Сборник статей Под редакцией Виктора Каплуна



страница14/35
Дата09.08.2019
Размер2.64 Mb.
#128064
ТипСборник статей
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35

3

Прежде чем перейти к вопросу о формах дружбы свободных умов сегодня, надо сказать несколько слов о роли веры в дружбе. Дело в том, когда Ницше пишет о дружбе, он очень часто упоминает веру как важную черту дружеских отношений. Например, «Человеческое...» заканчивается эпилогом с призывом «Верьте, други», когда Ницше приглашает друзей поверить ему и прийти к нему330. Текст афоризма о звездной дружбе в «Веселой науке» даже выделяет курсивом призыв именно верить (glauben) в дружбу на звездном и потому недоступном нам уровне, даже если судьба разнесла нас в этой жизни или превратила нас во врагов331. Написанное позднее предисловие к «Человеческому...» показывает, насколько вера в дружбу может рассматриваться как обязательный аспект становления свободного ума. Так, Ницше говорит: «Но что мне было всегда нужнее всего для моего лечения и самовосстановления, так это вера, что я не одинок в этом смысле, что мой взор не одинок, — волшебное чаяние родства и равенства во взоре и вожделении, доверчивый покой дружбы, слепота вдвоем, без подозрений и знаков вопроса»332. Конечно, пишет Ницше, эта вера в наличие друзей есть постоянно нарушаемый самообман, но он необходим для выживания в условиях пережитой им смерти Бога. Объект самообмана не так важен, как повторяющаяся процедура. Конкретное заблуждение могло уже сыграть свою животворную роль, и теперь уже не работает: например, Ницше уже не обманывается по поводу Вагнера или греков. Но он теперь может опираться на другое животворное заблуждение: он может [237] дружить с придуманными им свободными умами. Эти слова весны 1886 года показывают, насколько Ницше уже не принимает своей наиболее радикальной позиции, высказанной в речи Заратустры «О друге». Вера в друзей там описывается наиболее отрицательно — как слабость. Я уже цитировал эти резкие строки: «Наша вера в других выдает, где мы охотно хотели бы верить в самих себя. Наша тоска по другу является нашим предателем»333.

Похоже, что радикальное сомнение Ницше в животворной силе веры в друзей не совсем исчезает и позже. Как выход из этого сомнения мог бы быть предложен следующий аргумент. Собственное заблуждение в том, что у него есть друзья, помогает выживать свободному уму. Но это заблуждение не навязано ему извне. Свободный ум сам и свободно полагает свою веру в дружбу, сам вверяет себя этой иллюзии, но не верит в аспекты дружбы, навязываемые ему извне. Поэтому, например, в поздних работах Ницше не предлагает будущим свободным умам, читающим его книги, ни верить ему, ни верить в него. Они могут стать друзьями Ницше и без этого. Прежде всего, Ницше опасается превращения своих книг в аналог священного канона веры, он боится появляющейся веры в Ницше: «Во мне нет ничего общего с основателем религии... Я не хочу „верующих”... Я ужасно боюсь, чтобы меня не объявили когда-нибудь святым; вы угадаете, почему я наперед выпускаю эту книгу: она должна помешать, чтобы в отношении меня не было допущено насилия...»334

В «Заратустре» описываются причины этих опасений: люди часто не способны дойти до конца пути становления и превращения себя в свободный ум, и, отбросив одну веру, они принимают другую. В главе «Об отступниках» говорится, [238] что до появления свободных умов товарищами Заратустры будут сначала трупы и скоморохи, а потом «те, кто назовет себя верующими в него» — «половинчатые» друзья, которые портят целое335. И действительно, высшие люди, которые ближе всего подходят к тому, чтобы стать свободными умами, не выдерживают, воскрешают Бога, начинают молиться ослу, жить «ради Заратустры» и целовать ему руки336. Сам Заратустра обращается к своим ученикам, детям единой надежды и будущим свободным умам, со словами, которые полностью повторены еще раз и в предисловии к «Ессе Homo» — настолько они важны для Ницше. Именно здесь описан залог становления свободным умом и будущим другом Заратустры — это отказ от веры в него и в то, что он говорил:

Уходите от меня и защищайтесь от Заратустры! А еще лучше — стыдитесь его! Быть может, он обманул вас.

Человек познания должен не только любить своих врагов, но уметь ненавидеть даже своих друзей...

Вы уважаете меня; но что будет, если когда-нибудь падет уважение ваше? Берегитесь, чтобы статуя не убила вас!

Вы говорите, что верите в Заратустру? Но что толку в Заратустре! Вы — верующие в меня; но что толку во всех верующих!

Вы еще не искали себя, когда нашли меня. Так поступают все верующие; поэтому-то всякая вера так мало значит.

Теперь я велю вам потерять меня и найти себя, и только когда вы отречетесь от меня, я вернусь к вам337.

Дружба детей великой надежды с Заратустрой и свободных умов с Ницше, таким образом, должна состояться без веры в Заратустру и Ницше и без веры в то, что они говорили. Не значит ли это отбросить веру вообще, кроме, возможно, [239] индивидуально и свободно выбираемой веры в дружбу? В пятой книге «Веселой науки» (написанной значительно позднее четырех предыдущих) Ницше отрицает такое почти полное вероотметание. Он пишет о свободных умах, «добрых европейцах»: «Мы вышли из-под опеки христианства и чужды ему, именно потому, что мы выросли из него и что наши предки были самыми честными христианами христианства, жертвовавшими во имя веры имуществом и кровью, сословием и отечеством. Мы делаем то же. Но во имя чего? Во имя нашего неверия? Во имя всякого неверия? Нет, вам это лучше известно, друзья мои! Скрытое да в вас сильнее, чем любые нет и может быть... и когда вам придется пуститься по морям, вы, невозвращенцы, то и вас вынудит к этому — вера338 Какая это вера, не поясняется, но очевидно, что Ницше отбрасывает здесь и веру в христианство, и «нигилизм петербургского образца (т. е. веру в неверие, вплоть до мученичества за нее)»339. Вера в богов, в Ницше, в любые идеалы, даже вера в неверие, понимаемое как идеал, отбрасываются как несвойственные свободным умам, но, чтобы понять, какая вера присуща этим умам, надо увидеть, из-за чего отбрасываются все другие типы веры.

Для Ницше «заблуждение (вера в идеал) не есть слепота, заблуждение есть трусость»340. Слабый человек не способен выстоять в этом мире сам по себе и вынужден искать внешние авторитеты и опираться на них. «Антихрист» содержит наиболее прямую критику веры подобного рода: «Человек веры, „верующий” всякого рода, — по необходимости человек зависимый, — такой, который не может полагать себя как цель и вообще полагать цели, опираясь на себя. „Верующий” принадлежит не себе, он может быть только средством, он должен быть использован, он нуждается в ком-нибудь, кто бы его использовал»341. Быть «верующим», по Ницше, — это признак искалеченной воли к жизни342; причиной распространения веры в идеалы есть «заболевание воли»343. Фанатизм – [240] это единственная сила, которая доступна слабым, повинующимся воле другого и марширующим вместе по его приказу или в соответствии с его священными заветами. Именно это подчинение души одной якобы достоверной точке зрения, найденной вовне себя, слабые и называют «верой». Наоборот, «можно... вообразить себе некую радость и силу самоопределения, некую свободу воли, при которой ум расстается со всякой верой, со всяким желанием достоверности, полагаясь на свою выучку и умение держаться на тонких канатах и возможностях и даже танцевать еще над пропастями. Такой ум был бы свободным умом par excellence»344.

Таким образом, свободный ум не верит в идеалы, предлагаемые ему извне, он не ищет опоры или защиты в неких критериях достоверности вне себя, а полагает их для себя сам. Такое свободное полагание собственных идеалов можно назвать верой в себя — и именно только этот тип веры преимущественно и сохраняется для свободного ума. То есть для такого человека важна «вера» — Ницше употребляет термин Glaube, — но только «если взять старую религиозную формулу в новом и более глубоком смысле: какая-то глубокая уверенность (Grundgewissheit) знатной души в самой себе, нечто такое, что нельзя искать, нельзя найти и, быть может, также нельзя потерять»345. Этой поздней формулировке из «По ту сторону добра и зла» предшествовали другие описания поиска веры в себя. Так, в «Человеческом, слишком человеческом» Ницше вообще сначала писал о «скромном недоверии к себе» как характеристике скептического человека, предвосхищающего тип людей будущего346. Этот скепсис по отношению к себе — необходимый этап становления уверенности в себе, как показывает более поздний афоризм «Вера в себя». Свободные умы должны в конце концов «снискать ее себе: все, что делают они хорошего, дельного, значительного, есть в первую очередь аргумент против прижившегося в них скептика — его-то и надо убедить или уговорить, и для этого требуется почти гениальность»347. Вера в себя приходит после [241] долгой борьбы скептика с собой, когда в результате одни части души свободно соглашаются принять господство или авторитет других — ведь насильно заставить поверить невозможно — и тем самым сформировать здоровую силу воли единой души, которая не ищет для обоснования своих действий некоего объекта веры или других достоверных оснований вовне себя. Как подытоживаются мысли того периода в «Ессе Homo», «ни в каком другом смысле не должно быть понято здесь слово „свободный ум”: освободившийся ум, который снова овладел самим собой»348.

Получается, что, хотя оба этих типа веры присущи свободному уму, вера в дружбу для него вторична по сравнению с верой в себя. Свободный ум верит в себя и полагает цели исходя из себя. Именно поэтому сходство с другими постоянно меняющимися и полагающими себя свободными умами так слабо. Это сходство находится лишь на уровне формы самополагания, на уровне постоянного требования переопределения себя, а не на уровне содержания этого переопределения. Потому можно лишь верить в звездную дружбу: что в каком-то смысле вы, такие несхожие люди, являетесь только разными вариантами единого пути самополагания. Эта иллюзия, эта вера в дружбу помогает свободному уму выживать в одиночестве. Да, иногда Ницше — в своих самых радикальных заявлениях — хочет отрицать и эту веру в дружбу как иллюзию слабых. Но эта вера в единство на высшем уровне уже не может быть рассмотрена как предательство себя, если свободные умы не исходят из звездной дружбы для обоснования собственных целей и полагания себя, то есть действительно избавились от всякого поиска источника достоверности где-либо, кроме как в себе самом.



4

Все три стратегии дружбы свободных умов, описанные во второй части этой статьи, возможны и сегодня. Третья стратегия — подружиться с самим собой, найдя собеседников (свободных умов) внутри себя и поверив в эту дружбу как звездное предназначение человека, — открыта для [242] многих. Проблема здесь заключается в том, чтобы вынести всю интенсивность жизни этого постоянного внутреннего агонистического соревнования отдельных голосов на арене своей души. Возможно, душа способна выдержать и не быть разорванной этим соревнованием на куски, как это случилось с Ницше, возможно, виртуозы самополагания смогут найти здесь устойчивое состояние, и хорошо обустроенная душа даст им все радости жизни без того, чтобы прибегать к внешней помощи. Возможно, новые технологические изобретения дадут возможность деметафоризовать внутренний театр души и тем сделать его доступным многим349. Пока же это удел немногих виртуозов.

Вторая стратегия ницшевской дружбы — поиск свободных умов, которых сейчас нет рядом с тобой, и соревнование с ними — подвластна большему количеству людей. Можно попытаться дружить с теми, кто появится после нас, отчасти имитируя стратегию Ницше. Но где они, эти дети полдневной мечты, которые придут после нас? Ответ труден, как он был труден и для Ницше. Если, однако, не смотреть в будущее, а посмотреть в прошлое, то один сертифицированный свободный ум, с которым мы можем подружиться, многим уже явился. Если отдельные читатели Ницше признают, исходя из поиска себя и в процессе своего индивидуального становления свободным умом, что Ницше был достоверно (только для них, а не для всех) свободным умом также, то они могут вступить с ним в дружбу, когда-то им предлагавшуюся.

[243] Дружба эта будет агонистическим соревнованием с Ницше в искусстве самополагания. Как мы помним, чтобы быть верным Заратустре, надо отказаться от него. Чтобы быть его верным другом, надо покуситься на него. Перефразируя то, что Заратустра говорит своим будущим друзьям в известной речи в самом конце первой части книги, и применив это к Ницше, мы получим следующее350. Дружа с книгами Ницше, надо защищаться от него и стыдиться его, так как очень часто оказывается, что он был слабым или что он обманывал нас. Мы должны поэтому не только ненавидеть Ницше как плохого друга, но и любить его как своего лучшего врага, который заставляет нас быть лучше его и тем помогает нам совершенствовать себя. Более того, нельзя автоматически следовать его словам, даже наиболее парадоксальным, как я это делал в последних двух предложениях, так как все это есть еще или следствие веры в правильность того, что он сказал, или следствие веры в его особенно свободный ум. Надо потерять Ницше, отречься от него и найти себя, и только тогда мы сможем подружиться с Ницше по-настоящему, как свободные умы. Вкратце, не верить Ницше на слово и не верить в него как нового святого или Бога: только тогда станет возможной вера в дружбу с Ницше.

Дружба с Ницше как соревнование с ним, доходящее иногда в своем накале до «войны духов»351, могла бы подразумевать следующие аспекты. Здесь я начинаю идти по тропинкам русского языка, чтобы отойти от простого пересказа теории дружбы у Ницше второго периода его творчества и тем самым не воспроизводить во всех подробностях его мысли и способы действия, как если бы он был Богом или как если бы его учение было святой доктриной. Русский язык подсказывает нам следующее. Радикально отличаясь в своем способе поиска и полагания себя, мы можем, тем не менее, не только соревноваться с Ницше в том, чтобы превзойти его в этом отношении, но и одновременно со-ревновать этому поиску высших моделей преодоления себя. Соревнование [244] в превосходстве превращается не только в попытку «стремиться как бы взапуски, не уступая»352 превзойти других в самосовершенствовании, но и стать со-ревнителями превосходства вообще, разделяющими общую жажду высших целей. Другими словами, дружба с Ницше — это не только доходящий до полной враждебности поединок отдельных звезд самопревосхождения, но и звездная дружба объединенных общей орбитой спутников одного превосходного полета.

Кроме того что дружба с Ницше — это соревнование в самопреодолении, надо еще подчеркнуть, что это соревнование в яркости и инаковости способов самопреодоления, — соревнование в том, насколько мы все по-другому превосходим себя, в нашей «другости», как несколько неуклюже предлагает нам сказать русский язык, давая лингвистическую возможность, недоступную английскому, немецкому или французскому языку. Дружба как со-ревнование в другости подразумевает как общее участие, со-дружество соперников, так и радикальную дистанцию между ними, их абсолютную «другость» и инаковость: ведь каждый нашел себя сам, не опираясь на веру в идеалы, Бога или иные внешние авторитеты и стандарты. Кроме того, в так понимаемой дружбе мы можем еще и удружить Ницше. «У-дружить» — интересный термин; растягивая его значения, можно сказать, что он обозначает «вступить в соревнование в другости» в двух уже упомянутых смыслах. Во-первых, подружиться с Ницше тем, что мы вступаем с ним в содружество соревнующихся с ним за превосходство; во-вторых, подчеркивая то, каким образом его модель самопревосхождения другая, отличается от нашей, мы делаем Ницше близким нам, но другим, «у-другаем» его, так сказать. Но мы можем здесь удружить ему и в обычном [245] современном, третьем смысле слова: оказать дурную услугу, сделать его превосходное деяние самополагания не самым лучшим, превзойти его, заставить Ницше проиграть соревнование.

Не останавливаясь на проблеме того, как можно переиграть Ницше, что опасно граничит с переходом претензии на со-ревнование в манию величия, остановлюсь на втором аспекте дружбы как соревнования в другости и инаковости самопревосхождения. Дело в том, что такие авторы, как Морис Бланшо и Жак Деррида, давно пытались сказать это. Но оказывается, что по-французски это сказать труднее, чем по-русски. Например, в известном некрологе на смерть своего друга Батая Бланшо пишет, что только эта смерть окончательно обнажила радикальную инаковость Батая как другого (la distance infinie [бесконечная дистанция], la séparation fondamentale [фундаментальная отделенность]). При его жизни мы могли говорить с ним и тем создавать у себя иллюзию, что мы знаем, кто он такой, подчеркивая для себя свои мнимые сходства с ним. Теперь его смерть указала на радикальную экзистенциальную пропасть, которая существовала и раньше, но которую мы предпочитали не замечать. Сегодня мы можем говорить только о нем, а не с ним, и надежда представить его уникальное «я» в наших словах, приближениях и метафорах заранее кажется беспочвенной. Мы узнаем истину дружбы — радикальную инаковость двух человеческих экзистенций, которые сходятся вместе именно из-за своей несводимости друг к другу, — только когда теряем друга, пишет Бланшо. И теперь нам остается только радикально асимметричное отношение с другом, так как он не может ответить, — основываясь на его трудах, порождать серию всегда неполных ответов на вопрос «Кто был Батай?»353.

Деррида в своих комментариях к дружбе у Ницше тоже подчеркивает то, что он называет «телепоэтическим» аспектом творчества Ницше: создание дружеского сообщества с будущими читателями, от которых его радикально отделяет неустранимая экзистенциальная дистанция. «Теле-» означает здесь перенос к завершению в будущем и отрицание завершенности в настоящем, а «поэйсис» — созидание, завершение [246] (противостоит греческому «праксис»). Читатели Ницше вступают в предлагаемое им «мы», но это «мы» состоит из «друзей одиночества» — того, что нельзя разделить по определению. Деррида пишет: «Приглашение приходит к вам от тех, кто может любить только удалившись, на расстоянии... в уединении», - это сообщество разъединенности (deliaison)354. Это общение с мертвым Ницше, которого больше нет, и сообщество, основанное на вашем одиночестве как читателя: сообщество без близости, присутствия, сходства и двустороннего влечения друг к другу.

Деррида опирается здесь на последние обращения Ницше к «новым философам будущего» — новой категории адресатов Ницше, появляющихся на страницах «По ту сторону добра и зла»: «Мы прирожденные, неизменные, ревнивые друзья одиночества, нашего собственного, глубочайшего, полночного, полдневного одиночества — вот какого мы сорта люди, мы, свободные умы! И может быть, и вы тоже представляете собой нечто подобное, вы, нарождающиеся, — вы, новые философы?»355 Тщательный анализ Деррида структуры этой и подобных фраз показывает, что телепоэтика здесь заключается не только в содержании, но и в форме фразы. Произносящий ее не может в принципе создать сообщество, он радикально удален от своего адресата: даже если бы его адресаты намерились к нему прийти, то они нарушили бы уединение Ницше и лишили бы его свойств свободного ума, которые необходимы для создания сообщества с другими такими же друзьями одиночества. Условием создания такого сообщества является телепоэйсис (завершение только через некоторый момент времени), и непреодолимая дистанция во времени между автором и читателем гарантирует одиночество каждому свободному уму. Деррида, указывая на понятия Батая и Бланшо как на первые попытки помыслить эту странную дружбу, говорит, что с помощью их он хочет подчеркнуть именно радикальную инаковость друзей одиночества, которые не объединимы в привычные формы общности типа общины, секты или солидарности партии356.

[247] Действительно, Бланшо в других работах показывает, что подобное отношение инаковости связывает, конечно же, любого умершего писателя и читателей, подружившихся с его книгами. Но дружба с писателем, подчеркивающая для нас инаковость умершего друга, отчасти близка и особому типу политических сообществ. Бланшо замечает, что подобное сообщество радикально отличающихся друг от друга друзей складывается не только телепоэтически, между поколениями, но и может возникнуть в определенный момент времени между современниками — именно это он называет «неописуемым сообществом». Дружба, практикуемая между радикально недоступным автором — и в смысле того, что он умер, и в смысле того, что он непонятен, что подчеркивает его уникальную экзистенциальную ситуацию, — и читателем, также напоминает то, что случилось во время событий мая 1968 года в Париже. Это было «сообщество тех, кто лишен сообщества», как сообщает нам эпиграф к первой части книги, взятый из Батая357. Люди, собравшиеся на улицах Парижа, в конце концов стали причиной того, что де Голль ушел в отставку. Но когда они разошлись, никто не мог сказать, что свело их воедино или держало их вместе: это было сообщество без общности. Более того, каждый мог «завязывать дружеские отношения с первым встречным как с давно любимым существом именно потому, что он является знакомым незнакомцем»358. Радикальная инаковость собравшихся вместе во время мая 1968 года, невозможность найти общую черту всех участников или общую причину того, почему они сошлись, подчеркивается Бланшо, так как это напоминает также и неописуемую инаковость Батая или Ницше, которая лежит в основе любой подобной дружбы. Дружба здесь понимается как «утверждение некой непрерывности, исходящей из необходимости прерывности»359, что по-русски легче передать с помощью нашего странного неологизма «другость» или с помощью архаического термина Даля «друговщина»: общение других, сообщество без общности.

[248] У Бланшо можно найти еще одну важную для нашей темы мысль: дружба — это своего рода машина для разрушения общества360. Этот тезис мало кого удивит: обычно считается, что майские события 1968 года представляли собой революцию против конформизма массового общества. Поэтому можно предположить, что дружба, завязавшаяся тогда ненадолго на улицах Парижа, была направлена против общества, понимаемого как хайдеггеровское das Man, то есть как общность обычных усредненных норм повседневного конформного поведения. Это была новая форма связи людей, которая покушалась на общность повседневных норм и нравов как основу бытия вместе, которая пыталась воевать с конформизмом подчинения общепринятому. Но можно сделать шаг дальше и сказать, что «дружба» вообще — как форма связи людей, основанная на другости, инаковости, — покушается на такую форму их связи, как «общество», которое основано на общем, разделяемом, подобном.

Пол Рабиноу показал, что французское слово societé стало обозначать всех живущих во Франции только к 1830-м годам, и только тогда стала возможна наука социология — как наука об этой новой группе людей под названием societé361. Вадим Волков исследовал историю развития аналогичного феномена в России362. Только после реформ 1860-х годов и появления массовой читающей публики термин «общество» перестал обозначать говорящих по-французски посетителей аристократических салонов, которые предстают перед нами на первых страницах «Войны и мира», и стал обозначать читающую публику, а позже — и всех живущих на территории России, связанных системой норм и законов, обязательных для всех. До тех пор объединить русских дворян и крестьян под одним термином «общество» просто не позволял русский язык. Назвать всех жителей государства российского «обществом» стало возможно после того, как в результате фундаментальных [249] перемен появились общие для всех нормы и модели цивилизованного поведения. Некоторые скажут, что именно это было заслугой большевиков, наконец заставивших всех принять общие нормы повседневного поведения, которые в советское время ненавязчиво прививались каждому ребенку в обязательной для всех будущих граждан страны советской школе. Но если французское societé, русское «общество» или латинское societas являются терминами, отражающими специфическую и исторически развившуюся форму связи людей воедино363, то такая форма может исчезнуть так же, как появилась, — как исчезли, например, другие исторически господствовавшие формы связи людей — например, греческий polls, латинское imperium или средневековое Christianitas. Объединяя людей в их радикальной инаковости и без всякого общего обязательного для всех основания, форма связи людей под названием «дружба» не требует того, что требовали прежние формы жизни вместе. Она не требует ни homonoia (единодушия) греческого полиса, ни concordia (сердечного согласия) Римской империи, ни cantos (милостивой любви к ближнему) христианского мира, ни «общности» общества. Эта форма совместной жизни людей, как подсказывает нам обозначающее ее русское слово, предполагает наличие других, настолько других, что само название противится тому, чтобы говорить о дружбе как о форме общности или форме «социальной связи», то есть феномене общества: там нет ничего общего, там все другое. Дружба — это содружество радикально других.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница