Сборник статей Под редакцией Виктора Каплуна


Смысл земли: к критике ницшевской критики религии



страница22/35
Дата09.08.2019
Размер2.64 Mb.
#128064
ТипСборник статей
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   35

Смысл земли: к критике ницшевской критики религии

1. Небо и земля

[380] Небо и земля порою бывают гораздо ближе друг к другу, чем это представляется с точки зрения теологии. В детские годы, не слишком сытые, но все равно счастливые, моим любимым блюдом была еда, называвшаяся «небо и земля» — картофельное пюре с тертыми яблоками, к которому непременно полагалось добавлять столовую ложку растопленного масла. Отсутствие этой драгоценной добавки нисколько не портило мне наслаждения, хотя, конечно, ее наличие значительно растягивало удовольствие, поскольку тогда можно было заняться подготовкой ямки для желтой лужицы и прокладыванием каналов, по которым жидкость могла бы растекаться по всей тарелке.

Яблоки — были небом, а картофель — землей. Отсюда – название этого лакомого блюда, благодаря которому во мне, тогда еще ребенке, сложилось представление о том, что небо и земля могут сближаться, хотя всевозможные рассказы о Боге и ангелах создавали скорее впечатление, что между ними лежит огромное расстояние. Постепенно у меня сформировалась своя картина, которая включала в себя видимые явления над нами, то есть те, которые мы можем видеть на небе, и небесные события, которые, в противовес явлениям, мы можем помыслить как происходящие в небе. Облака, солнце, луна и звезды — все это было лишь обратной стороной небесных покоев.

Потом началась школа, уроки религии, и наступил момент, когда эта ясная и четкая космологическая конструкция рухнула. Первый удар нанесло чтение Фейербаха, к которому я приобщился с легкой руки нашего священника, затем последовало знакомство с исповедью Бертрана Рассела, в которой [381] он поведал о том, как утратил веру530, довершило же дело широко распространившееся к тому времени марксистское учение. В результате мне стало ясно, что никакой обратной стороны неба, имеющей закрепленные очертания, нет и не может быть. Есть скорее лишь некое бесконечное пространство, которое, в зависимости от погоды, времени года и суток, демонстрирует периодически разные предметы. Все можно было увидеть, так сказать, на небе, и строго говоря, сюда же следовало бы отнести и саму землю. Такого сказочного места, как «в небе», не было — как не было и неба как такового.



2. «На» небе или «в» небе

Именно в эти годы я вдруг резко разлюбил свое некогда любимое кушанье. Земля и небо мне вдруг разонравились. Эта еда казалась мне теперь слишком сладкой. Такое внезапное изменение привычки, которая превратилась уже в неотъемлемую часть моего характера и помогала моим родителям справиться со своим весьма разборчивым в еде чадом, лишило меня не только радости, которую приносило мне еще совсем недавно это блюдо, но и доставило горькое разочарование — я разочаровался в самом себе, всерьез и надолго. Впрочем, я сумел найти замену утраченному счастью. Как-то раз я наткнулся на фразу, сказанную одним поэтом-язычником послевоенной поры: «Лучше небо без богов, чем небо без облаков»531, — эта фраза поразила меня своим каким-то эпикурейским упрямством. Вот так, уже лет в четырнадцать-пятнадцать, истина, которую Иосиф открыл фараону, разъяснив ему, что Атон, «солнце», пребывает на небе, тогда как «господин Атома», Бог, пребывает в небе532, — эта истина казалась мне, подростку, уже вчерашним днем, и, надо сказать, я и по сей день считаю, что это «открытие» сделало меня умнее.

[382] Единственное, в чем я заблуждался тогда, так это то, что я полагал, будто таким образом мне удастся разделаться с небом вообще, со всеми его божественными обитателями. Сегодня я убежден в том, что это действительно было ошибкой, причем ошибкой именно умозрительной, которую, признаться, гораздо труднее объяснить, чем существование земли, солнца, луны или звезд. И все же я попытаюсь это сделать, используя в качестве исходного материала самый неоднозначный текст, который может быть привлечен для рассмотрения того, что стоит над всем сущим.

Речь пойдет о «Заратустре» Ницше. Под маской мудрого Заратустры, образ которого сознательно стилизован им под житийного мудреца, Ницше пытается предать забвению «сверх-мир» божественных сил, презрительно именуемый им «задний мир», и сосредоточиться на «смысле земли», дабы раз и навсегда покончить с небесной метафорикой. Но у него ничего не получилось. Одного этого пристального взгляда на землю оказалось недостаточно для того, чтобы метафизически «одолеть» небо, а это неизбежно ставило под сомнение весь эксперимент. Мне бы хотелось остановиться на этом несколько подробнее, чтобы затем показать, какие последствия для дальнейшего развития философской мысли имел этот опыт.



3. Космическое падение земли

То, что Ницше нельзя отнести к разряду атеистов в духе второй софистики, звучит сегодня уже как общее место. Он потому и притягивает к себе внимание по сей день, что сумел, как никто другой, облечь в слова тот ужас, который человек испытывает перед угрозой потерять веру. «Великий хохот», который обрушивается «среди бела дня» просвещения на голову дурака, ищущего Бога, едва ли можно считать смехом самого Ницше. Слишком отчетливо просматривается в самом ходе мысли авторское отождествление с «безумцем», первым человеком, которому он вкладывает в уста тезис о «смерти Бога» (Весёлая наука, 125.) Вся сцена на рыночной площади, одинокая фигура «безумного человека», ищущего Бога, всеобщее непонимание, светильник познания, свет которого открыт только ему, насмешки толпы и взрыв отчаяния, за которым следует лавинообразное излияние мнения, но [383] главным образом сухая констатация содержания диагноза – за всем этим отчетливо просматривается сугубо личное начало: здесь Ницше, за восемь лет до своей духовной гибели, пишет о себе, это себя он отождествляет с «безумным человеком», с «дураком»:

Куда скрылся Бог? — воскликнул безумец. — Я скажу Вам! Мы убили его — вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Разве есть у нас силы, чтобы выпить целое море? Кто вложил в наши руки губку, чтобы мы стерли линию горизонта? Что содеяли мы, когда сняли цепь, соединявшую эту землю с ее солнцем? Куда же теперь она движется? И куда движемся мы? Прочь от всех солнц? И не падаем ли мы теперь непрерывно? Назад, и в сторону, и вперед, без разбору? И существует ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? (Весёлая наука, 125)533.

В этой речи «безумца» мы, совершенно очевидно, слышим голос самого Ницше. Именно здесь Ницше впервые формулирует диагноз того явления, которое он позднее назовет нигилизмом. При этом нельзя не заметить, что «смерть Бога» затрагивает говорящего экзистенциально. И в этом смысле Ницше полностью выполняет главное условие всякой философской мысли, которая невозможна без внутренней заинтересованности в объекте осмысления.

Соответственно речь здесь подчеркнуто идет о той сфере, где происходит то, что имеет важнейшее значение для человека, — о земле. Ее поверхность предстает в виде зримого образа благодаря метафоре «выпитое море», поскольку невозможно говорить о море и не думать при этом о суше. Небо актуализируется здесь за счет двукратного упоминания солнца, и если рассматривать его как символ неба, то именно оно и является тем самым небом, которое держит землю.

Однако все это лишь свободная интерпретация. В конечном счете, «безумец», решившийся поведать о последствиях убийства Бога, совершенного человеком, наивно руководствующимся тем, что задано границами его познания, — этот [384] «безумец» оказывается сам всего лишь усердным учеником Коперника, проштудировавшим труды Ньютона и Канта, Лапласа и Гершеля, из которых следует, что Солнце удерживает Землю в своем гравитационном поле. И если обитатели этой планеты из глупого любопытства «отцепят» ее от главного светила, то она рухнет в бездонную пустоту Вселенной.



4. Утрата неба

Падение земли в пустоту (наряду с исчезновением морей, которые могут высохнуть из-за нерегулируемого расхода воды) является важнейшим событием после убийства Бога. Земля- отрывается от солнца, падает в «пустое пространство», в «бесконечное ничто» вселенной. Различение «верха» и низа» оказывается затрудненным, потому что для обитателей земли, с одной стороны, земля и в падении остается «внизу», с другой же стороны, «вверху» происходит постоянная смена декораций. Это изменение оказывается для Ницше настолько существенным, что он вообще исключает всякую возможность ориентации в условиях свободного космического падения. Утрата же ориентации влечет за собою исчезновение тепла и света:

Может быть, это дыхание пустого пространства? Разве не стало холоднее? <...> Может быть, уже нужно зажигать фонари среди бела дня? (Весёлая наука, 125.)

 

То, от чего «безумец» исполняется ужасом, на словесном уровне может быть описано как утрата неба. Падение земли влечет за собою разрушение устойчивого небесного порядка, вместе с ним теряется возможность ориентации. Что представляется вполне естественным, если мы вспомним о том, что само понятие «ориентация» связано по смыслу со звездой, которая восходит на востоке (Orient), то есть появляется на утреннем небе. Но наличие одной звезды еще ни о чем не говорит, она должна быть составною частью панорамы, каковая, сохраняя свои неизменные очертания, вращается над нами, подчиняясь смене дня и ночи. Вот когда исчезает эта панорама, тогда исчезает и возможность ориентации.



5. Планетарная катастрофа и человеческая трагедия

[385] Драматическое описание Ницше утраты ориентации вследствие космического падения земли выглядит, однако, вполне естественно и не имеет на первый взгляд никакого отношения к Богу. «Безумный человек» описывает планетарную катастрофу и представляет ее как теологическую трагедию. Нет ли здесь категориальной ошибки? Скорее нет, если иметь в виду ориентирующую функцию неба и отрешиться от противопоставления «на» небе — «в» небе. Строго говоря, в результате произошедшего исчезают только те небесные явления, по которым человек привык ориентироваться на земле. Но если на небе все вдруг меняется, меняется резко и неожиданно, то одновременно с этим рушится и весь порядок в небе. Нарушение обычного порядка движения планет, отсутствие этого движения служит основанием для того, чтобы заключить об отсутствии Бога.

Этот вывод может показаться весьма наивным и малоподходящим такому рафинированному автору, как Ницше, но именно эта детская наивность и придает ему убедительность. Главное же, этот вывод вполне укладывается в схему бесхитростной веры, как укладывается в нее и вся конструкция смертоубийства: «безумный человек» не довольствуется одним лишь описанием утраты Бога через метафору отделения земли от неба. Не менее важно для него назвать виновных в совершении этого деяния: для него это люди или, точнее: люди, стремящиеся к знанию и наукам. Они — «убийцы из убийц»:

Бог умер! Бог умер навсегда! И убили его — мы! Как найти нам утешение — нам, убийцам из убийц! То самое светлое, самое могущественное, что было в мире, истекло кровью под нашими ножами — кто смоет кровь с наших рук? (ВН, 125.)



6. Непосильная ноша

Человек, выступающий как будто в качестве гнусного преступника, убийцы Бога, попадает одновременно в положение несчастного грешника: он во всем виноват, и главная его вина — утрата веры как самое тяжкое из всех [386] мыслимых преступлений вообще, которое вменяется ему в вину.

Но этого мало: «безумец» не только обвиняет человека в совершении убийства, но и отказывает ему в способности смыть кровь убиенного Бога с рук своих и самостоятельно определять направление собственной жизни. По силам ли убийцам было то дело, которое они совершили, — вот тот вопрос, который более всего занимает «безумца»:

Не слишком ли велика для нас ноша этого великого деяния? Быть может, мы сами должны обратиться в богов, дабы оказаться достойными содеянного? (Весёлая Наука, 125.)

Наверное, у кого-то может вызвать сомнение утверждение, что тезис Ницше о «смерти Бога» не выходит за рамки той многовековой традиции, истоки которой можно обнаружить в античной мифологии и которая представлена главным образом в христианстве. Нельзя, однако, не узнать традиционную теологическую подоплеку нигилистического тезиса Ницше в вопросе о вине и искуплении, который ставит «безумный человек». В этом смысле появление нового Бога вполне закономерно, он просто должен родиться для того, чтобы человек мог освободиться от греха за преступление, тяжесть которого превосходит все бывшие и будущие злодеяния. Место этого новорожденного Бога и занимает сверхчеловек.

7. Последствия перенапряжения

Человек оказывается недостаточно сильным для того, чтобы самостоятельно справиться с научными последствиями своего деяния. И хотя через все творчество Ницше лейтмотивом проходит тема прометеевского самопоощрения человека, рассчитывающего только на себя, в книге-пророчестве, построенной как новое Евангелие, в котором Заратустра должен дать людям, утратившим после смерти Бога вкус к жизни, новый завет, завет радости и веселья, — в этой книге человек в конечном счете выступает как слабое существо. Даже то, что сам Заратустра все-таки находит в себе силы преодолеть уныние и предстает перед нами деятельным, [387] храбрым, честным, необыкновенно сильным и упорным, или то, что он советует своим ученикам научиться сочетать в себе выносливость верблюда, силу воли льва с радостно-наивной продуктивностью ребенка, — даже это не снимает страшной растерянности и растерзанности, в которой пребывает этот примерный человек.

Более того: Заратустра вынужден обратить против себя самого свое главное учение о воле к власти, потому что он не может избавиться от прошлого, то есть от тяжкого груза совершенных деяний. Хотение, дарующее человеку, согласно его проповеди, избавление, оборачивается своей противоположностью. Такой поворот, однако, имеет некий смысл только в том случае, если мы, вслед за «безумным человеком», признаем, что вину за смерть Бога невозможно ничем искупить.

Когда Заратустра первый раз отправляется к людям, он исполнен уверенности в том, что Бог умер, и эта уверенность сообщает ему чувство избавления (ЗА I, «Предисловие Заратустры», 2). В конечном счете, однако, он оказывается не в состоянии освободиться от прошлого, отягощенного виной за совершенное деяние; кровь убиенного Бога не смывается с рук Заратустры. У него ничего больше нет кроме отвращения, бессилия и безумия. И тогда он успокаивает себя рожденной в недрах безумия мыслью о вечном возвращении, чтобы потом, в финале четвертой книги, разразиться заключительной речью, в которой он с таким наслаждением упивается иронией, с каким это могут делать, по его же собственному утверждению, только «последние люди». Заратустра подмигивает. Фатальный финал для книги, которая должна была бы принести человечеству взамен небесного избавления избавление земное.



8. Смысл Бога...

То, что прошлое так настойчиво преследует Ницше даже тогда, когда он прячется под маской Заратустры, может показаться странным. Ведь человек — существо, ориентированное главным образом на будущее. От второго «Несвоевременного размышления» до «Генеалогии морали» это конститутивное отношение к грядущему является основным [388] признаком человека, отличающим его от прочих живых существ, и только эта связь с грядущим делает необходимым воспоминание.

Значение Бога тоже, судя по всему, сводится главным образом к тому, чтобы помочь человеку справиться с будущим. Если посмотреть на то, чего не хватает человеку после смерти Бога, то можно, отталкиваясь от противного, определить ту положительную функцию, которую Ницше приписывает этому событию. В отличие от наивного отождествления процессов, происходящих на небе и в небе, этот момент в драматическом описании «безумца» звучит довольно убедительно и весьма современно: Богу приписывается функция, которая была в свое время Кантом соотнесена с понятием «ориентация» и которая сегодня определяется гораздо менее емким и точным термином «смыслополагание» или «смысловыявление». Если свести это положение к краткой формуле, то мы получим следующее: Бог, смерть которого оплакивает «безумный человек» и утрату которого Ницше стремится диагностировать как основной состав преступления нигилизма, и есть смысл человеческого бытия. Или еще точнее, ближе к парадоксальности описываемого соотношения: смысл Бога есть смысл человека. Существование Бога проявляется для человека в том, что он обнаруживает в его существовании смысл собственного бытия.

9. ...для смысла человека

Что означает смысл Бога для смысла человека, достаточно ярко иллюстрирует речь «безумного человека»: море, которое для Ницше не столько некий водный резервуар земли, сколько пространство, позволяющее нам устремиться к дальним далям (подобно Колумбу), — это море оказывается «выпитым», то есть исчерпанным, использованным до последней капли; деятельный «свободный ум» оказывается лишенным будущего. Горизонт «стерт», у нас нет больше возможности ни определять свое собственное местоположение, ни направление пути. После того как порвалась «цепь», соединяющая землю и солнце, мы утратили опору, у нас осталось только голое бытие, и даже естественный свет, руководящий нашими чувствами и ощущениями, ускользает от нас; [389] остается только искусственный свет «фонаря», который приходится зажигать уже с самого раннего утра.

Это значит, что у нас есть только созданная нами самими система ориентации, опирающаяся только на наши глаза и наши руки и помогающая нашему телу осуществлять заданное им самим движение. Выживание человека возможно только в ограниченных условиях чистой телесности, такой, какой она бывает в условиях гравитационного поля Земли. Этот образ кошмара, преследующий «безумного человека», нашел свое воплощение в научно-фантастической литературе, где он представлен в виде эвфемизма «космический корабль Земля». По Ницше, этот «космический корабль», совершающий полет без какой бы то ни было цели, находится в состоянии свободного падения и не имеет связи с другими существами. Всякое определение местонахождения, даже если бы оно было теоретически возможно, было бы лишено всякого смысла. Ибо оно ничего не объясняло бы, ни о чем не говорило бы, ничего бы не меняло, не говоря уже о том, что сообщить эти сведения тоже было бы невозможно. Смысл человека замыкался бы исключительно и только на нем самом. Вместе с Богом человек потерял мир, а вместе миром то, что до сих пор давало ему смысл жизни.

10. Традиция вопроса о смысле

С легкой руки Одо Маркварда долгое время считалось, что формула «смысл жизни» появилась только в 1883 году534. Именно тогда вышло в свет «Введение в науки о духе» Вильгельма Дильтея, где данное понятие играет важную роль. Эта датировка Маркварда полностью дискредитировала вопросы о смысле жизни, имевшие широкое хождение в XX веке, представляя их как следствие современного субъективизма, и позволяла заклеймить их как экстравагантное проявление самонепонимания, совершенно немыслимое и невозможное в прежней философии. Все это должно было [390] лишний раз продемонстрировать, что современные мыслители в подметки не годятся ни Гегелю, ни Аристотелю.

Я не намерен опровергать этот вывод Маркварда, остановлюсь лишь на выдвинутой им датировке, которая как раз может быть легко опровергнута: Ницше использует формулу «смысл жизни» уже в 1875 году535, опираясь при этом на давнюю традицию, следы которой можно обнаружить и в переписке Шиллера и Гёте, и в сочинениях Дюринга, Фейербаха, Шопенгауэра, Фихте и Шлейермахера536. При этом она оказывается эквивалентной несколько более старой формуле «ценность жизни», которая, в свою очередь, есть не что иное, как языковой вариант классической формулы «назначения» и щели», лежащей в основе всякой метафизики. Иными словами, вопрос о смысле жизни является отправной точкой любого философского рассуждения. Не говоря уже о том, что он оказывается весьма существенным моментом в процессе формирования индивидуальной личности, «следы» которой можно обнаружить уже в древневосточных государствах на берегах Нила или Евфрата и Тигра в третьем тысячелетии до Р. X.537

11. Главенство вопроса о смысле жизни

Ницше, с присущим ему философским чутьем, обращается непосредственно к коренной проблеме метафизики и уже в «Рождении трагедии» выдвигает на первый план вопрос о смысле. Вся книга представляет собою один единственный вопрос — вопрос о смысле искусства, ответом же становится прославление трагического величия ранних греков, которые умели видеть смысл жизни в искусстве. Смысл искусства заключается, таким образом, в том, что оно может считаться самодостаточным смыслом бытия. Так появляется формула «эстетического оправдания мира».

[391] Философское развитие Ницше в 1870-х годах идет по линии расширения крута подобных вопросов о смысле и их «заострения», в то время как в 1880-е годы он пытается найти ответы на эти вопросы в контексте своих великих радикальных формул –переоценка ценностей, сверхчеловек, воля к власти, вечное возвращение того же самого538. Он излагает свое представление о смысле истории, науки, морали и гордо считает своею заслугой то, что первым поставил вопрос о смысле истины. И есть еще один вопрос, сформулировав который, он хотел превзойти всех и дать один исчерпывающий ответ, который бы включал в себя ответы на все вопросы, — это вопрос о смысле земли.

12. Соль земли

Неожиданная и вместе с тем весьма странная формула «соль земли» возникает у Ницше лишь однажды. Мы обнаруживаем ее в книге «Так говорил Заратустра», где она оказывается помещенной в особый контекст со специфическим языковым модусом, характерным для текстов псалмов, что призвано сообщить пророчеству персидского мудреца историческую глубину и универсальную, вневременную значимость539. При этом совершенно очевидно, что это не что иное, как парафраз евангельского «Вы – соль земли», из Евангелия от Матфея (5:13). Это изречение Христа входит в Нагорную проповедь, внешние атрибуты которой многократно воспроизводятся Заратустрой. Для того, кто помнит, что ницшевский Заратустра живет в горах, спускается с гор, чтобы учить людей, и снова поднимается в горы, чтобы по мере восхождения сформулировать самые важные положения, вполне ясны параллели с ситуацией, в которой Христос обращает к людям свое слово: «Увидев народ, Он взошел на гору; и когда сел, приступили к Нему [392] ученики Его» (Мат. 5:1)540. Далее говорится о блаженстве, приуготованном кротким, милостивым и миротворцам. Они войдут в «царство небесное». Выражение «соль земли» помещает эту небесную награду в земной контекст, ибо за ней стоит призыв к тем, у кого «чистое сердце», сохранять силу для свершения добрых дел. Не менее важно и то, что данная формула дополняется следующей за этим формулой «Вы – свет мира» (Мат. 5:14), благодаря которой еще более отчетливо проявляется параллелизм между светом и смыслом.



13. Смысл земли

Совершенно очевидно, что формула «смысл земли» играет семантикой понятия смысла, которое, будучи приложимым, строго говоря, только к действиям, может быть отнесено вместе с тем ко всему, что мы представляем себе как средство или цель деятельности. Так, например, смысл той или иной обработки продуктов – в приготовлении пищи; благодаря этому и огонь, и плита, и посуда обретают свой смысл. Этот смысл, в свою очередь, может быть перенесен на все жизненные процессы и приложим даже к сопутствующим, в известной мере случайным событиям или вещам, которые были произведены ненамеренно. Так, например, говоря о фотосинтезе, мы не только полагаем, что можем дать ясное определение его смысла, но и наделяем смыслом все то, что способствует осуществлению этого процесса. Вот почему, наверное, было бы странно говорить просто о «смысле солнца». Подобное утверждение в его чистом виде, то есть такое утверждение, которое бы предполагало у солнца наличие некоего смысла, не зависящего от его влияния на земную жизнь (каковую мы ассоциируем со своими собственными действиями, подчиненными соответствующим целям), означало бы, что мы имеем дело с метафорическим языком. Некий «смысл солнца» есть только в поэзии.

То же самое относится и к смыслу земли. Ницше, судя по всему, прекрасно понимает это; только Заратустре позволяет он говорить о смысле земли. Он явно не забывает своей полемики [393] со всей телеологической мыслью. Смысл неотделим от назначения и, тем самым, от воли, хотя справедливости ради следует отметить, что он не менее тесно связан и с чувствами, а это значит — и со всеми телесными процессами. Систематика не самая сильная сторона критики Ницше и его собственных построений.

Однако это ничего не меняет в программном характере формулы, которая непосредственно связана с констатацией «смерти Бога» («Предисловие Заратустры», 2) и последующим возвещением прихода «сверхчеловека» («Предисловие Заратустры», 3) как спасительного средства: формула «смысл земли» служит для интеграции всех главных ожиданий в отношении человечества, которые оказываются в центре внимания позднего Ницше. Воля к власти, сверхчеловек, переоценка ценностей и вечное возвращение — все это оказывается связанным между собою, образуя единое целое, которое, в свою очередь, самым непосредственным образом связано с главным диагнозом Ницше, который он ставит обществу, — с нигилизмом.





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   35




База данных защищена авторским правом ©vossta.ru 2022
обратиться к администрации

    Главная страница