уединении, когда становишься законом самому себе без всякой помощи со стороны, и только после [224] этого снова посмотреть на отношения с близкими. Каждый из свободных умов испытал «великий разрыв», который заставил его отбросить формы прежней жизни, все поставить под вопрос, переболеть этим кризисом веры, и оказаться в стадии выздоровления, когда «живешь уже вне оков любви и ненависти, вне „да” и „нет”, добровольно близким и добровольно далеким, охотнее всего ускользая, убегая, отлетая, улетая снова прочь, снова вверх»293. После того как свободный ум стал в уединении «господином над собственными добродетелями», он готов объединиться с теми, «в ком воплощается... задача» превосхождения человека, кто также прошел по этой лестнице преодоления человека и приближения сверхчеловека, «на ступенях которой... сидели и по которой... подымались» свободные умы294. Однако вместе они не являют собой строгие ряды отряда штурмующих небо похожих друг на друга энциклопедистов человеческого духа. Каждый из них уникален в своем решении проблемы независимости духа и в установлении закона самому себе. Их ничто не объединяет необходимым образом, кроме того что они сходятся иногда вместе: «бравые товарищи и призраки, с которыми болтаешь и смеешься, когда есть охота болтать и смеяться, и которых посылаешь к черту, когда они становятся скучными»295.

В «Заратустре» дружеские отношения также переопределяются как союз свободных умов, которые вместе желают заката человека и прихода сверхчеловека, а также соревнуются друг с другом в том, чтобы помочь этому наиболее эффективно и красиво. Заратустра называет друга «стрелой и тоскою по сверхчеловеку»296 и почти повторяет описание ступеней утверждения себя свободным духом. Так, Заратустра, уходя от своих учеников в конце первой части, говорит им: «...я велю вам потерять меня и найти себя; и только когда вы отречетесь от меня, я вернусь к вам. Поистине... другою любовью я буду тогда любить вас. И некогда вы должны будете еще стать моими друзьями и детьми единой надежды; тогда захочу я в третий раз быть среди вас, чтобы отпраздновать [225] с вами великий полдень»297. Полдень здесь понимается как то, «когда человек стоит посреди своего пути между животным и сверхчеловеком и празднует свой путь к закату как высшую надежду»298. То есть он советует своим ученикам — «детям единой надежды», надежды на закат человека — оставить его, отрицать его и стать законом самим себе. Только после этого Заратустра вернется к ним и вступит с ними в новую дружбу, уже не как учитель с учениками, а как свободный ум с равными себе.

Сюжет «Заратустры» можно вообще представить как поиск друзей. Книга начинается с гибели канатоходца, которого Заратустра называет при жизни своим «другом», а после смерти — «холодным, недвижным товарищем»299. После этого на него нисходит прозрение: проповедовать закат человека на площади бесполезно, нужно учить не весь народ, а выбранных из этого стада немногих своих спутников. «Мне нужны спутники, и притом живые, — не мертвые спутники и не трупы, которых ношу я с собою, куда я хочу. Мне нужны живые спутники, которые следуют за мною, потому что хотят следовать сами за собой — и туда, куда я хочу»300. Первая часть наполнена речами к этим спутникам, которых он также называет братьями, учениками и будущими друзьями. Вторая часть начинается с осознания, что необходимо вернуться из горного уединения к ученикам, так как враги исказили учение Заратустры: «Утеряны для меня мои друзья, настал час мой искать утерянных мною!»301 Среди речей второй книги Заратустра задает свой вопрос о вечном возвращении: как можно превратить «так было» в «я так хотел»? После чего снова покидает друзей302. Третья часть проходит в странствиях Заратустры и на его горе: он решает проблему вечного возвращения в одиночку, хотя и все время взывая к братьям своим, которых уже величает «новой знатью»303. В конце четвертой и последней части, отбросив «высших людей», помощью которым [226] он занимался на протяжении этой книги, он прозревает: «Дети мои близко, мои дети... вставай же, вставай, великий полдень!»304 Начавшись с утери одного друга, книга завершается ожиданием, что его ученики, ставшие свободными умами, вот-вот вернутся как равные друзья — он слышит их поступь.

К третьему периоду размышлений о дружбе можно отнести замечания, которые в основном находятся в «По ту сторону добра и зла», так как в последовавших за ней работах почти нет того, что можно было бы назвать теорией дружбы, замечаниями «о» дружбе305. Многие интерпретируют это как утерю Ницше интереса к проблемам дружбы в его позднем творчестве. Но даже если он и утерял прямой интерес к этой проблематике, его последние заметки в этот период имеют вполне очевидную направленность. Ницше подчеркивает, что старые друзья чаще всего не способны стать достойными новой дружбы свободных умов и потому должны быть отброшены306.

Так, в отделе «По ту сторону...» под названием «Свободный ум» читатель находит радикализацию тезиса о поиске себя. Он узнает, что только те, кто постоянно меняется и не прилепились душой ни к чему, кроме самого этого процесса изменений, могут стать друзьями для свободного ума. Темы, отчасти знакомые из «Заратустры»: «не привязываться к личности, хотя бы и к самой любимой, — каждая личность есть тюрьма, а также угол... Не привязываться к нашим собственным добродетелям... Нужно уметь сохранять себя – сильнейшее испытание независимости»307. И даже те, кто хотел бы поменяться, но не в силах — те, кто как черепаха или лягушка не в силах поспеть за скоростью течения Ганга, как [227] пишет Ницше, — могут быть оставлены позади: «Что же касается „добрых друзей”, которые всегда слишком ленивы и полагают, что именно в качестве друзей имеют право на леность, — то поступишь хорошо, если заранее предоставишь им просторную арену недоразумений: тогда можно еще и посмеяться; или можно избавиться от них, от этих „добрых друзей”, — и тоже посмеяться!»308

Более того, заключительная песнь к «По ту сторону...» показывает, что надо воевать с неоправдавшими надежды на превращение в свободные умы старыми друзьями. Причем воевать не так, как со-ревнуются со свободными умами за совершенство и превосходство, а так, как «злой ловец», вкладывающий в тетиву лука смертельную стрелу309. Поэтому старые друзья, расстроенные такой переменой, в страхе бегут от «смерти злой» в руках свободного ума, в то время как появляется всего лишь один новый друг — но какой! — Заратустра, которого можно любить и с которым можно соревноваться в «праздник праздников... час славы бранной». Только Заратустра годится в «новые друзья»: «Лишь кто меняется, тот родствен мне душой»310.



2

Любопытно, что эти три периода различных концептуализации дружбы также воплощают в самом тексте несколько различные стратегии поиска друзей. Сначала это попытка сделать читателя-современника другом, потом поиск друзей среди грядущих читателей, и в конце концов это дружба с самим собой. Начнем по порядку.

Ранние труды отражают очевидные надежды Ницше – найти друзей с помощью написанных книг. Причем теория дружбы ранних произведений не только отражается в сказанном о дружбе, но и искусно реализуется в том, как построен текст. «Человеческое...», например, кончается стихотворным эпилогом, который прямо обращается к друзьям — то есть [228] свободным умам среди читателей того времени: «Верьте, други: не проклятьем глупость мне была моя!»311 Читатель призывается поверить в глупость — или «неразумие», как он еще называет ее несколькими строками ниже, — то есть в литературные упражнения, фикции, которые Ницше предлагает читателям. Этот набор иллюзий о характере мира и автора книги, если им поверить, могут побудить читателей к самообману по поводу автора и тем самым спровоцировать на дружеские чувства к автору книги. Ведь Ницше того периода, как мы помним, подчеркивает необходимость совместного заблуждения по поводу природы друг друга. Совместный самообман и послужит началом той дружбы, которая объединит читателей вместе с Ницше в общем поиске более высокой формы жизни. Текст Ницше здесь выступает не как способ производства знания или передачи информации, а как способ формирования сообщества. «Что ищу, что нахожу я — разве в книге то стоит?» — говорит, например, стих. Можно сказать в терминах Джона Остина, что Ницше здесь больше заинтересован в перформативных эффектах своих речевых актов, чем в их констативном содержании; ему более интересно найти друзей, чем возвещать истины. Эпилог заканчивается строками: «Правда ль, други? Жду признанья – Так аминь! И до свиданья!» Читатель, прочтя книгу, признав и почтив автора, то есть приняв ее фикции за руководство к действию, должен прийти на свидание к Ницше. Книга служит как рыболовный крючок.

Второй период кажется более реалистичным в своих стратегиях подружиться с читателем, так как Ницше уже открыто признает, что сам придумал другие свободные умы как средство для «лечения и самовосстановления» после периода уединенности в процессе становления свободным умом. Дело в том, что читатели не реагируют так, как хотелось бы Ницше: близкие ему читатели не протягивают ему руку. «Если ничего не ловилось, то это не моя вина. Не было рыбы...» — как напишет Ницше потом в «Ессе Homo»312. Дружба с реальными людьми или с авторами, кого Ницше раньше почитал, тоже [229] не может достичь возвышенного статуса дружбы со свободными умами. Например, позднее предисловие к «Человеческому...», где встречается формулировка о лечении себя свободным умом, начинается с перечисления прежних кандидатов на дружбу, которые теперь уже на это не годятся, - Шопенгауэра, Вагнера, греков, немцев. С помощью самообмана по поводу их Ницше стремился добиться «волшебного равенства во взоре и вожделении, доверчивого покоя дружбы, слепоты вдвоем, без подозрений и знаков вопроса»313. Он пытался основать дружбу на неизбежной иллюзии, и эта дружба помогала ему выжить. Однако теперь он хочет найти новых друзей, с которыми не только связан теплым самообманом, но и жестоко соревнуешься за совершенство. Так как таковых рядом нет, он создаст их сам: это и есть придуманные «свободные умы», которые появятся в недалеком будущем.

Отношения с этими придуманными друзьями — не причуда, а необходимая стадия развития свободного ума314, когда хочется начать самовосстановление после отчуждения от людей и прежних идеалов и когда начинаешь заново открывать глаза в поисках близкого и близких после опыта индивидуальной и уединенной переоценки всех ценностей: «...я изобрел для себя и „свободные умы”, которым посвящена эта меланхолично-смелая книга... таких умов нет и не было, но... общение с ними мне было нужно тогда, чтобы сохранить хорошее настроение среди плохого устроения»315. Эти свободные умы, конечно, как мы помним, радикально отличны и далеки от Ницше, или, как он говорит, они «добровольно близкие и добровольно далекие»: поэтому, как и он, они готовы вместе с ним посмеяться, но и готовы послать его в любой момент к черту.

Предисловие к «Человеческому...» заканчивается, однако, выражениями типа «мы, свободные умы», которые [230] подразумевают, что эти придуманные существа вместе составляют некую общность — где нет почти ничего общего, кроме их совместной надежды на приход сверхчеловека. Эти фразы также подразумевают, что Ницше вылечился и стал одним из таких свободных умов, а вскоре появятся и многие подобные другие: «Что такие свободные умы могли бы существовать, что наша Европа будет иметь среди своих сыновей завтрашнего и послезавтрашнего дня таких веселых и дерзких ребят во плоти и осязательно, а не, как в моем случае, в качестве схем и отшельнической игры в тени — в этом я менее всего хотел бы сомневаться. Я уже вижу, как они идут медленно-медленно; и, может быть, я содействую ускорению их прихода, описывая наперед, в чем я вижу условия их прихода?»316

Вспомним, что и Заратустра постоянно ждет, что придут его ученики, дети единой надежды, готовые вступить с ним в дружбу как свободные умы. Заратустра вообще изображается почти все время одиноким, но постоянно взывающим к друзьям: призывами «о друзья!» и «о братья!» усеяны страницы книги. Можно сказать, что Заратустра тоже изобретает для себя свой собственный вариант свободных умов, для этого он придумывает «детей единой надежды». Но, как и в случае с Ницше, они остаются придуманными: дети так и не появляются, даже на последней странице книги. И одновременно, через речи и слова Заратустры, Ницше все так же общается со своими будущими читателями — со свободными умами, сейчас все еще выдумкой, но которые станут через некоторое время реальностью.

Третий период размышлений Ницше о дружбе показывает нам радикально новую стратегию поиска друзей. Ницше теперь не ищет признания у читателей. Не хочет он придумывать и воображаемых адресатов своих произведений — друзей, которые появятся со временем. В заключительной песне книги «По ту сторону добра и зла» Ницше говорит, что друг Заратустра появился в результате того, что «один в двоих был в полдень превращен» — душа Ницше разделилась на части и подружилась сама с собой317. Старые друзья, как мы [231] помним, бегут от Ницше, и потому он находит выход в том, чтобы подружиться с собой внутри себя, и сделать это в совершенно древнегреческой, агонистической манере. Песнь говорит, что Ницше «с собою бился... и изнемог с самим собой в борьбе», и только появление друга Заратустры помогло ему одержать победу над собой. Можно предположить, что одна часть его души победила и подчинила себе другие части, чем принесла долгожданный покой и порядок в душу.

Для Ницше подобное описание — не дикая фантазия, цепляющаяся за наше немного странное обыденное словоупотребление, а отражение базовой реальности души. Как убедительно показал Лесли Тиле, ницшевская картина души строится по модели древнегреческого агонистического политического сообщества318. Сила целого зависит от бодрости всех разнообразных порывов, но их движения не должны постоянно противостоять друг другу: хорошо устроенная душа появляется, когда одна страсть или один инстинкт подчиняют себе все другие. Именно тогда появляется один узнаваемый доминирующий стиль поведения человека. Дружба между частями души невозможна без соревнования между ними, и эта дружба, понимаемая как любовь к себе, включает в себя и даже самопрезрение, когда высшая страсть взирает на то, как на время душой овладевает низшая страсть319. Иерархия порывов важна для здоровья души. Поэтому развивать все стороны души одновременно — значит вести ее к декадансу, упадку, понимаемому как хаос страстей. Напротив, учитель должен добиваться становления порядка внутри души, понимаемого как иерархия страстей или стиль; он как бы культивирует этот куст порывов, подавляя одни ростки и давая другим развиться в полную силу320. Для зрелой души даже уединение становится, таким образом, ареной агонистической борьбы: именно в уединении Ницше переживал борьбу с самим собой как состязание разных порывов внутри его души, [232] которое предстало в конце концов как коммуникация с близкими свободными умами: внутренние голоса здесь интерпретируются как отдельные свободные умы, далекие и часто несравнимые, но соединенные в дружбе-вражде агонистического соревнования321.

После этой интерпретации становится ясно, что Ницше постоянно демонстрировал эту стратегию поиска дружбы внутри своей собственной души, но стал открыто говорить об этом только ближе к концу своей сознательной жизни. Некоторые детали работ Ницше могли бы подсказать нам его стратегию поиска друга внутри себя и раньше. Так, афоризм 499 «Человеческого...» о дружбе как сорадости, а не сострадании находится не в секции книги о человеке в общении, где, как кажется, он должен находиться по логике вещей, а в разделе о человеке наедине с собой. Уже в 376-м афоризме «Человеческого...» Ницше утверждает, что познание и приятие себя включает презрение к себе, так как мы все научаемся «смотреть на наше собственное существо как на изменчивую сферу мнений и настроений, и тем самым слегка презирать его...»322. Эта тема получает блестящее развитие в «Заратустре» в речи о созидании себя: «Одинокий, ты идешь путем любящего: самого себя любишь ты и потому презираешь ты себя, как презирают только любящие. Созидать хочет любящий, ибо он презирает! Что знает о любви тот, кто не должен был презирать именно то, что любил он!»323 Любовь здесь обращена на себя: созидая себя, мы начинаем с презрения к себе, идем от состояния любящего отвращения, когда душа отвращается, отворачивается от господства более низких страстей и подчиняется высшим.

Речь Заратустры «О друге» тоже теперь может быть интерпретирована как говорящая о внутренней дружбе страстей внутри души. Например, Ницше пишет здесь, что друг — это пробка, которая мешает разговору голосов внутри души отшельника опуститься «в бездонную глубь»324. Этот поиск внешнего друга — посредника для разговора внутри чужой [233] души — осуждается как предательство: «Наша вера в других выдает, где мы охотно хотели бы верить в самих себя»325. Но не можем, так как нам не хватает на это силы. Мы часто опираемся на помощь внешнего друга, хотя — если б были сильны — могли бы сделать все и без его помощи, через собственное, чисто внутреннее усилие. Стать другом самому себе внутри собственной души и одновременно своим лучшим врагом, придать агонистическому соревнованию голосов форму без внешней помощи — вот задача Ницше здесь. Следующая за этим речь, «О любви к ближнему», говорит: «Вы не выносите самих себя и недостаточно себя любите, и вот вы хотели бы соблазнить ближнего на любовь» и с помощью этого избежать бремени любить себя, то есть разбираться со своими страстями без внешней помощи. Наоборот, Ницше хотел бы, «чтобы все ближние и соседи стали для вас невыносимы; тогда вы должны были бы из самих себя создать своего друга с переполненным сердцем его». Именно внутреннее переустройство себя и установление агонистической дружбы голосов внутри собственной души приближает приход сверхчеловека: «Не о ближнем я учу вас, но о друге. Пусть друг будет для вас праздником земли и предчувствием сверхчеловека»326.

Такой высший образец души представлен в третьей части книги, где Заратустра сражается со своей наиболее «бездонной мыслью» («маленький человек вечно возвращается») – и делает это в одиночку, а не с помощью внешнего друга, который мог бы, как обычно, остановить сползание внутреннего диалога отшельника в «бездонную глубь». До того как уйти бороться с ней в одиночку и победить ее, Заратустра говорит, что он должен оставить своих учеников для того, чтобы «довершить себя» в уединении: «Последователей искал некогда созидающий и детей своей надежды — и вот оказалось, что он не может найти их иначе, как сам впервые создав их... Ради своих детей должен Заратустра довершить себя»327. Мы сначала понимаем, что только после довершения себя Заратустра будет наконец совсем целостным свободным умом и готовым [234] встретить своих учеников, когда и они станут свободными умами. На пути к его целостности стоит привязанность к детям единой надежды, желание любви к нему с их стороны. Он «сделался жертвою своих детей и из-за них потерял себя. Желать — это уже значит для меня: потерять себя». Заратустра искал любви внешнего друга, своих детей, так как не был до конца в силах полюбить себя. И довершение себя поэтому теперь может быть истолковано как поиск и создание детей единой надежды в своей собственной душе. Теперь общение свободных умов будет происходить как общение отдельных уникальных голосов внутри души Заратустры. Любовь и ненависть к ним, любовь и ненависть с их стороны — это теперь, после довершения себя, не внешняя страсть или желание, это часть устройства самой души, данность: «У меня есть вы, мои дети! В этом обладании все должно быть уверенностью и ничто не должно быть желанием»328. Заратустра избавляется, таким образом, от последней угрозы потерять себя через любовь к ближнему, находя своих детей в воюющих друг с другом частях собственной души.

Другим подтверждением, что именно этот путь интериоризации дружбы становился главным и для Ницше, содержится в конце третьей части книги. Заратустра сидит перед своей пещерой совсем один и призывает отсутствующих сейчас братьев или детей создать новую знать, которая будет состоять из свободных умов329. Но так как эти дети «полдневной мечты» о начинающемся закате человека так и не появляются до конца книги, его воззвания наедине с собой могут быть интерпретированы как знакомая попытка создать свободные умы внутри своей души.

На основании дружбы Заратустры мы можем теперь предположить и особенность стратегии дружбы в позднем периоде [235] творчества человека по имени Ницше. Ницше не смог найти дружбу со свободными умами в реальной жизни, он создал ее в своей душе, позволив части своей души, поименованной им «Заратустра», занять господствующую позицию по отношению ко всем другим страстям. Таким образом ему удалось упорядочить агонистическую дружбу страстей внутри собственной души. Ницше с помощью Заратустры — внутреннего, не внешнего друга! — смог в одиночку остановить сползание диалога своей души в бездонную глубь и победить, хотя бы и на время, свою собственную бездонную мысль. Проблема после этого стала заключаться в том, что душа Ницше вела серию подобных дебатов внутри себя. Так, когда Ницше пишет против Вагнера или против Христа, это просто ход в его соревновательной до враждебности дружбе с ними, воинственной приязни к ним: «Враг, не бывает врагов!», как он переиначил известное изречение Аристотеля в 376-м афоризме «Человеческого...». Борьба с ними на бумаге имела смысл для Ницше как часть борьбы с ними внутри своей души, как часть дружеского соревнования между частями его души, некоторые из которых идентифицировались с этими любимыми соперниками. Но в конце концов число этих других частей его души, идентифицирующихся с образами, едва ли менее значимыми, чем Заратустра, расплодилось настолько, что они взорвали его душу. Скажем так: количество сертифицированных свободных умов, поселившихся в его душе, превысило предел ее выносливости.

Последнее предложение книги «Ессе Homo» может быть интерпретировано как знак наиболее острого столкновения между частями души Ницше как раз накануне его коллапса: «Поняли ли меня? — Дионис против Распятого...» Многозвучие голосов в его душе, каждый из которых стал восприниматься им как значимый отдельный свободный ум, заполнило арену души до предела. Ницше стал подписывать почтовые открытки то как Дионис, то как Распятый, в зависимости от того, какой голос временно возобладал над другими в хоре его души. Другая возможная интерпретация заключается в том, что дать одной страсти победить другие, помочь одному голосу заглушить другие — и тем создать иерархический порядок среди таких именитых личностей — было невозможно. Поэтому упорядоченная душа — если Ницше когда-либо [236] и обладал такой — погрузилась в хаос непрекращающегося соревнования равных сил, каждая из которых была символически представлена для него свободным умом эпохального масштаба. Соревновательная дружба страстей внутри души обернулась столкновением равных, а не иерархическим порядком общего стиля.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница